Рок. Короткий роман

5. Мегеры

Абсолютно чуждые тусовке элементы, являющиеся, иногда девушками кого-то из братков. Почти никогда не тусуются, но занимают места в общественной иерархии.

Как стать:

1. Обязательно хотеть выйти замуж за братка, перевоспитать его, вырвать из привычной среды.

Привилегии: им много раз прощают выходки из уважения к братку.

Побочные эффекты: если перегнешь палку, то браток ликвидирует тебя из своих фанатов.

б. Законная мегера (см. п. 5),

Мегера, которой удалось затащить братка в Загс.

Как стать: см. выше.

Привилегии:

1. Овладев братком, под разными предлогами не выпускать его из дома.

2. Отнимать без обсуждения у братка весь «нал» (он же «кэш», «колобашки», «лавэ» и т. д.), честно нажитый непосильным трудом.

Предлог — такой же, как и у нашего правительства: «Для твоего же блага».

Побочные эффекты: бегство братка куда глаза глядят, а иногда и дальше.

7. Золушки

Их приглашают, когда после трехдневного застолья кончилась чистая посуда. Условие — принести с собой бутылку. Золушка убирает помещение, моет тарелки, готовит, бегает за водкой, в общем, выполняет рутинную работу, покуда остальные продолжают веселиться. Золушками становятся только на добровольных началах, и только фанатичные поклонницы братков.

Как стать:

1. Истово поклоняться браткам.

2. Не ставшая сестренкой и вышедшая в тираж девушка, готовая на все, может превратиться в золушку.

Привилегии: золушек могут использовать как девушек, готовых на все, если таковых не удалось вызвонить вовремя. Главное — дождаться своего часа.

Побочные эффекты: мало общественного внимания.

8. Бессмысленные

Девушки, от которых ни ласки не дождешься, ни задушевного разговора. Обычно не являются единомышленниками. После нескольких приглашений в компанию выясняется, что девушка бессмысленная, о чем сообщается всем знакомым, во избежание последующего негативного опыта.

Как стать:

1. На любую «мужскую» тему разговора в компании реагировать болезненно.

2. Любить мажоров, и особенно их «бабло» («нал», «кэш», «колобашки» и т. д.).

3. Любить мажорские клубы.

Привилегии: можно кривляться сколько хочешь, пока тебя не раскусили.

Побочные эффекты: если захочешь вернуться в компанию — не возьмут.

Малыш

— Что это? — дочитав опус, ошарашенно спросила Лялька.

— Малыш наваял. Писатель он у нас. Начинающий. Рассказики, стишки. Песни опять же — группа-то его вирши исполняет. Ну и прижилось в компании, забавно ведь, а главное — все про вас — правда, — назидательно сообщил Митюха.

Лялька могла лишь молчать. Куда только наглость деревенская подевалась? Она боялась слово вымолвить, вдруг ляпнет «не то»?

— А где сейчас Малыш? — с напряжением выдавила она заветный вопрос.

— А хрен его знает! — последовал философский ответ. — Как пропьет с девками колобашки концертные, так и явится!

Вот в эту самую минуту Лялькино сознание перевернулось. От всего происходящего веяло какой-то дикой, первобытной свободой, разгулом, независимостью от каких-либо обязательств и обязанностей. Обожествление Малыша и его окружения произошло как-то само собой. Такая жизнь никак не вязалась с офисом Толяна Михальчика, а уж тем более с коммуналкой в городе Матюжки, где Лялька родилась и выросла, ежедневно ругаясь с соседями.

Работу Лялька бросила, просто не пошла больше туда — и все. Когда кончались деньги, нанималась на поденщину — мыть полы, благо это искусство мать вколотила в нее ремнем с малолетства. А в остальное время можно было околачиваться у Митюхи в различных компаниях, попивать предложенные напитки и ждать появления Малыша.

Ожидание не было скучным. Ребята, веселые и дружелюбные, приходили, уходили, пели, приносили курево, продукты и спиртное, да и подружки их в основном были девчонками покладистыми.

Мешала только противная Стаська, то и дело маячившая на горизонте. И была она здесь не последним человеком. Половина дружков сидела прочно у нее в долгах. Иной раз — недоумевали — откуда у чувихи столько денег? В карты не играет, да и не работает толком, так, тусуется, ну, в группе еще, басисткой. Да разве ж так заработаешь? Но — недолго раздумывали, занимая вновь по полтинничку да по соточке. Анастасия никому не отказывала. Она умела стребовать долги, когда приходило время.

Малыш появлялся и исчезал внезапно. Настроение его менялось непредсказуемо. Он мог часами играть на гитаре и что-то напевать себе под нос. В такие моменты лучше было и не подходить, непременно прогонит. А иной раз — по нескольку дней подряд развлекал всю компанию, водил на концерты, а с Лялькой гулял по городу и читал ей свои стихи.

Черствей, и станешь прочнее стали, На кой тебе чёрт вдаваться в детали? Будь толщей, непробиваемой крепостью, Никто не волен бороться с серостью! Покройся толстым слоем бетона, Не создавай из души — притона! Тебе ли не знать, как топчутся, обтирая Ноги об пол твоего рая? Ляг, притворись околевшим телом, Пускай норовят обвести тебя мелом! Раскрой в себе силы, не поднимаясь с пола, А что ещё нужно звезде рок-н-ролла? Если встанешь левее чуть, обрати внимание — Все кругом заняты лишь поиском сострадания! Ты же стань неприступным для понимания, Закрытым для голоса, взгляда, системы, влияния.

Ляльке было трудно разбираться в этих рифмах, она с детства стихов не понимала, но от близости Малыша дурела, и счастье захлестывало ее всю, целиком. Она готова была слушать что угодно, сколько угодно, только бы не прекращалась ночная прогулка — рука в руке.

Если Малыш отсутствовал или валился под стол (что случалось с ним частенько), то кавалеры Ляльку вниманием не обделяли. Вначале она сопротивлялась — Малыш строго запретил ей пробовать все то, что предложат «покурить» и «понюхать» в его отсутствие. Но ребята были такие хорошие! А любимый Малыш свой литр «не держал». И не раз вечерами и ночами ей приходилось любоваться на мирно храпящую его физиономию, под соблазнительный шёпоток его друзей. И потом — интересно же! Иной раз Митюха брал пластиковую бутылочку из-под лимонада. Потом обстоятельно прожигал в ней дыру сигаретой. Остальные молча следили за священнодействием. Затем появлялась баночка или коробочка с «главным». Малюсенькую лепешечку клали на кончик горящей папиросы и «вкуривали» дымок в бутыль. По очереди глубоко вдыхали через горлышко, зажав дыру пальцем… Задерживали дыхание до невозможности… И. Начинали радостно смеяться, произнося: «Хорошшш.» (на выдохе с кашлем). А что за кокетливая прелесть «паровозик»! Лялька извелась от зависти, глядя как Стася, с ловкостью и непринужденным изяществом, почти в поцелуе — со всеми, с каждым по очереди! Она вдыхала дымок с чужих губ, а папироса уже таяла в руках у последнего, бормочущего: «Ну, Стасенок, остаточки…» Стаська пробиралась между спящими, распихивая мужские тела, смеялась, устраивалась поудобнее, болтала, пока не заснет. И безразлично будто бы ей было, окаянной, с кем рядом уснет и с кем проснется….

Лялька не почувствовала перемены, произошедшей в ней с течением времени, проведенного в недрах Митюхиной квартиры. Она не отдавала себе отчета, что с каждым днем все меньше и меньше ей хочется выходить на улицу. Бермудский треугольник, черная дыра пространства — вот что такое была эта квартира. Движение людской суеты проходило через нее почти круглосуточно, но потом бесследно исчезало, скрывалось где-то извне, как будто в неведомых мирах, и оставалось каменное спокойствие стен, столетнее, уютное, не требующее движений и даже разговоров. Казалось, что это пространство парит в черной пустоте космоса и время в нем замедляется, вопреки законам всех точных наук. Ощущение это усиливалось ранними утрами, в тех редких случаях, когда гости успевали разойтись. Окна были плотно занавешены шторами, да и без них ни один лучик солнца не проникал в этот темный уголок двора-колодца. Здесь всегда был вечер, даже с утра, а это значит, что дела уже закончились и пора начинать развлекаться. А если никто веселья еще не принес, то можно и полежать и подождать, торопиться-то некуда. Может быть, потому и казался хозяин этой пещеры человеком без возраста. Те, кто знал его давно, утверждали, что он «был таким всегда», а некоторые шутили, что он «таким и родился». Невысокий, худой, вьющиеся волосы взлохмачены, вечно небритый и осунувшийся. Но взгляд его незабудково-детских глаз так мил и доброжелателен, казалось, ничто и никто не может вывести его из себя. Также как ничто и никто не может изменить внутренний статичный покой его квартиры. Зажатая в уголке губ сигарета — что бы он ни делал: читал стихи, играл на допотопном разбитом рояле или выпивал с друзьями. Он как будто был все время «под шафе», но никто не видел его спящим на столе, как это зачастую случалось с его приятелями, усугубившими возлияния. Его посещали самые немыслимые и несовместимые друг с другом люди и — оставались сидеть за одним столом, что в реальной жизни было никак невозможно. Митюха был в своей квартире центром некой мифической вселенной, узлом, главным звеном, вокруг которого бушевали страсти и безумное веселье, пьяные слезы и демонстративный суицид. Подобно рыбе в покойном центре вихревого смерча, он находился в некоем отрешенном от всего личном пространстве, и казалось, что бы ни происходило вокруг, ни один волосок не слетит с его взлохмаченной головы. Можно было себе представить, что лет через сто он так же будет открывать дверь, приветствовать новых друзей и утешать брошенных девчонок, чьи непутевые кавалеры будут храпеть тут же на полу.

Поговаривали, что хранит он не одну страшную тайну, да и у самого скелетов в шкафу хватает, но никто толком ничего не знал, да и зачем? Хороший он парень! И квартира его — всегда к нашим услугам!

Станислава

В иные вечера Стаська сидела за столом словно каменная. Ни слова не могла она произнести, а вокруг бушевало веселье. В такие минуты ей казалось, что взорвется она сейчас от невысказанного, от распирающего изнутри, от ржавой острой железки где-то в области сердца. Слезы наворачивались на глаза. И представлялось без прикрас все происходящее как бы извне, и становилось предельно ясно, как ей все это надоело. И вечное веселье братков, и водка эта, и Митюха, всегда невозмутимый и, казалось бы, непотопляемый. И бесконечные ляльки эти, золушки.

В такие дни она обычно молча выпивала, а потом исчезала незаметно. Просто выходила в коридор, одевалась и пулей вылетала из квартиры, в которой ей не хватало воздуха. Потом долго стояла и дышала, прислонившись к грязной дворовой стене. Стояла, пока свинцовая тяжесть не отпускала ее и слезы не иссякали. Потому что туда, куда ей нужно было идти, нельзя было приходить заплаканной. Слышно было, как в Митюхиной квартире гуляет народ. Стася медленно пересекала двор, потом быстрее, быстрее в подворотню, и — вот и следа ее не осталось.

Спохватывался о ней обычно один и тот же человек. И начинал тосковать и искать по всем комнатам, упорно, обыденно, безнадежно. Но только не тот, ради которого она сюда приходила.

Искал, однако, недолго. Не обнаружив в комнатах, вновь садился за стол, опрокидывал рюмку и затягивал какой-нибудь особо щемящий блюз. И все девчонки, затаив дыхание, вслушивались и думали, что это им, им!

Я зажигаю щелчком табак, кручёный в бумагу, В зрачках заблестевший восторг перетекает во влагу, Ты выше ступенькой сидела, и сонно чернело под веками, Прохлада голоса, хрип, как будто бы чуть с помехами. Истерики на пустом, обида, излитая в скверности, И страшно неловко мне от собственной верности, На руки ложилась тень, запястья двигались плавно, Я мирно храню теперь то, что уже неисправно.

Она меняла кожу. Этот процесс, закольцованный двухнедельной цикличностью, был мучителен и страшен, но необходим, как она сама считала, да, необходим. Потому что выбора нет и искупления нет тоже.

Она ставила пластинку с блюзом. Тягучим и печальным, как само превращение. Так было легче перейти из одной ипостаси в другую. ИпоСтаси. В том облике она будет не Стасей. Она будет Станиславой, польской принцессой, преследуемой трудными обстоятельствами. Смешно даже подумать, насколько это недалеко от третьей истины, третьего ее лица, неизвестного никому.

Она надевала белейшее белье тончайшего шелка, отороченное прованским кружевом.

Она надевала прозрачные и невесомые чулки французской работы.

Она надевала разноцветные платья, обтягивающие как кожа.

Она надевала золотые и бриллиантовые подвески, висюльки, бирюльки, брелочки, колечки.

Она красила лицо белым, а губы и ногти — красным. А иной раз — лицо — цветом золотистого песка, а губы и ногти — розовым.

Она надевала туфли на шпильках, увеличивая себя на одиннадцать сантиметров.

Она зачесывала свои короткие волосы назад, а челку — волной «тридцатых».

Она выбирала сумочки — под цвет ногтей и губ, а иногда под цвет туфель и шарфиков.

Она надевала на сердце замки, на душу — броню и выходила из дома. И осколки кривых зеркал несчастья мерцали в глубине ее зрачков, словно алмазы.

В иные вечера, особенно если не было в компании Стаськи, Малыш был вовсе невыносим. Часами сидел он в углу с гитарой, напевал там что-то и наигрывал, но никого к себе не подпускал. И сам ни к кому не обращался и даже к общему столу не подсаживался, а наливал себе стакан того, что попивали в этот момент остальные, и мрачно прихлебывал один. Никто его и не трогал, кроме Ляльки, которая упорно пыталась Малыша растормошить. Малыш терял терпение, огрызался. И в лучшем случае, быстро напившись, вырубался. Тогда уж Лялька находила утешение у его друзей, превращавшихся в одночасье в галантных кавалеров.

В тот день Малыш был особенно мрачен. Он долго писал что-то на обрывке листка, а потом сообщил компании:

— Вот, новая песня. «Фестиваль фобий» называется. — И, взяв гитару, запел:

Страшно думать и знать, отовсюду веет тревогой, Страшно к дому бежать босиком незнакомой дорогой. Страшно, что умирать старики не хотят, а нужно, Страшно вслух им читать по слогам: «Применять наружно». Жаль, что жизнь не спасти, можно только продлить немного, И куда-то идти, спотыкаясь, ногою о ногу. Я боюсь не узнать того, кем бы был ведом я. Я боюсь спускаться в метро, выходя из дома. Я невольно кого-то прошу: «Ну, не надо, не трогай, Пожалей меня, я ухожу со своею тревогой! Пожалей меня, мне не спастись, вот уже вечереет, Я боюсь, отпусти, отпусти… умоляю, скорее…» Страшно маму кричать, стоя в детстве зимой у порога, А теперь засыпать стало страшно без помощи бога. Я за близких боюсь из-за глупости чьей-то и злобы, Я боюсь наблюдать, как скребут небеса небоскрёбы. Страшно время считать, знать — осталось совсем немного. Страшно всех вспоминать, понимая, как одинок я. Просто стало страшней целоваться, до завтра прощаясь, До подъезда бежать я боюсь, домой возвращаясь. И как будто ведет кто-то за руку, сжавши запястье, Я боюсь умереть, не узнав, что такое счастье. Страшно, если зовут голоса тех, кого не забуду, Страшно им отвечать, что когда-нибудь тоже прибуду. Страшно хочется жить, никогда умирать не хотелось, Я мечтаю узнать, наконец, что есть воля и смелость. Страшно знать, что и где: где страшнее всего на планете, Страшно жить на Земле, страшно думать о «некой комете». Я боюсь не успеть, я боюсь опуститься ниже, Я так страшно боюсь разозлить кого-нибудь свыше. И всё дальше мой берег, от которого отплывал я, Я боюсь повернуть не туда и лишиться штурвала. Я боюсь представлять, что меня когда-то не станет, Я прошу: «Отпусти!» И не держат, и не отпускают, Я боюсь! Пожалей и сотри страх со всех поколений! Я, как в детстве, хочу испугаться разбитых коленей.

Компания дружно зааплодировала. А Ушастик ляпнул:

— Была б Стасендра, так басуху бы сразу организовала, было б ваще афигенно.

Малыш стал мрачнее тучи.

Митюха начал было:

— Ребят, такой анекдотец вспомнил сейчас.

Но тут, на беду, высунулась Лялька:

— Малыш, очень классно! Только как-то грустно! А может, веселенькое что-то сбацаешь? Кстати, без Стаси звучало лучше. — И она выразительно уставилась на Ушастика.

— Дура! — вдруг заорал Малыш. — Что ты в этом понимаешь! Держи при себе свое поганое мнение!

Лялька решила выдержать характер. Она поднялась и гордо выплыла из комнаты. Пусть осознают свою неправоту. Деньги у нее были, только утром получила за мытье соседской квартиры. Поэтому она мстительно решила не скидываться дружкам на выпивон, а пойти по магазинам и обновить гардеробчик. Вот тогда Малыш по-другому посмотрит на нее! И другие — тоже. Тем более что вкуса у нее побольше, чем у их задрипаной Стаськи, у которой и юбки-то приличной нет, только джинсы драные.

По счастью, знаменитая Митюхина квартира находилась практически в центре Города. Погодка радовала, стоял на удивление сухой и теплый ноябрь, улицы были ярко освещены, и Лялька медленно двигалась по тротуару, разглядывая разноцветные витрины. Мысленно прикидывая на себя шмотки, украшавшие безликие манекены, она размечталась не на шутку. Но постепенно эйфория стала оставлять ее. Видимо, это было связано с выветриванием спиртного, принятого ею до побега. Вдруг бросились в глаза ценники на вещах, никак не соответствующие той сумме, которая присутствовала в ее кошельке. Внезапно Лялька ощутила себя маленькой, плохо одетой, небрежно причесанной и кое-как накрашенной. И ужасно-ужасно одинокой. «Состояние резкого недопития», — пришло в голову расхожее Митюхино выражение. «Нужно дозаправиться», — это была вторая мысль, уже из лексикона Малыша. Повинуясь внутренним командам, Лялька завернула к ларьку и приобрела немедленно баночку дешевого цветного газированного напитка, щедро сдобренного спиртом.

Отхлебывая, она продолжила свой поход вдоль светящихся витрин. По ходу она отметила, что в руках каждого второго встречного тоже покоилась баночка с дешевой спиртосодержащей газировкой. Видимо, многие в Городе так боролись с состоянием бедности и одиночества. Но легче не становилось. Наоборот, из глубин сознания всплыло ощущение вселенской несправедливости. Особенно когда замаячили витрины дорогих ресторанов. Лялька застыла как вкопанная около входа в шикарную гостиницу. Пара детских книжек в ее родном доме все же была. И одна из них — «Сказки Андерсена» — Ляльке вспомнилась сейчас. «Я словно девочка со спичками», — пронеслось в ее голове. А тем временем у гостиничного ресторана притормозило шикарное черное авто, прямо как в зарубежных фильмах, швейцар подбежал распахнуть дверцу, и из машины выпорхнула молодая девушка невероятной красоты. Она улыбалась, обнажая идеально ровные зубы, и поправляла огромные темные очки, в которых, конечно же, не было никакой необходимости вечерним ноябрем. Обтягивающее короткое платье, плащик нараспашку, ажурные чулки, белые перчатки, а на плечах — роскошная белая лиса.

Лялька стояла как зачарованная, глядя на молодую принцессу, обласканную судьбой, и слезы непроизвольно струились по ее щекам. «Никогда, никогда мне не быть такой! Никогда не будет у меня ничего такого! Ну почему?!» — стучало в ее голове.

В ту же секунду из дверей ресторана вышел одетый с иголочки немолодой господин и, протянув обе руки девушке, радостно приветствовал ее. Парочка двинулась к гостеприимно распахнутым дверям отеля, но тут Ляльку кольнуло некое смутное чувство, и она непроизвольно дернулась следом. «Не может быть. Не может этого быть!» — отрицал подозрения внутренний голос.

— Эй, ты куда? — отвлек ее грубый окрик. — Сюда тебе нельзя, проваливай!

Швейцар, растопырив руки, преграждал путь.

— Да пошел ты! — буркнула Лялька. Она непременно должна была увидеть лицо той девушки, хотя предположения казались слишком нелепыми. Та — уродка, а эта — красавица! Но аргумент разбивался вдребезги о камень интуиции, которая Ляльку редко подводила.

Обогнув здание сбоку, Лялька приникла к огромным витринным стеклам ресторанного зала. По логике вещей, для чего бы парочка ни встретилась, они обязательно в первую очередь заглянут в ресторан. «Такие на газетке жрать не станут», — злобно подумала Лялька. «Ну а если — все-таки — она? Тогда — что ж такое делается? Там — на газетке, а тут.»

Размышления были прерваны появлением парочки. Усевшись за столик, мужчина отдавал распоряжения официанту. Девушка же, когда на нее не смотрели, выглядела печальной и усталой, горькие складочки пролегли у ярко накрашенных губ. Она нервно провела изящной рукой по коротким волосам, и камни на пальцах разноцветно полыхнули.

Болтая со спутником, девушка преображалась — ее лицо делалось беззаботным, она весело смеялась, слушая собеседника. Лялька не знала, сколько прошло времени, но парочка уже выпила аперитив, а официант начал накрывать стол к ужину, когда наконец-то девушка сняла темные очки. Лялька оцепенела. Лялька видела Стасю. Ту самую, угловатую неряшливую басистку. Сестру Малыша. «Ну и шлюха! — Восхищение боролось в Ляльке со злобой и завистью. — Надо же, как устроилась!»

И она опрометью бросилась назад, в Митюхину квартиру, с единственным желанием — открыть глаза этим пьяным дуракам на ту, которую они так превозносят!

Сухе

Дверь открыл сам Малыш. Веселый и ласковый. За два часа Лялькиного отсутствия в его настроении произошли разительные перемены. Удивительный был характер у Малыша — состояние его менялось по нескольку раз на день. Увидев Ляльку, он привлек ее к себе и, как ни в чем не бывало, повел в гостиную, откуда раздавался чей-то густой басок и общий смех.

Новый гость — его Лялька не видала раньше — обернулся и, привстав, вежливо представился: «Ми!» И протянул Ляльке руку. Которую она и пожала со словами: «Очень приятно, я — Ляля».