Минута молчания

Зигфрид Ленц

Минута молчания

Повесть

Посвящается Уле

«Со слезами на глазах опустились мы на скамью», пропел наш школьный хор перед началом траурной церемонии, и господин Блок, наш директор, прошел к украшенному траурным венком подиуму. Он шел медленно, едва взглянув на заполненный до отказа зал; перед портретом Стеллы, стоявшим на деревянной подставке перед подиумом, он задержался, выпрямился, может, только намеревался выпрямиться, а вместо этого глубоко склонился перед ним.

Он долго пребывал в этой позе, перед твоим портретом, Стелла, перехваченным наискосок черной гофрированной лентой, траурной лентой; пока он так стоял в поклоне, я смотрел на твое лицо, на твою спокойную снисходительную улыбку, которую мы, старшеклассники, знали по твоим урокам английского. Твои короткие черные волосы, я их гладил, твои светлые глаза, я их целовал на пляже Птичьего острова: я не мог не вспомнить об этом, и я вспоминал, как ты подбивала меня, чтобы я угадал твой возраст. Господин Блок говорил, глядя на твой портрет внизу, он назвал тебя милой, всеми уважаемой Стеллой Петерсен, он упомянул, что ты пять лет проработала в учительском коллективе гимназии имени Лессинга, что коллеги ценили тебя, а ученики любили. Господин Блок не забыл упомянуть и твою заслуживающую всяческого уважения деятельность в комиссии по школьным учебникам и, наконец, вспомнил, что ты была чрезвычайно веселым человеком: «Кто принимал участие в школьных экскурсиях с ней, долго еще потом рассказывал о ее внезапных фантазиях, о том настроении, которое царило среди учеников, о чувстве солидарности быть школьником гимназии имени Лессинга; она вызывала в них эту гордость, это чувство единения».

Послышался свист, предупреждающий сигнал со стороны окон, оттуда, где стояли наши малыши, четвероклассники, не прекращавшие обмениваться мнениями, они вели свои разговоры о том, что их интересовало. Они сбивались в кучки, толкались, хотели что-то показать друг другу; классный руководитель тщетно пытался навести порядок. До чего же ты была хороша на фото, зеленый свитерок был мне знаком, и шелковая косынка с якоречками тоже, она была на тебе и тогда, на берегу Птичьего острова, куда нас занесло во время грозы.

После директора полагалось выступить с речью одному из учеников, сначала они все указывали на меня, вероятно, потому, что я был спикером класса, но я отказался, я знал, что не смогу этого сделать после всего того, что произошло. Так как я отказался говорить, вызвался Георг Бизанц, он попросил сказать несколько слов о фрау Петерсен, Георг всегда был ее любимым учеником, его сочинения всегда удостаивались ее самой высшей похвалы. Что ты думала, Стелла, когда слушала его отчет о поездке класса, об этой экскурсии на северофризский остров, где старый фонарщик с маяка рассказывал нам о своей работе и где мы, по щиколотку в илистой грязи, ловили руками рыбешку на мелководье, взвизгивая от удовольствия. Георг, кстати, не забыл упомянуть твои измазанные илом ноги и то, как ты высоко задрала юбку, когда нащупала ногами камбалу. И вечер в домике паромщика он тоже не забыл. Когда расхваливал жареную камбалу, он говорил это для нас всех, и я во всем был согласен с ним и тогда, когда он восторженно вспоминал вечер и моряцкие шанты.[1]

Мы все тогда подпевали, мы ведь знали и шотландскую My Bonnie и Мы приплыли к Мадагаскару и другие шанты. Я выпил две кружки пива, и, к моему удивлению, Стелла тоже пила пиво. Иногда мне казалось, ты такая же, как мы, одна из учениц, радуешься тому же, чему и мы, ты весело смеялась, когда кто-то из наших понадевал на чучела морских птиц, стоявших повсюду, бумажные колпачки, которые он так искусно складывал. «Нас всех, дорогие коллеги, очень порадовало, что двое наших учеников получили оксфордскую стипендию, — сказал директор и, чтобы подчеркнуть значение этого, кивнул портрету Стеллы и тихо повторил: — Оксфордскую стипендию». Словно это высказывание могло быть понято как-то иначе, неожиданно раздалось всхлипывание, мужчина, всхлипывавший и прикрывавший рот рукой, был господин Куглер, наш воспитатель по искусству, мы часто видели их, как они вместе шли домой, Стелла и он. Иногда она даже брала его под руку, и поскольку он был намного выше нее, порой казалось, он тащит ее за собой. Кое-кто из учеников подтолкнул друг друга, чтобы обратить внимание на всхлипывающего учителя, а двое четвероклассников с большим трудом удержались, чтобы не захихикать, но подавили в себе это желание.

Его не было среди любопытствующих зрителей, когда мы сооружали волнорез, господин Куглер путешествовал на своем паруснике вокруг датских островов. Среди добровольных зрителей, недостатка в которых не было ни одного дня, мне бросился в глаза высокий мужчина, худоба которого вызвала мою озабоченность. Ведь большинство зрителей были курортниками.

Они приходили, некоторые из них в купальниках, на пляж из отеля У моря, взбирались на мол и брели по изломанной дуге до оконечности мола, где отыскивали себе местечко возле мигающего маяка или на огромных валунах. Наша черная, щербатая, предназначенная для транспортировки камней баржа стояла у самого входа в Пастушью бухту. Удерживаемая двумя якорями и доверху загруженная каменными глыбами, покрытыми илом и водорослями, которые мы выбирали, чтобы расширить волнорез и надстроить его, одним словом, починить мол, на котором зимние штормы оставили свои следы, выбив кое-где целые куски. Умеренный северо-восточный ветер обещал стабильную летнюю погоду.

По знаку моего отца Фредерик, его рабочий, отвел в сторону стрелу, опустил грейфер, направив металлические зубцы на камень, крепко обхватил его, и, когда канатная лебедка заработала, колосс рывками стал подниматься из пакгауза, слегка раскачиваясь на весу, он перемахнул через край баржи, и все зрители с напряжением смотрели на нас; кто-то из них схватился за фотоаппарат. Мой отец опять подал знак рукой, металлическая пасть разжалась, грейфер выпустил глыбу и там, где она упала, поднялся мощный всплеск воды, с бурлящим шумом вскинулись вверх волны, вновь опрокинулись и медленно разошлись.

Я нацепил прозрачный защитный щиток из органического стекла и спустился рядом с бортом под воду, чтобы оценить, как легли камни, но мне пришлось ждать, пока легкое течение воды не отнесло облако из ила и песка, а когда муть осела, я увидел, что каменная глыба легла как надо. Она накрыла собой поперек остальные камни, но между ними виднелись щели и просветы, словно специально оставленные для сбегающей воды от промывных волн. На вопросительный взгляд отца я ответил успокаивающе: все лежит как надо, как того требует волнорез. Я вскарабкался на борт, и Фредерик протянул мне пачку сигарет и поднес зажигалку.

Прежде чем снова опустить грейфер на груду камней, он обратил мое внимание на публику: «Вон там, Кристиан, девушка в зеленом купальнике, с пляжной сумкой в руке, мне кажется, она помахала тебе». Я тотчас же узнал ее, по прическе, по широкоскулому лицу я узнал Стеллу Петерсен, мою учительницу английского в гимназии Лессинга. «Ты ее знаешь?» — спросил Фредерик. «Она моя учительница английского», — сказал я, а Фредерик отреагировал недоверчиво: «Вот эта? Да у нее вид школьницы». «Ты заблуждаешься, — сказал я, — она определенно на несколько лет старше».

Тогда, Стелла, я сразу узнал тебя и вспомнил еще наш последний разговор перед летними каникулами, твое предупреждение и твое напутствие: «Если вы хотите сохранить свою оценку, Кристиан, вы должны кое-что для этого сделать; прочтите The Adventures of Huck Finn[2] и Animal Farm.[3] После летних каникул мы займемся этими книгами на уроках». Фредерик поинтересовался, хорошо ли мы ладим друг с другом, я и моя учительница, и я ответил: «Могло бы быть и лучше».

С каким интересом Фредерик следил за ней, пристраивая свой грейфер на большую черную глыбу, он поднял ее в воздух, дал какой-то миг покачаться над пустым пакгаузом, но не смог удержать ее, огромный камень выскользнул из цепкой пасти и грохнулся на жестяное дно баржи, да с такой силой, что посудина задрожала. Стелла что-то крикнула нам, помахала, давая жестами понять, что хочет прийти к нам на баржу, и тогда я придвинул узкий трап, перекинул его через борт и нашел внизу у мола плоский камень, на который надежно поставил его. Без всякого страха, решительно поднялась она на трап, качнулась несколько раз, или мне так показалось, я протянул ей руку и помог взойти на борт. Мой отец не выразил никакой радости по поводу появления незнакомки, он медленно подошел к ней, не глядя на нее, с вызовом и в ожидании объяснений, и когда я представил им гостью — «Моя учительница, преподавательница английского, фрау Петерсен», — он сказал: «Здесь особенно не на что смотреть», и протянул после этого ей руку и с улыбкой спросил: «Надеюсь, Кристиан не доставляет вам особых хлопот?»

Прежде чем ответить, она испытующе посмотрела на меня, так, словно не была уверена в своей оценке, но потом сказала ровным, почти безразличным тоном: «Кристиан ведет себя хорошо». Мой отец только кивнул, ничего другого он и не ожидал; со свойственным ему любопытством он тут же спросил, приехала ли она на морской праздник, ведь морской праздник в Пастушьей бухте всегда привлекает много людей, но Стелла покачала головой: друзья путешествуют на яхте, в Пастушьей бухте они заберут ее на днях к себе на борт.

«Прекрасное место, — сказал мой отец, — многие яхтсмены очень ценят его».

Первый, кто в этот день прошел над нашим надстроенным волнорезом, был маленький, возвращавшийся домой рыболовный катер, он уверенно проскользнул к входу в бухту, рыбак заглушил мотор и причалил возле нас, а когда мой отец спросил его про улов, он показал на плоский ящик с мелкой треской и скумбрией. Жалкий улов, которого едва хватит, чтобы оплатить дизельное топливо, слишком мало камбалы, совсем немного угря, а возле Птичьего острова ему в сети угодила еще и торпеда, учебная торпеда, спасательная служба забрала ее себе. Он посмотрел на груду наших камней, потом на свой улов и сказал приветливым тоном: «Вот у тебя все ладится, Вильгельм, что тебе надо, то ты и выуживаешь, камни не уплывают, лежат на своем месте, на них можно положиться». Отец купил у него несколько рыбин, обещал заплатить потом и, повернувшись к Стелле, сказал: «На воде, в открытой лодке, нельзя заниматься бизнесом, таков порядок». После того как рыбак отплыл, мой отец распорядился, чтобы Фредерик раздал всем кружки и налил чаю. Стелла тоже получила кружку, от рома, который Фредерик хотел подлить ей в чай, она отказалась; сам он налил себе изрядную порцию, так что мой отец вынужден был предостеречь его.

Последние камни из нашего запаса Фредерик поднимал очень медленно, он поворачивал стрелу так, чтобы камень двигался над самой поверхностью воды, и там, где мы наращивали волнорез, он опускал его, не давая ему упасть, опускал медленно и довольно кивал, когда вода накрывала камень, смыкаясь над ним.

Ты, Стелла, не могла оторвать глаз от огромных камней, ты спросила, как долго они пролежали на морском дне, как мы их нашли, как подняли на баржу, в некоторых из них ты видела живые существа, которые, окаменев, обрели вечность. «Долго вы их искали?»

«Ловец камней знает, где его ждет добыча, — сказал я, — моему отцу известны целые подводные поля и искусственные рифы, возникшие сотни лет назад, там он и выпытывает у природы ее тайны. Карта, на которой обозначены богатейшие каменные угодья, у него в голове».

«Такие каменные поля, — сказала Стелла, — мне хотелось бы разок увидеть».

Ее позвали, один из местных юношей протиснулся сквозь зрителей и окликнул ее, и так как она, судя по всему, не поняла его, он нырнул с мола в воду и несколькими взмахами рук доплыл кролем до баржи. Он с легкостью взобрался по веревочной лестнице наверх. Нас он словно не замечал, а сразу обратился к Стелле и сообщил ей то, что ему поручили: телефон, в отеле ей звонили по телефону, ей надо быть там, когда снова позвонят. И, желая придать больше значения своему поручению, он добавил: «Я должен вас туда доставить».

Это был Свен, всегда веселый Свен, парнишка с веснушками, лучший пловец, какого я только видел. Меня нисколько не удивило, что он показывал на отель, на длинный деревянный мост, предлагая Стелле доплыть с ним туда, и не только это: он предложил ей плыть наперегонки. Стелла так обрадовалась, что притянула его к себе, но предложение Свена отклонила. «В другой раз, — сказала она, — обещаю тебе, в другой раз непременно». Не прося его ни о чем, она подтянула нашу надувную лодку, привязанную сзади баржи на длинной веревке, изъявив полную готовность, чтобы он отвез ее к мосту.

Свен спустился за ней в лодку, сел рядом и положил, как ни в чем не бывало, свою руку ей на плечо. Подвесной мотор постукивал без перебоев; на полном ходу лодки Стелла опустила руку за борт. Она ни слова не сказала, когда Свен зачерпнул полную горсть воды и плеснул ей на спину.

Причалить к мосту возможности не было, поскольку повсюду стояли швертботы; их регата должна была стать кульминацией морского праздника. Мы просто сразу подошли к берегу, и Свен выпрыгнул и пошел впереди нас к отелю, с усердием успешного посыльного.

Кельнеры выносили столы и стулья, тележка с напитками маневрировала к растрепанной ветрами сосне. Поперек песчаной площадки были натянуты между штангами провода, на которых раскачивались цветные лампочки. Небольшой насыпной холмик предназначался для капеллы музыкантов. На выброшенных на берег плавучих морских знаках, имевших защитную окраску, сидели старики, они почти не разговаривали друг с другом, а только смотрели на приготовления к празднику и вспоминали, очевидно, все прошлые празднества. Никто из них не ответил на мое приветствие.

Так как Стелла не возвращалась, я пошел в отель.

Человек в ливрее у входа не мог или не хотел мне сказать большего, кроме как, что фрау Петерсен поговорила по телефону и ушла после этого в свой номер. Она пожелала, чтобы ее не беспокоили.

Я вернулся на баржу один, где меня уже ждали и тут же отправили вниз под воду проверить, как легли камни. Кое-что пришлось подправить, но не так много. Я направлял грейфер то на один, то на другой камень, давал сигнал Фредерику, в каком направлении следует двигать стрелу и где опустить грейфер, только один раз, когда я увидел, как надо мной проплывает в зубцах грейфера валун, я не подал сигнала, а быстренько нашел надежное укрытие. Этот валун так и не нашел предопределенного для него места — вместо того, чтобы лечь сверху и накрыть, как того хотел мой отец, волнорез, он свалился вбок, перевернулся, на дно не попал, а угодил меж двух таких же огромных черных камней, где его намертво заклинило. И теперь Фредерик и мой отец изучали плоды своего труда, а когда один из них показал на берег и спросил: «Что ты по этому поводу думаешь?», другой ответил: «Как тогда, такого больше не будет». Пять лет назад он играл на таком же морском празднике, как вдруг внезапная темнота накрыла пляж, морской вал разрушил все декорации и выбросил лодчонки из бухты на пирс.

Я направил бинокль Фредерика на отель и кафе на берегу и нисколько не удивился, увидев за некоторыми столиками гостей отеля. А в одном из окон светло-зеленой гостиницы Стеллу, она все еще была в своем купальнике. Она разговаривала по телефону; сидела на подоконнике и говорила в трубку и смотрела при этом на нашу бухту, погрузившуюся в вечернюю тишину; на легких волнах уже покачивались чайки.

Один раз Стелла вскочила, проделала по комнате несколько шагов, явных шагов протеста и разочарования, вернулась потом на прежнее место, и я увидел, как она отстранила от уха трубку, словно не хотела дольше слушать то, что ей там, очевидно, внушали. Неожиданно она вдруг положила трубку, в задумчивости посидела какое-то время, взяла книгу и попыталась читать. То, как ты сидела и якобы читала, заставило меня вспомнить одну из наших картин у окна, приглашавшую зрителя посмотреть поверх изображения и предаться догадкам и предположениям.

Я не сводил с тебя бинокля, пока Фредерик не толкнул меня и не повторил того, что пробурчал себе под нос мой отец: на сегодня рабочий день окончен.

То, что во время траурной церемонии будет говорить господин Куглер, никак не предвиделось, но он вдруг неожиданно вырос перед подиумом, склонился перед фотографией Стеллы и долго смотрел на нее, словно хотел вызвать ее появление перед нами. Он приложил к лицу несколько раз свой белоснежный платок, сглотнул слюну и потом обратился к тебе, выразив жестом беспомощность: «Зачем, Стелла, — спросил он, — зачем это должно было случиться?» Я не удивился, что он обратился к ней на «ты», что он с искренним потрясением спросил: «Неужели для тебя не было никакого другого выхода?» Ни наш директор, ни присутствовавшие учителя не выразили своего удивления по поводу этой неожиданной доверительности в обращении к тебе, их лица по-прежнему хранили безликое выражение скорби.

Я невольно вспомнил наш морской праздник, капеллу из трех музыкантов, старавшихся изобразить веселую бодрящую музыку, я так и видел перед собой местную публику, в полной нерешительности собравшуюся на берегу, любопытствуя и с напряжением ожидая, что получится из этого праздника.

Парни с соседнего острова спустились сюда через небольшой светлый парк, прошли по песчаному берегу, сначала только лишь для того, чтобы узнать, кто появился, а кого нет, и после вялого приветствия устремились к свободным столикам, поманив к себе кельнера. Все заказывали пиво, яблочный сок, а за столиком, где сидели трое парней такелажников, что-то еще легкое на закуску. Я нашел свободное место рядом с пожилым мужчиной, который, задремав, уткнулся носом в кружку с пивом, где медленно оседала пена. Как же он обрадовался, когда я подтвердил ему, что я действительно сын Вильгельма, добытчика камней со дна морского, — остальное его вообще не интересовало. А я вдруг почувствовал у себя на спине руку, услышал сдержанное хихиканье, рука не прекращала нежно поглаживать меня, словно хотела выяснить, когда же ее наконец заметят. Я резко обернулся и схватил руку, это была Соня, дочка наших соседей. Она изворачивалась, изгибалась, но я крепко держал ее, и она тотчас же успокоилась, как только я похвалил ее платье с рисунком из божьих коровок в полете и еще маленький венок из маргариток у нее на голове. «А ты пойдешь танцевать, Кристиан?» — спросила она. «Возможно», — ответил я. «И со мной тоже?» — опять спросила она. «А почему бы и нет?» — сказал я. Она сообщила мне по секрету, что ее отец придет на праздник со своей острогой для ловли угрей, она у него с пятью зубцами, пусть люди думают, что он настоящий бог морей.

Когда Стелла появилась в дверях отеля и стала медленно спускаться по ступенькам к кафе на берегу, за некоторыми столиками стихли разговоры, такелажники повернули, как по команде, головы, а музыканты, будто появление Стеллы было для них условным сигналом, заиграли La Paloma. У меня не было необходимости махать ей, она и так сразу направилась к нам, я принес ей стул и предоставил им с Соней возможность познакомиться друг с другом без моего участия.

Соня пила сок маленькими глоточками; внизу на берегу разожгли костер, огонь в нем поддерживали ее друзья выловленными из воды досками — не самые сухие дрова потрескивали не хуже настоящих и рассыпали время от времени яркие пучки искр, — она не выдержала и бросила нас, побежав к костру; Соня принялась таскать сучья и обломки ящиков. «Ваша соседка?» — спросила Стелла. «Да, моя маленькая соседка, — сказал я, — наши отцы работают вместе, оба добывают со дна моря камни». Я вспомнил, что Стелла выразила желание увидеть эти подводные каменные поля, и спросил ее, когда мы сможем поехать посмотреть на них. «В любое время», — сказала она. Мы договорились на следующее воскресенье.

Электрические лампочки погасли, но потом вспыхнули снова, еще раз погасли и через мгновение осветили место, предназначенное для танцев. Эта игра с миганием лампочек была сигналом, а может, призывом опробовать хорошо утрамбованную танцевальную площадку. И едва только появились две первые пары танцующих, как меня обхватили две тоненькие ручонки, и около самого моего уха Соня прошептала: «Давай, Кристиан, ты обещал». Какой она была легкой в танце, какой гибкой и как старалась, подпрыгивая, поймать мой шаг. Ее маленькое личико было серьезным. Когда мы в танце проходили мимо нашего столика, она махала Стелле, и Стелла сопровождала наш танец самыми признательными взглядами. В какой-то момент Соня отказалась приблизиться к нашему столику, она осталась одна на площадке и принялась танцевать в одиночестве, раскованно и самозабвенно, так что такелажники, пришедшие на праздник из своего морского училища с соседнего острова, стали ей аплодировать. Однако она, судя по всему, не очень осталась довольна своим танцем, вероятно, думала, что ей еще надо кое-чему поучиться, подглядеть у нас, потому что когда я танцевал со Стеллой, она присела на корточки и внимательно следила за нами, считала наши шаги, старалась запомнить все вращения, иногда вскакивала и повторяла наши движения — как мы сходились, как расходились. Она ждала, ждала того, когда закончится мой танец со Стеллой, она то и дело давала мне понять свое нетерпение, стучала ладошкой по полу или писала что-то по воздуху, что означало сигнал расставания. Но мы, Стелла и я, расставаться не хотели, и только когда заметили, что Соня всхлипывает, мы взяли ее за руку и вернулись за наш столик, Стелла усадила ее к себе на колени и стала утешать обещанием непременно потанцевать с ней.

Капелла музыкантов устроила перерыв, и тогда как по команде поднялись такелажники и выстроились на танцплощадке в ряд, подчиняясь свистку боцмана. Один из них размотал канат, да так, что каждый в строю мог за него ухватиться. Какой-то миг они стояли неподвижно, потом согнулись, наклонившись друг к другу, их ноги уперлись в пол, казалось, они прилагают огромные усилия, чтобы поднять в воздух большую тяжесть. И только когда они запели, стало понятно, что таковы правила игры, это было глухое, сумрачное пение, ритмично подгонявшее их, они собирались с силами, концентрировались, и невольно создавалось впечатление того, что они изображают на сцене — поднимают паруса, тяжелую грот-мачту. Исполнив этот номер, они изобразили полное изнеможение, образовали круг и спели два известных шанта, наши люди из Пастушьей бухты охотно подпевали этим морским куплетам. Кельнеры принесли такелажникам пиво, его спонсировал для них какой-то неизвестный.

Как и на каждом морском празднике, у нас тоже появился местный морской повелитель, морское чудище. Сонин отец вышел из моря, держа в руке свою острогу на угрей, рубашка и штаны прилипли к телу, а его чело было украшено морскими водорослями. Его встретили аплодисментами, с притворным почтением. Когда он воткнул острогу, которую нес как скипетр, в землю, дети кинулись к своим родителям. Издавая грозное бормотание, он сурово оглядывал присутствующих, и я знал: сейчас он ищет ее, он ищет ту девушку, которую назовет морской девой, и вот он уже начал обходить своими шаркающими ногами столики, улыбался, гладил по волосам, изучающе смотрел, кланялся, выражая сожаление, что так никого и не выбрал. Мимо нашего столика он сначала просто прошел, но на танцплощадке внезапно повернулся, пристально взглянул, хлопнул себя по лбу, поспешно вернулся назад и склонился перед Стеллой. Потом предложил ей свою руку. И повел ее к танцплощадке, причем так, словно хотел выставить напоказ или получить одобрение своего выбора. А ты, Стелла, с радостью подчинилась ему: когда он обхватил тебя за бедра и закружил в танце, а потом взял часть водорослей со своей головы и возложил их на твою, наклонил ее и поцеловал тебя в лоб — ты была согласна на все, и тебе было весело. Только когда он повел тебя к берегу, чтобы увести под воду, ты заупрямилась и радостно посмотрела на Соню, а та подбежала к тебе и прижалась всем телом.

Соня утащила Стеллу к нашему столику, и после того как я заказал кока-колу и кока-колу с ромом, Соня спросила то, о чем ей, очевидно, очень хотелось знать: есть ли у Стеллы муж и почему его нет здесь и правда ли, что она учительница — Кристиан сказал ей об этом, когда они танцевали, — и строгая ли она; а еще ей хотелось знать, нравятся ли Стелле жители Пастушьей бухты. Стелла терпеливо отвечала на ее вопросы, даже на тот, переведут ли меня в следующий класс. Она сказала: «Кристиан справится с этим, если будет стараться, он многого тогда добьется». Когда Соня заявила в ответ: «Кристиан мой друг», Стелла погладила ее по головке, притом с такой нежностью, которая тронула меня.

Когда капелла заиграла модный хит Spanish Eyes, кое-кто из такелажников решился выйти на танцплощадку, а здоровенный грузный блондин, который везде в нашем ближайшем окружении получил отказ, нетвердыми шагами приблизился к нашему столику, изобразил что-то вроде поклона и пригласил Стеллу на танец. Его качало, и он ухватился за крышку стола. Стелла покачала головой и тихо сказала: «Не сегодня», а парень в ответ выпрямился и злобно уставился на нее, сузив глаза, его губы задрожали; лицо мгновенно приобрело враждебный вид. Он произнес: «Не с нами, а?» Я хотел встать, но он прижал меня к стулу, положив свою тяжелую руку мне на плечо. Я посмотрел на его голые пальцы на ногах, собрался было поднять ногу, но тут вскочила Стелла, вытянула руку в сторону его дружков и сказала: «Ступайте к ним, там вас ждут», и парень сник, надул щеки и, пренебрежительно махнув рукой, заковылял в их сторону. Стелла села и отпила глоток, бокал в ее руке дрожал; она улыбнулась, казалось, она сама была удивлена результатом своего отказа, возможно даже, ее развеселил собственный бравый поступок. Но неожиданно она встала и распрощалась, слегка попрощавшись с Соней, и направилась к отелю, уверенная, что я последую за ней. У регистрационной стойки она взяла ключ от своего номера. Она ничего не объясняла. Под конец она сказала: «Я радуюсь предстоящему воскресенью, Кристиан».

Оба юноши, с опозданием вошедшие в зал, наверняка были учениками из автошколы, не исключено, что они опоздали на автобус, а может, сам автобус задерживался, они внезапно выросли у входа, два пепельно-русых паренька в чистеньких рубашечках, у каждого в руке по букетику меленьких цветочков. С каким пиететом они протискивались вперед. Если кто-то смотрел на них осуждающим взглядом, они прикладывали палец к губам или извинялись миролюбивым жестом. Один из них был Оле Нихус, ставший победителем регаты на нашем морском празднике, Оле, эта тихая приветливая клецка, про которого никто даже подумать не мог, что именно он одержит победу. Они положили свои букетики к фотографии Стеллы, поклонились ей и смешались, пятясь задом, с участниками школьного хора, у Оле был такой довольный вид, словно он здесь выиграл еще один приз.

Когда он садился в свой «дредноут», это выглядело так, что он не доберется даже до линии старта — его сколоченная из досочек ящика посудина качалась на воде, кренилась на бок, чуть ли не зачерпывала воду. По сравнению с другими юными яхтсменами, Оле испытывал затруднение отойти от деревянного моста, к которому были пришвартованы все лодки. К началу регаты ветер набрал силу. Наша Катарина, старый прогулочный катер, которым отец разрешил мне управлять, уже приготовился к началу регаты, жюри соревнований, трое одетых в белое мужчин, у каждого морской бинокль на груди, поднялись на катер, и прежде чем мы отчалили, на мосту появилась Стелла, поверх зеленого купальника на ней было теперь еще ее пляжное платье. С наигранной официальностью она попросила у меня разрешения наблюдать регату с нашей Катарины, я помог ей сесть на высокое сиденье позади штурвала. Желтые и коричневые и черные, как пираты: в таком виде вышла в море со старта легкая армада разношерстных парусников, ветер сотрясал их, доставляя яхтсменам немалые заботы. Один из членов жюри выпустил сигнальную ракету, она рассыпала искры, прежде чем упала в море, с шумом поднялись качавшиеся на волнах птицы, описали свои круги и вновь опустились, все так же шумно, на прежнее место. Внезапные удары ветра обрушились на паруса, и было нелегко придерживаться курса на поворотный бакен, иногда паруса хлопали так сильно, что, казалось, на море слышна пальба.

Нет, ровным и непрерывным скольжением это никак нельзя было назвать, как и мирным соревнованием — ветер не был одинаково милостив ко всем парусникам; для одних все кончалось уже у первого бакена, например, для Георга Бизанца, любимчика Стеллы, который поздно заметил навигационный знак, врезался в бакен, парус затрепыхался, мачта опрокинулась, и парусник, похожий на корыто, перевернулся — не то, чтобы драматически, по-своему как-то спокойно и деловито.

Георг вынырнул из-под паруса, распластавшегося по воде, ухватился за мачту и попытался поднять парус, ловко упираясь корпусом в свою посудину, но ему не удалось справиться с задуманным. Он не преуспел. Я направил Катарину к месту аварии; словно желая помочь мне, Стелла положила свою руку на мою, державшую штурвал, и, наклонившись ко мне, сказала: «Ближе, Кристиан, мы должны подойти поближе». Георг оставил попытки поднять парус, ушел на какой-то миг под воду, потом выплыл на поверхность и вскинул обе руки вверх, один из членов жюри освободил от креплений красно-белый спасательный круг и кинул его Георгу, круг упал на парус и остался там, покачиваясь, лежать. Пытаясь схватить его, Георг ушел под парус. Наша Катарина легонько вращалась на воде при выключенном моторе, члены жюри делали различные предположения, а Стелла решила действовать по своему усмотрению. Ты скинула пляжное платьице, подтянула канат швартового барабана на задней палубе и протянула конец мне: «Давай, Кристиан, обвяжи меня покрепче». Она стояла передо мной с растопыренными руками и смотрела призывно на меня, я обмотал канат вокруг ее бедер, подтянул ее тело к себе, Стелла положила обе руки мне на плечи, я попытался ее обнять, казалось, я понял по ее взгляду, что она ждала этого, но один из членов жюри закричал: «Давай, скорее к трапу, не медли!» Я повел тебя, рука в руке, к забортному трапу, где ты сразу спустилась на воду, нырнула разок и потом, пока я разматывал канат, быстро поплыла к Георгу кролем. Как решительно она освободилась от него, когда он выпрыгнул наверх, уцепился за нее и обхватил обеими руками. Георг готов был утащить ее вместе с собой под растянутый на воде парус, но два удара по шее и один по затылку ослабили его хватку; он выпустил Стеллу из рук. Стелла схватила его за воротник и подала мне сигнал, я стал тянуть канат на себя, крепко держа его и постоянно перебирая руками. Я подтянул их к трапу так близко, что мы смогли поднять Георга на борт. Стелла поплыла назад к паруснику и привязала канат к банке, достаточно крепко, чтобы парусник можно было тащить на буксире.

Председатель жюри парусной регаты — в Пастушьей бухте все знали этого бородатого человека, державшего на берегу всю торговлю корабельной снастью в своих руках, — выразил Стелле признание и похвалил ее за умелые действия при спасении Георга.

Там, где стояли малыши, вдоль окон по фасаду, усилилось беспокойство, господин Пинаппель, наш учитель музыки, вышел вперед и встал перед школьным хором, но по знаку господина Блока опять отошел назад. Господин Блок склонил голову набок, закрыл на момент глаза, потом обвел взглядом собравшихся школьников и призвал их спокойным голосом вспомнить нашу фрау Петерсен, чтобы она навсегда осталась в их памяти. Опустив голову, он смотрел на твою фотографию, Стелла; и большинство из наших тоже опустили головы, еще никогда в этом зале не было такой тишины, всех охватило молчание. И в этой тишине я слышал удар весла.

Подвесной мотор шлюпки вышел из строя, и мы взяли нашу двойку, чтобы поплыть к подводным каменным полям; Стелла настояла на том, что будет грести сама. Она удивительно равномерно поднимала и опускала весла; сидя босиком, она упиралась ногой в дно, ее гладкие ляжки слегка загорели на солнце. Я подавал ей команду, как пройти мимо Птичьего острова, удивляясь ее выдержке, я восхищался ею, когда она далеко откидывалась назад и разводила в стороны весла; сразу за Птичьим островом налетел сильный порыв ветра, она ловко справилась и с этим, но все же не смогла препятствовать тому, чтобы нашу двойку не отбросило назад, к берегу, и мы не наскочили на пень с торчащими кверху корнями.

Мы никак не могли от него освободиться; даже когда я попытался оттолкнуться веслом, из этого все равно ничего не вышло. Пришлось выходить из лодки. Вода доходила нам до колен, мы выбрались на берег, Стелла держала свою пляжную сумку над головой. Она смеялась, наша неудача развеселила ее. Ты всегда легко смеялась, и в классе тоже, во время урока, особые ошибки развлекали ее, она расслаблялась и давала нам возможность подумать, к каким смешным или чреватым неприятностями последствиям могут привести такие ошибки при переводе. Ветер усилился, пошел дождь. «Ну что теперь, Кристиан?» — спросила она. «Давай…» — «В другой раз, — сказала она, — к камням поплывем в другой раз».

Я знал на острове про камышовую хижину, покрытую жестью, одного старика орнитолога, проведшего здесь не одно лето. Дверь перекосилась, на железной печурке стояла кастрюля и алюминиевая кружка, на сколоченном из досок топчане лежал матрас, набитый морской травой. Стелла села на топчан, закурила и принялась разглядывать хижину, шкафчик, выщербленный стол, висевшие на стене резиновые сапоги в заплатках. Все, что она видела, забавляло ее. Она сказала: «Нас здесь хоть найдут?» — «Наверняка, — сказал я, — они будут нас искать, обнаружат сначала лодку и доставят нас домой, на Катарине». Дождь усилился, барабанил по жестяной крыше, я собрал остатки дров и разжег в печурке огонь, Стелла тихонько мурлыкала, это была незнакомая мелодия, она напевала ее для себя, без всякого умысла, во всяком случае не для того, чтобы я ее слушал. Над морем, вдали от нас, сверкали молнии, я все время выглядывал в надежде увидеть огни Катарины, но во мраке непогоды над водой ничего не светило. Я зачерпнул дождевой воды из бочки, стоявшей перед хижиной, поставил старую кастрюльку на печку и заварил потом чай с ромашкой, найденный мною в шкафчике. Прежде чем принести Стелле алюминиевую кружку, я сам отпил несколько глотков. Ты взяла кружку с улыбкой, какая же ты была красивая, когда подняла мне навстречу свое лицо. Так как мне не пришло ничего другого в голову, я сказал: «Tea for two»,[4] а ты в ответ, так снисходительно, как мне это было хорошо знакомо: «Ах, Кристиан». Стелла угостила меня сигаретой и постучала по краю топчана, приглашая меня сесть. Я сел рядом с ней. Положил руку ей на плечо и почувствовал потребность что-нибудь сказать ей, но при этом у меня было только одно желание, чтобы мое прикосновение к ней длилось как можно дольше, и это желание мешало мне довериться ей и раскрыть свои чувства. Но потом я вспомнил, что она порекомендовала мне прочитать летом на каникулах, и я не придумал ничего лучшего, как помянуть Animal Farm и спросить ее, почему она выбрала именно эту книгу. «Ах, Кристиан», — сказала она опять, со снисходительной улыбкой на устах: «Было бы лучше, если бы вы сами догадались об этом». Я был близок к тому, чтобы извиниться за свой вопрос, потому что понял, что превратил ее в этот момент в свою учительницу, признал ее авторитет, которым она пользовалась в классе; но здесь мой вопрос имел совсем другой смысл, и моя рука на ее плече приобретала в этой ситуации совсем иное значение, чем где-либо в другом месте, здесь Стелла могла понять мою руку как попытку успокоить ее, и она терпела мою руку, когда та заскользила по ее спине; но вдруг она откинула голову и удивленно взглянула на меня, так, словно неожиданно почувствовала что-то или открыла для себя, чего совсем не ожидала.

Ты склонила голову мне на плечо, я не решался шевельнуться, не отнимал у тебя свою руку и только ощущал, как ты подняла ее к своей щеке и дала ей там замереть на какой-то миг. Каким изменившимся вдруг зазвучал голос Стеллы, когда она внезапно встала и вышла из хижины, направилась к берегу, где попыталась поднять нашу завалившуюся набок лодку, но не справилась с этим, а потом, после некоторого раздумья, взяла лежавшую там банку и принялась вычерпывать воду. Она вычерпывала так усердно, что не заметила огни, приближавшиеся к берегу, яркий свет носового фонаря нашей Катарины. Не мой отец, а Фредерик стоял у руля и подошел на Катарине так близко к берегу, что мы смогли дойти до катера по воде. Он помог нам подняться на борт. Он много не разговаривал, только когда я накинул Стелле свою ветровку на плечи, заметил: «Это поможет».

Ни слова упрека, ни облегчения, что нашел нас, молча выслушал просьбу Стеллы доставить ее к мосту, к отелю У моря, а меня он даже не спросил, хочу ли я вернуться домой или, может, тоже к мосту?

Стелла не просила меня проводить ее, само собой разумелось, что я пойду с ней, и в отеле она поступила так же, тем более что у стойки регистратора никого не было. Не колеблясь, она сняла почти с пустого щитка свой ключ, кивнула мне и пошла впереди меня к лестнице, а потом по коридору к своему номеру, выходившему окнами на море.

Я сел к окну и уставился в сумеречную даль, пока она переодевалась в ванной комнате, включив предварительно радио, она подпевала Рэю Чарли. На ней был ее тоненький голубенький пуловер с воротником под горло, когда она снова появилась, она сразу подошла ко мне, провела по моим волосам и наклонилась ко мне, пытаясь поймать мой взгляд. Нашу Катарину видно не было. Ты сказала: «Катер, вероятно, на пути домой»; а я добавил: «До нас не так уж далеко». — «А дома, — спросила она озабоченно, — не хватятся ли вас дома?» — «Фредерик им все расскажет, все, что им нужно знать, — сказал я, — Фредерик работает у моего отца». Она улыбнулась, вероятно, ощутила свое беспокойство несколько неуместным или даже ранящим мое самолюбие, поскольку напомнила мне о моем возрасте, она поцеловала меня в щеку и протянула сигарету. Я похвалил ее номер, и она согласилась с этим, только одеяло на кровати очень тяжелое, ей даже кажется, что она задыхается по ночам. Она приподняла слегка одеяло, и при этом горящая искра попала на простыню, Стелла испуганно вскрикнула и накрыла загоревшееся место ладонью. «My God, — прошептала она, — oh my God».[5] Она показала на маленькое прожженное пятнышко, и поскольку она повторила упрек в свой адрес, я обнял ее и притянул к себе. Она не удивилась и не противилась, в ее светлых глазах застыло мечтательное выражение, может, это была всего усталость, ты склонила ко мне свое лицо, Стелла, и я поцеловал тебя. Я почувствовал ее дыхание, его слегка ускоренный ритм, ощутил прикосновение ее груди и поцеловал ее еще раз, и тогда она выскользнула из моих объятий и, не произнося ни слова, направилась к постели. Она не хотела, чтобы ее голова лежала посреди подушки, это была широкая цветастая подушка, места было достаточно для двоих, уверенным движением она приподнялась и уступила половину подушки мне, снова молча, без всяких намеков, однако этим жестом она дала мне недвусмысленно понять, каковы ее ожидания.

То, что рекомендованное или предписанное молчание воспринималось по-разному, можно было прочитать по лицам в зале; большинство учеников пытались встретиться глазами через какое-то время со взглядом своего соседа, некоторые переминались с ноги на ногу, стоя на одном месте, один мальчик разглядывал свое лицо в карманном зеркальце, я обнаружил еще одного, которому, очевидно, удалось заснуть в стоячем положении, а другой вперил взгляд в свои наручные часы. Чем дольше длилось молчание, тем отчетливее становилось, что для кого-то не простая проблема выстоять это время или переждать его без последствий для себя. Я смотрел на твою фотографию, Стелла, и представлял себе, как бы ты реагировала на предписанное молчание, если бы могла оказаться здесь.

На подушке не осталось двойного следа от наших голов, в какой-то момент наши лица обратились друг к другу, приблизились так, что остался один общий след. Стелла спала, когда я встал, по крайней мере, мне так казалось, я осторожно снял ее руку, безмятежно покоившуюся на моей груди, и переложил ее на одеяло; она вздохнула, приподняла голову и взглянула на меня, улыбнувшись, вопросительно, я сказал: «Мне пора». Она спросила: «А сколько времени?» Я не знал и только лишь сказал: «Светает, дома, вероятно, ждут меня». В дверях я остановился, подумав, что надо бы что-то сказать на прощанье или хотя бы о том, что предстоит нам испытать в школе, в наши будни, ее и мои, но так ничего и не сказал, избегая ставить точки над «i» и говорить что-то конкретное, я не хотел, чтобы прекратилось то, что так неожиданно началось и жаждало естественного продолжения. Когда я открыл дверь, она выскочила из постели, босиком подбежала ко мне, обняла меня и крепко держала в своих объятиях. «Мы встретимся снова, — сказал я, — скоро». Она молчала, и я сказал еще раз: «Мы должны встретиться, Стелла». Я впервые назвал ее по имени, она, похоже, не удивилась, отнеслась к этому как к чему-то само собой разумеющемуся, и, как бы соглашаясь с этим, сказала: «Не знаю, Кристиан, ты тоже должен обдумать, что для нас будет лучше». — «Но мы ведь можем встретиться». — «Это произойдет, — сказала она, — неизбежно, но только теперь все будет иначе, не так, как прежде». Мне хотелось сказать: Я люблю тебя, Стелла! Но я этого не сказал, потому что подумал в этот момент об одном фильме с Ричардом Бартоном, который при расставании с Лиз Тейлор произнес эти самые, до тошноты знакомые слова, я погладил ее по щеке и по выражению ее лица понял, что она не готова или не в состоянии принять мое предложение. Я застегнул рубашку, накинул на плечи ветровку, которую Стелла повесила на спинку стула, и сказал — и только в коридоре до меня дошло, насколько беспомощными и жалкими были мои прощальные слова: «Но постучаться в твою дверь это-то хотя бы будет можно».

Я не шел — я прыгал по лестнице, чувство, которого я никогда до этого не испытывал, переполняло меня, мужчина за регистрационной стойкой с удивлением поглядел на меня, я радостно пожелал ему «Доброго утра», но он не ответил мне, а продолжал напряженно смотреть мне вслед, пока я шел к берегу. С громким стуком дизельного мотора из бухты вышел рыболовный катер, окруженный чайками; море было спокойно. Я направился к месту, где лежали собранные в море плавучие знаки, ждавшие своего часа, когда их почистят и отлакируют; здесь я сел и обернулся на отель и тут же увидел Стеллу у окна своего номера. Она помахала рукой, ее жест свидетельствовал об усталости, но она вдруг раскинула руки, словно хотела поймать меня, а потом вдруг исчезла, возможно, ей постучали в дверь.

Гернот Бальцер, мой одноклассник, мастак в вольных упражнениях по спортивной гимнастике, толкнул меня в бок и обратил мое внимание на господина Куглера, тот перестал всхлипывать и обтирал красно-синим платком затылок и шею. Самый рассеянный, какие только бывают, воспитатель по искусству рассматривал свой платок так внимательно, словно пытался там найти что-то для себя. Гернот шепнул мне: «Я наблюдал за ними, за ним и фрау Петерсен». И он зашептал мне, что увидел там на берегу, у трех сосен… Они оба лежали в купальниках, и оба читали; Гернот предположил, что он что-то читал ей вслух, и я был уверен, что это была глава из книги об австрийском художнике Кокошка, над которой он работал; нас он тоже познакомил с некоторыми ее тезисами. Видеть означает для художника: овладеть этим. Насколько рассеянным он часто бывал в классе, настолько же аккуратно и внимательно он воспитывал своих четверых детей. Однажды я видел Куглера, он был вдовцом, с его детьми за обедом в отеле У моря, не успели они занять свои места, как он тут же заказал для них рыбные фрикадельки и яблочный сок и одновременно бумагу и цветные карандаши, которые всегда были в запасе в отеле для нетерпеливых детей прибывших туристов, и прежде чем дети принялись есть, он дал им задание нарисовать вазу, но не сбоку, а сверху, глядя в ее отверстие. Представление, что и он мог когда-то делить со Стеллой одну вмятину на подушке, никак не укладывалось у меня в голове.

Кто знает, что он обо мне думал, на что рассчитывал, когда однажды воскресным утром появился у нас; я чистил баржу и находился в этот момент в сарае, проверял трос и вдруг услышал его голос. Он говорил с моим отцом, а тот не очень приветливо отвечал на его вопросы и вообще разговаривал с ним, по-видимому, только потому, что господин Куглер представился как мой учитель. Господину Куглеру бросилось в глаза, что камни, которые мы сложили между сараем и пляжем, были похожи на странные существа — то, что он видел в них, говорило о его буйной фантазии: он якобы нашел среди них головастика, одного пингвина, одного монстра и даже Будду. Мой отец спокойно выслушал его, посмеиваясь порой и имея на этот счет свое мнение.

Господин Куглер не удивился, когда я вышел из сарая; как он сказал, он только хотел немного оглядеться тут у нас, однако его манера и то, как он меня разглядывал, это холодная взвешенная проверка, заставили меня усомниться.

Чем дольше я смотрел на твое фото, Стелла, тем таинственнее казалось, что оно оживает, я даже стал думать, ты подмигиваешь мне в безмолвном согласии со мной, так, как я этого ожидал на первом уроке английского после летних каникул. Да, Стелла, я ожидал, что мы неким тайным, незаметным для всех образом будем общаться в классе; когда ты вошла и мы все встали, никто, конечно, не был так напряжен, как я. «Good Morning, Mrs. Petersen».[6] Я нервничал. На Стелле была белая блузка и юбка из шотландки и, как часто бывало и раньше, на шее тоненькая золотая цепочка с золотым морским коньком. Я искал ее взгляда, но она не смотрела на меня, наказывала меня своим равнодушием. Меня не удивило, что она сразу в начале урока призвала нас рассказать, как мы провели каникулы и что нам особенно запомнилось — то же самое она проделала и в прошлом году. «Try to express yourselves in English».[7] Так как никто не высказал желания начать первым, она вызвала Георга Бизанца, своего любимого ученика, и тот был тут же готов выдать ей информацию о проведенных летних каникулах, о том, как причалила к деревянному мосту в Пастушьей бухте армада парусников, и упомянул, конечно, свой «accident».[8] Стелла предложила поговорить о «misfortune».[9] Пока Георг рассказывал, я подбирал слова, чтобы суметь описать свое важнейшее событие на каникулах, но меня не вызвали, Стелла так и не сказала: «But now we want to listen to Christian».[10] Она остановилась на рассказе Георга, а потом захотела узнать, что мы нашли про жизнь Джорджа Оруэлла, над романом которого Скотный двор мы будем работать на ближайших уроках. Я принял решение не поднимать руки, я просто смотрел на ее ноги, снова чувствовал ее изящное тело, как оно лежало рядом со мной, я обнимал его и теперь не мог забыть, что произошло между нами, и наше ставшее общим воспоминание жаждало подтверждения того хотя бы жестом, взглядом; находясь так близко от нее, я испытывал потребность не оставаться наедине с этим воспоминанием. Она нисколько не удивилась, когда я все-таки поднял руку, она спросила: «Да, Кристиан?», и я принялся рассказывать, что мне удалось выискать про автора: про то, как он оказался в полиции в Бирме, про его уход из протеста против некоторых методов правительства, полные горестей годы в Лондоне и Париже. Она слушала мою только что почерпнутую информацию со странным блеском в глазах, блеском узнавания и неожиданных воспоминаний, это было не просто похвалой, но и одобрением, которое я почувствовал, и когда она подошла к моей парте, остановилась возле нее, я ожидал, что она положит мне руку на плечо — ее рука на моем плече, — но она не сделала этого, она не решилась прикоснуться ко мне. А я представил себе, что она это все-таки сделала, и еще я представил, как я встал и поцеловал ее на удивление всему классу, а возможно, не только на удивление классу, я вполне допускал мысль, что некоторые из этих юнцов, о которых я знал, что они охвачены страстью, отреагировали бы на мою выходку одобрительными смешками или даже аплодисментами; что касается моих одноклассников, то тут всегда нужно быть готовым к самым неожиданным реакциям.

И после урока, в коридоре, ты прошла мимо, даже не взглянув на меня, мне показалось, что я почувствовал твое недовольство тем, что я пытался обратить на себя твое внимание, когда отошел от группы одноклассников. На школьном дворе — возможно, она была ответственной за порядок на перемене — она сидела одна на зеленой скамейке, погрузившись в свои мысли, во всяком случае, оставалась безразличной к игре в салочки малышей, к их вечному озорству и шалостям.

Но прежде чем запел школьный хор, на улице заиграла шарманка, малыши у открытых окон тотчас же заинтересовались шарманщиком и его инструментом, они толкались, оттесняли друг друга, некоторые из них махали уличному музыканту, игравшему веселую народную мелодию. Господин Куглер выразительно кивнул мне головой, я вышел за ним в коридор и спустился по лестнице вниз, выйдя на улицу; музыкант стоял со своей шарманкой под каштаном, такой человечек низенького роста с покрасневшими глазами. Почему господин Куглер попросил его пройти с шарманкой дальше, в ближайший переулок, который вел к реке, он никак не мог понять, и даже тогда, когда господин Куглер объяснил ему, что он мешает своей мелодией проводить траурную церемонию, он все равно не хотел уходить, он сказал, что в его разнообразной программе есть мелодии на все случаи жизни, и прекрасные и грустные тоже. Господин Куглер не придал значения этому сообщению, со словами: «Пожалуйста, исчезните отсюда!» — он положил монетку в две марки в его маленькую жестяную баночку, стоявшую на шарманке. Музыкант не поблагодарил его, он нехотя сдвинулся с места, подошел к низенькой каменной стене, ограждавшей наш школьный двор, сел на нее и закурил.

Первую монетку я бросил в начале экскурсии Вокруг Птичьего острова, я стоял за штурвалом Катарины, на борту находились курортники из отеля У моря и несколько подростков из ватаги в Пастушьей бухте, босиком, в одних плавках. Она, Стелла, тоже была на борту, спокойная, красивая, сидела на корме. Когда она поднялась на борт, мы поздоровались обычным пожатием рук. Рядом с ней сидела Соня, она смотрела на нее восхищенно, перебирая пальчиками золотую цепочку на запястье Стеллы. У меня не было необходимости самому выбирать швартовы, ребята, упросившие взять их, уже стояли наготове и сумели доказать свою ловкость, когда по мановению руки отдали концы. Дымка давно уже рассеялась, море слегка поблескивало, и там, где солнечные лучи достигали песчаного дна, ребристого от набегавших волн, наверх шло золотистое свечение. Мы развернулись, и более пожилые пассажиры замахали руками, прощаясь с берегом, они махали наугад — кельнерам отеля и посетителям кафе, а Соня неотрывно смотрела на пенящееся за кормой море. На мое предложение стать к штурвалу Стелла ответила согласием, меня это обрадовало, я мог стоять рядом с ней высоко в рубке, и, вроде как бы собираясь выправить курс, я взялся за штурвал и положил при этом свою руку на ее, почувствовав, что она ответила на мое робкое движение. Тихо, только для меня, она сказала: «As you see, Christian, captain, by learning».[11] Чего ей не хватает для этого, сказала она, тому она научится потом, когда ее друзья возьмут ее с собой на несколько дней в море.

Мы объехали Птичий остров вокруг, я отклонился от строгого курса, направил наш катер на огромный риф, уходивший по дну далеко на глубину, теряясь в темных водах. Курортники свесились за борт, не отрывали глаз от морских глубин, они терялись в догадках и рассказывали друг другу, что там видят; кончилось все тем, что они обратились ко мне и задали, как всегда, самые тривиальные вопросы. Они никак не хотели верить, что риф насыпан искусственно, еще несколько столетий назад, с использованием самых примитивных средств, какими тогда располагали; валуны доставляли сюда и равномерно спускали под воду, нагромождая друг на друга, не высоко, чтобы они не торчали из воды, а скрывались под ее поверхностью, превращаясь в западню для киля беззаботно приближающегося корабля. «Кому нужны камни, — сказала Стелла, — тот их здесь и найдет». Мы шли вдоль рифа, и когда впереди показалась песчаная коса, то в воздух поднялась туча водоплавающих птиц, имитируя белую вьюгу, главным образом клуши. Хлопали крылья, раздавался птичий крик, для некоторых ребят на катере это было долгожданным сигналом: они достигли того места, о котором мечтали с самого начала путешествия. Подростки выстроились вдоль борта, они размахивали руками, кто-то болтал ногами. И все они смотрели на нас, на рубку. Катер не двигался. Вода была прозрачной. Сначала я бросил только одну монетку, и не успела она достигнуть светлого дна, как ребята попрыгали вниз и нырнули под воду, гребя руками и торопливо отталкиваясь ногами от воды, они устремились на дно, и, как всегда, меня привели в восторг повороты их тел и вращения, похожие на танец. И те пассажиры, что постарше, тоже восхищались ими, некоторые перевесились через борт и любовались юными ныряльщиками, напоминавшими им играющих дельфинов. Я бросил еще две монетки и подбодрил тем самым своих пассажиров, те закопошились в карманах, желая сделать то же самое, кто-то бросил монетку подальше, другие опускали их прямо по борту, напряженно наблюдая, кто из ныряльщиков найдет ее, достанет и сохранит у себя после короткой борьбы под водой. Бесшумная борьба у дна, сопровождаемая бульканьем поднимающихся кверху пузырьков, чаще всего кончалась тем, что победитель зажимал монетку в зубах, спешно греб наверх и быстро взбирался на борт по короткой веревочной лестнице, которую я спустил на воду. С бескровным лицом ребята обессиленно плюхались на первое попавшееся сиденье и только здесь принимались разглядывать свою добычу, взвешивали ее в руке и показывали другим. То, что Соня тоже прыгнула вслед за мальчишками в воду, я как-то не заметил и увидел ее уже на самом дне, когда она усиленно оборонялась от соперника, обхватившего ее и пытавшегося разжать ее кулачок. Я уже стал подумывать, не взять ли багор и не оттолкнуть ли осторожненько Сониного противника в сторону, но тут Стелла скинула с себя пляжное платье, бросила его мне и прыгнула с рубки за борт. Несколько сильных рывков, и вот она уже настигла обоих у самого дна и растащила их в разные стороны, прижав мальчишке свою раскрытую ладонь к лицу. Она обняла Соню и оттащила ее к веревочной лестнице, потом опять нырнула вниз, чтобы забрать монету, которую Соня выронила. Стеллу сопровождали одобрительные взгляды пассажиров, когда она вскарабкалась на борт и села рядом с Соней, та тяжело дышала, сидела скрючившись и почти не радовалась, получив свою монетку. Однако выражение радости вспыхнуло на ее лице, когда Стелла притянула ее к себе и погладила по щеке, поставив свою ступню рядом с Сониной, Стелла весело сказала: «Смотри, и у тебя, и у меня одинаковые перепончатые лапки». А потом напомнила Соне, что каждое возвращение с морской прогулки заканчивается плаваньем наперегонки, должно так заканчиваться, мальчишки уже приготовились, и когда мы проплывали вдоль моста к отелю, я скомандовал, все прыгнули одновременно в воду и поплыли к берегу, каждый своим стилем.

Хлопали по воде руки, оставляли круги на воде, соревнуясь и быстро плывя саженками, кто-то уходил под воду, думая, что под водой быстрей доплывет до берега, кто-то мешал своему обходящему его соседу, ухватив его за ноги или навалившись ему на спину. Соню я не смог вычислить в этом кипящем, пенящемся водовороте.

Стелла не захотела принять участия в этом соревновании, на мой призыв она всего лишь сказала: «Это было бы нечестно, Кристиан». Тогда я еще не знал, что она участвовала в каких-то серьезных соревнованиях, вроде в институтских гонках, и заняла там второе место.

Я, правда, не удовлетворился, Стелла, этим объяснением и упрекнул тебя еще раз, когда мы лежали потом под соснами, в те теплые безветренные часы во второй половине дня. Мы лежали рядышком, в одних купальных костюмах, я гладил твою спину. Я хотел знать, почему она не пожелала принять участие в соревнованиях, и она сказала: «Да просто так, Кристиан, мне нельзя было побеждать. Если твое преимущество слишком велико, нельзя этим пользоваться, незаслуженная победа — это неблагородно». Я не хотел с ней соглашаться, посчитал ее объяснение высокомерным. Я сказал: «Превосходство — это ведь нечто, что приобретается, причем честным трудом». Она улыбнулась и, вздохнув, сказала: «Ах, Кристиан, условия должны быть равными, если ты хочешь иметь заслуженный результат при равных исходных условиях». Она торопливо поцеловала меня, вскочила на ноги и пошла танцующей походкой к воде.

«Давай, иди сюда». Стремительно, оборачиваясь друг на друга, ринулись мы на глубину, мы хватали друг друга, я притянул ее к себе, прижался к ней всем телом и держал ее в своих объятиях. Это ощущение я никогда не забуду, как и ее полный удивления взгляд и счастливое согласие с происходящим. Наши тела словно ждали этого, они прижимались друг к другу. Мы засмеялись, когда волнение моря затруднило наше пребывание в такой позе, я кивнул в сторону двух красных растрепанных ветром флажков — от них остались лишь лохмотья, — кто-то поставил вершу на угря, я крикнул: «Давай, Стелла, попробуем вокруг флажков, кто выиграет, загадывает желание», и, не дожидаясь ее согласия, поплыл вперед. Сначала я даже не нашел нужным удостовериться, плывет она или нет, я греб изо всех сил, флажки развевались в умеренно волнующемся море. Я еще не доплыл до них, когда обернулся в первый раз, Стелла приняла мой вызов, она включилась в игру, плыла за мной размеренным кролем. Мне казалось, она не торопится, уверенная в своей победе, и это подстегнуло меня. У флажков я решил плыть другим стилем, а она заносчиво плыла на спине, и расстояние между нами нисколько не уменьшалось. Я сделал рывок или нечто вроде того, что считал рывком, и ушел на несколько метров вперед, уверенный в том, что достигну берега раньше, но она подняла руку и махнула: такой знак подают, когда есть уверенность в своем превосходстве; она махнула радостно, предупредительно, без труда подтянулась и быстро прошла мимо меня, мощно работая ногами, мне казалось, ее гонит гребной винт. Как легко ты обошла меня, Стелла, я даже не пытался догнать тебя, я сдался, остался позади и лишь наблюдал, как ты выходишь на берег, без малейших признаков усталости.

У сосен, в ложбинке под соснами, я напомнил ей, что у нее теперь в запасе желание, она отмахнулась, не сейчас, не в данный момент, она вернется к этому потом, когда представится возможность, это очень удобно иметь в запасе желание, но нужно тщательно продумать момент, когда высказать его, желаниями не разбрасываются. Пока она говорила, она смывала песок с моей спины, с моей груди, один раз она даже так низко наклонилась, что я подумал, она что-то обнаружила там, то ли рану, то ли рубец, но она заметила совсем другое. «Она действительно улыбается, — сказала она, — твоя кожа и в самом деле улыбается, Кристиан». Стелла где-то вычитала, что кожа в какие-то моменты может улыбаться, и сейчас, очевидно, она нашла этому подтверждение. С любопытством и даже чем-то еще большим она повернула меня на бок, но смогла только установить, что моя кожа была такой же, как всегда, и не обнаруживала даже намеков на улыбку. Чего я не понял или мне не удалось заметить этого, было: ты знала это. Ее замечание вызвало нечто такое, к чему я не был готов; беспокойное желание, которое становилось в моем воображении все более требовательным, заставляло меня касаться ее рукой, я гладил ее бедра и при этом искал ее взгляда, наши лица находились в такой близости друг от друга, что я даже чувствовал ее дыхание. Ее взгляд спокойно выдерживал мой, и у меня было такое чувство, что ее взгляд отвечал на мое желание, от него исходил легкий призыв; я спустил лямки ее купальника, она разрешила сделать и это, даже помогла мне, и мы любили друг друга там, в ложбинке под соснами.

С какой готовностью она принималась рассказывать что-либо, будто нам необходимо было что-то сказать друг другу, то, что еще не было сказано. На память приходило прошлое, нам хотелось сейчас больше узнать друг о друге, для полной верности, для оправдания своих действий, а может, для нежности, наша потребность в этом не вызывала сомнения, позволяла беспрепятственно задавать друг другу вопросы. Это длинная история, сказала она, моя голова лежала на ее согнутом локте, и повторила: «Это длинная история, Кристиан, она началась еще во время войны, в Кенте, в небе над Кентом». — «Как это в небе?» — спросил я. «Мой отец был бортрадистом на одном бомбардировщике, его самолет сбили в первую же атаку, члены его экипажа погибли, а он выжил, его парашют раскрылся, так я стала учительницей английского». — «Как так?» — спросил я. И Стелла стала рассказывать о своем отце, которого сбили и поместили в лагерь для военнопленных вблизи Лидса, там он пробыл несколько недель, впал при этом, как большинство пленных, в полное отупение. Кое-что изменилось, когда его определили вместе с другими на осенние полевые работы, работа на ферме Говарда Уилсона была ему в радость, политические занятия в лагере, предписанные военнопленным, многие использовали для того, чтобы отоспаться. Отец Стеллы сидел за одним столом с Уилсонами, ему разрешили принять участие в скромном праздновании дня рождения, а однажды его попросили отвезти их больного мальчика на велосипедном прицепе к земскому врачу. «Твой отец был сельским жителем?» — спросил я. «Он был электриком, — сказала она, — и мог любому доказать, что умел обращаться с любым недоступным для других источником света, куда бы его ни позвали, в его чемодане всегда лежало несколько запасных электроламп, он отдавал их своим клиентам по себестоимости, а его любимый клиент называл его Джозеф Светоносный, а миссис Уилсон звал его Джо.

Почему он однажды, много лет после войны, решил навестить Уилсонов, он нам не объяснил, сказал только, „пожалуй, пришло время постучаться к ним в дверь“». Сегодня она знает, что это было естественное желание при случае возвратиться туда, где он приобрел важный, возможно самый главный, жизненный опыт. Так она сказала и, немного помолчав, добавила: «Семь дней, Кристиан, мы хотели побыть там только полдня, а пробыли семь дней».

Я стою и не могу оторвать глаз от ее фото; пока играл школьный оркестр, я неотрывно глядел на ее фотографию, ощущение было такое, словно мы условились о встрече на этот час, намереваясь что-то сказать друг другу, того, чего мы еще не знали друг о друге. Я дважды слышал наш оркестр во время репетиций, оркестр и хор, но перед твоим портретом та же кантата захватила меня гораздо сильнее. Эта незащищенность, эти отчаянные поиски и надежда на поддержку, на спасение, на помощь были призваны всепобеждающие божественные силы, какие только есть у Них, у Отца и Сына, ведь божественное время — самое лучшее из всех. Как твое лицо вдруг засияло, Стелла, это лицо, которое я покрывал поцелуями, и лоб, и щеки, и губы. Хвала и честь, я произношу эти слова и покоряюсь судьбе, слава тебе, как поет хор, и потом этот вздох, который наш оркестр подхватил как эхо, тихо, чудесным образом затерявшееся во всеобщем утешении, пережившем actus tragicus.[12] Я не мигая смотрел на ее лицо, еще никогда я не испытывал такого сильного чувства утраты; довольно странно, поскольку до этого не осознавал, что владел тем, что теперь утратил.

Когда господин Блок взошел на подиум, я сразу подумал, что он снова будет произносить речь, но он только поблагодарил нас, поблагодарил за наше молчание. Он деликатно призвал нас покинуть актовый зал, молча указав руками на оба выхода, и собравшиеся в зале пришли в движение, сначала столпились, потом рассеялись, устремились в коридоры, где тут же раздались их голоса. Я задержался, я ждал, пока малыши, толпившиеся вдоль фронтальных окон, доберутся до выходов, потом подошел к подиуму, быстро оглянулся и одним рывком прижал фото Стеллы к себе. Я сунул его под свитер и покинул вместе со всеми актовый зал.

После прощальной церемонии уроков не было, я спустился по лестнице на первый этаж, туда, где находилась наша классная комната, вошел в пустой класс, сел на свою парту и положил перед собой фото Стеллы. Долго я так сидеть не мог, я спрятал фото в парту и решил отнести его домой, а там поставить рядом со снимком всего класса. Турист пенсионер снял наш класс целиком, старый учитель, он тоже жил в отеле У моря и был знаком со Стеллой. Он сгруппировал нас на свой манер: первый ряд лежал, второй стоял на коленях, а сзади он поставил тех, кто был выше ростом, фоном же послужили три шедшие кильватерным строем рыбацкие лодки. Ты стояла в полный рост в ряду тех, кто опустился на колени, и положила свою руку на голову ближайшему от тебя ученику. А на самом краю снимка — я не знаю, почему — стоял Георг Бизанц, любимчик Стеллы, обеими руками он прижимал к груди пакет, стопку тетрадей, и мою в том числе. У Георга была такая привилегия — собирать тетради.

Я не удивился, когда в начале сдвоенного урока она объявила тему для сочинения, Стелла ведь заранее посоветовала мне прочитать Скотный двор; разочарованием были только ее холодность и деловитость, во взгляде не было ни капли выражения тайного сговора, она проигнорировала любой намек на то, что нас объединяло и принадлежало только нам двоим. Так, как она смотрела на других, она так же смотрела и на меня, даже когда стояла рядом с моей партой — ее тело было так близко, я мог притянуть его к себе, — но, казалось, ощущал неожиданную дистанцию между нами: что было, то было, и сейчас ты не можешь ссылаться на это.

Я был уверен, что написал свою контрольную работу на английском так, что Стелла будет довольна, мне доставило радость описать восстание домашних животных на ферме «Усадьба» мистера Джонса, которую они переименовали в Скотный двор. Зачинщику бунта, жирному толковому борову Наполеону, владевшему искусством блистательно уговаривать других, я выразил в осторожной форме свое уважение. Особого упоминания удостоились семь заповедей, которые учредили для себя животные, написав их белой краской большими буквами на черной просмоленной стене, — своего рода свод законов, я назвал его обязательными для всех живых существ. Некоторые из этих заповедей я отметил особо, например, самую первую: каждый, кто ходит на двух ногах, — враг. И еще седьмую заповедь: все животные равны.

Я был доволен своей работой и с нетерпением ждал, когда будут розданы тетради, ждал того часа, когда Стелла не преминет назвать причины, почему у кого-то стоит оценка «удовлетворительно», у кого-то «неудовлетворительно», а у кого-то даже «хорошо» — оценкой «очень хорошо» она до сих пор еще ни разу никого не одарила. Но она так и не появилась, пропустила несколько уроков, и никто не знал, что помешало ей вести занятия.

Хайнер Томсен знал, где ты живешь, каждый день он приходил из Шармюнде в Пастушью бухту, но он не был учеником нашего класса. Номер в отеле Стелла снимала всего на несколько дней в летние каникулы, я надеялся найти ее дома и, несмотря на некоторые колебания, все же решил сходить к ней. Мне необходимо было знать, что произошло, может, с ней что случилось, иногда даже возникало подозрение, что она не приходит в школу из-за меня.

На следующий день я отправился в Шармюнде, нашел ее улицу, ее дом, на садовой скамейке сидел старый человек, как после работы он держал в одной руке трубку, другой опирался на набалдашник трости. Когда я открыл садовую калитку, он поднял лицо, мясистое, плохо выбритое, и с улыбкой посмотрел на меня. «Иди сюда поближе, — сказал он, — подойди ко мне, или я должен обращаться к тебе на „вы“?» — «На „ты“ тоже сойдет, — сказал я, — я еще школьник». — «По тебе этого не скажешь», — сказал старый бортрадист и, посмотрев на меня испытующим взглядом, спросил: «Ее ученик? Моей дочери?» — «Фрау Петерсен моя учительница английского», — сказал я. Он остался доволен, у меня не было больше необходимости объяснять причину своего визита. Он крикнул: «Стелла» — и еще раз, повернувшись к открытой двери: «Стелла». Она вышла и, казалось, была не особо удивлена, увидев меня рядом с ее отцом, возможно, она видела меня, когда я еще только подходил к дому, и успела подготовиться к моменту встречи. Она сошла в сад в джинсах и водолазке и сказала: «Как я погляжу, у тебя гости, Dad[13]». Ее пожатие руки означало не больше, чем деловое приветствие. Соблюдая формальность, она сказала: «Как мило, что вы зашли, Кристиан». Никакого отчуждения, никакого упрека и еще меньше скрытых знаков радости.

Ее отец попросился в дом, ему стало прохладно в саду, он нуждался в ее помощи, она решительно подняла его и потащила в дом. Обернувшись через ее плечо ко мне, он сказал: «Кости ноют, памятка прошлых лет».

Старый бортрадист попросил отвести его в его комнату, это было узкое помещение, в окно кивали головками летние цветы, перед окном стоял верстак, у стены старомодная софа, на ней лежал небрежно брошенный плед. Старик тяжело опустился в плетеное кресло, стоявшее перед верстаком, и тут же кивнул мне, приглашая сесть на табурет. «Кораблики в бутылках?» — спросил я и взял в руки одну бутылку, внутри которой была запечатлена сцена в порту — буксирное судно тянуло разноцветный судовой контейнер. «Свободное от работы время, — сказал он, — за этим занятием я провожу свое свободное время, иногда даже возникают трудности». Он показал на светлую бутылку, в ней уже находился парусник, три его мачты лежали плашмя на палубе. «Их еще надо поднять», — сказал он и добавил, кое-кто удивляется, как это трехмачтовое судно оказывается в бутылке. «А на самом деле все очень просто: сначала в бутылке размещают корпус судна, потом насаживают все надстройки или мачты вместе со снастью, а потом можно добавить и искусственные волны».

Пока он рассказывал о своем хобби, я прислушивался к шагам Стеллы в доме, слышал, как она разговаривала по телефону, гремела посудой в кухне и общалась с кем-то в дверях, то ли с посетителем, то ли с посыльным. Я даже засомневался, смогу ли я поговорить с ней наедине, но тут она вошла с подносом и поставила его на верстак: на подносе стояла большая кружка с надписью The Gardener[14] и бутылка рома Captain Morgan. Отец поймал ее руку, погладил и сказал: «Спасибо, дитя, — и добавил для меня, — ром облагораживает чай!» Она не позволила ему самому обслуживать себя, сама открыла бутылку и налила немного рома в чай, затем похлопала отца по плечу и сказала: «To your health, Dad,[15] и решительным голосом мне: — Для вас, Кристиан, то, что стоит рядом».

Покрытые бесцветным лаком книжные полки, светло-зеленый письменный стол с многими выдвижными ящиками, кожаный шезлонг, два плетеных кресла и на стене эта загадочная большая репродукция Королева обозревает свою страну. На письменном столе, рядом со стопкой тетрадей, стояла кружка для чая с надписью The Friend.[16] Я не был в восторге от твоей комнаты, Стелла, она показалась мне знакомой, во всяком случае, у меня не возникло ощущения, что я оказался на чужой территории. Оставшись с ней наедине, я обнял и поцеловал ее или, вернее. попытался ее поцеловать, но она отклонилась и оказала сопротивление. «Не здесь, Кристиан, пожалуйста, не здесь!» И тогда, когда я подсунул свои руки под ее водолазку, я почувствовал сопротивление с ее стороны, и она повторила: «Не здесь, Кристиан, пожалуйста!» Я сел, уставился на кружку на столе, громко прочитал надпись: The Friend и показал вопрошающим жестом на себя. Стелла не ответила, не подтвердила мое предположение, вместо этого она спросила: «Зачем ты пришел?» Я растерялся, не знал, что ответить, но потом сказал: «Мне надо было тебя увидеть, и, кроме того, я хотел тебе кое-что предложить». С выражением снисходительности и усталости Стелла попросила меня проявить тактичность — по отношению к ней и другим, она спросила меня, не задумывался ли я над тем, каковы будут наши дальнейшие отношения: «Понимаешь ли ты, что это означает для меня, да и для тебя тоже?» — «Я не мог больше выдержать, — сказал я. — Чтобы увидеть тебя хотя бы на миг, я даже сидел и ждал тебя возле учительской». — «Хорошо, — сказала она, — а что потом, Кристиан, или задай себе вопрос: Что теперь?» Ты дала мне понять, что уже все продумала, взвесила и предопределила, что нас ожидает. Что теперь, так спрашивает тот, кто не уверен, может, подавлен или беспомощен. Неожиданно она сказала: «Может, мне перевестись в другую школу? Это как-то облегчит наше положение». — «Тогда я тоже перейду». — «Ах, Кристиан». Она покачала головой, голос ее звучал снисходительно, казалось, она испытывает только сожаление по поводу моего заявления. «Ах, Кристиан».

Стопка тетрадей на ее столе не давала мне покоя, я все время поглядывал на нее, там лежало и мое сочинение, которое она наверняка прочитала и поставила оценку. Думая об этом, я не решался коснуться Стеллы или спросить о ее мнении.

Ее отец неожиданно очень робко позвал ее: «Стелла» и потом еще раз, уже просительно: «Стелла», и она, положив сигарету, которую собиралась закурить, на пепельницу, оставила меня одного. По-видимому, старик озяб возле своего верстака, он попросил домашнюю куртку, потом они немного пошептались вдвоем, и я понял, что речь шла о моем визите. Моя тетрадь не лежала сверху, но даже если это и было бы так, я не посмел бы притронуться к ней. Но позади тетрадей на ее столе стояла фотография, в рамке, на ней был изображен атлетического сложения мужчина, блондин, с вызовом смотревший в камеру, свернутым в трубочку журналом он грозил фотографу. По краю фотографии я прочитал: «Stella with love, Colin».[17]

Не сразу, я не хотел спрашивать ее сразу, кто был этот Колин и что ее с ним связывало. Я попробовал определить его возраст, он был не на много старше меня. Я взял с пепельницы сигарету и закурил ее, я рассматривал картину «Королева обозревает свою страну», произведение английского художника, Аттенборо,[18] так я думал. Страна королевы была окутана сумерками, ни дорог, ни улиц, по отражению в воде угадывались дома, сгорбленные и недоступные.

Твоя улыбка, Стелла, когда ты вернулась, тут же заметив, что я курю твою сигарету. Движением руки ты дала мне понять, чтобы я оставался сидеть, здесь ведь другая территория, мы не в классе, здесь не обязательно вставать, когда я вхожу. «Ему уже лучше, — сказала она, — с сегодняшнего дня мой отец чувствует себя лучше».

Она сделала несколько шагов, остановилась возле своего письменного стола и положила руку на тетрадки. Я все еще не решался спросить, что она думает о моем сочинении. Она сама, так я думал, должна была найти подходящий момент. Чем дольше она колебалась, тем яснее мне становилось, что ничего хорошего меня не ждет. Когда она хотела похвалить, она никогда с этим не медлила, всегда с этого начинала, когда приносила тетради и обсуждала наши работы, объясняя свои оценки. Я ждал, что она сядет рядом со мной, но она этого не сделала, она подошла к окну, словно там что-то искала, может, совета, может, озарения. Через какое-то время я увидел, как изменилось выражение ее лица, и с некоторым налетом легкой печали, не снисходительности, она сказала: «То, что я сейчас сделаю, Кристиан, я еще никогда не делала, ты можешь назвать это конспирацией, да, когда я думаю, что нас связывает, то по отношению к школе это конспирация. То, что я хочу сказать тебе сейчас, я должна была бы сказать в классе». Пока она говорила, я думал о номере в отеле У моря, о подушке, одной на двоих, я испытывал непонятный страх, непонятную, неопределенную боль, но, правда, совсем недолго, потому что после того, как она закурила другую сигарету, она снова начала мерить комнату шагами.

То, что ты говорила, Стелла, сначала, казалось, не относилось ко мне одному, ты словно хотела выразить нечто принципиальное, что могло касаться и всех остальных: «Скотный двор — это прикладная притча, применимая к жизни, здесь одно выражается через другое, за тем, что мы поверхностно узнаем, скрывается сокрушительная правда, ее можно назвать нищетой революции». Она остановилась перед книжной полкой и продолжала говорить, глядя в полку: «Для животных главным необязательно являются классические революционные требования — больше хлеба, больше свободы и мира — их цель покончить с господством человека, ограниченная, конкретная цель, которой они добиваются. Но только при основании новой цивилизации начинается нищета. Начинается образование классов и стремление отдельных особей к власти».

Теперь Стелла повернулась ко мне: «И раз уж мы занялись этим, то ты, Кристиан, подробно разобрал начало всему, заповеди, лозунги, ты вычленил свод законов, которые создали для себя животные, все очень корректно, все точно, ты даже процитировал тот ужасный главный принцип: „Все животные равны, но у некоторых прав больше, чем у других“. Но ты кое-что не упомянул или проглядел: результат этой революции, результат, характерный для многих революций. Тебе не бросилась в глаза борьба за власть в господствующем классе, ты не обратил никакого внимания на неслыханный террор, который разразился после завоевания власти, и, наконец, Кристиан, ты не заметил, что здесь просматривается слепок человеческих отношений. Есть такая книга, тебе необязательно ее знать, но ее заглавие говорит о многом: Революция пожирает своих детей. Короче говоря, ты назвал повод, приведший к этой революции, но почти не отобразил причины ее поражения».

Я не пытался оправдываться, я все оставил как есть, потому что увидел, насколько ты превосходишь меня и насколько сходится все то, что ты поставила мне в минус. Но одно мне все же хотелось узнать: отметку, которую ты поставила мне или собиралась поставить. На мой вопрос: «Если моя работа такая неудачная, то на многое мне, пожалуй, рассчитывать не приходится?», ты пожала плечами и сказала тоном, звучащим несколько осудительно: «Здесь не место говорить об оценках».

Стелла дала мне понять, что надо различать одно от другого и что она, при всей симпатии и полном согласии с нашим прошлым, не собирается отказываться от своего учительского авторитета на своей территории. «Об оценках мы здесь говорить не станем». Это было сказано в такой категоричной форме, что я оставил все попытки переубедить ее, и я не решился обхватить ее за бедра и притянуть к себе на колени.

Ты не захотела, чтобы я вышел из комнаты, когда зазвонил телефон, ты смотрела на меня, пока говорила, повеселев, даже с облегчением, это был долгожданный звонок. Друзья Стеллы, давно обещавшие ей взять с собой в море, еще раз подтвердили свое намерение; насколько я понял, они не могли назвать точный день прибытия, ветер дул не в ту сторону. На мое предложение отправиться вместе к подводным каменным полям, она ответила отказом. «Позже, — сказала она, — после моего возвращения». Когда мы прощались, она сказала, что это был все-таки очень неожиданный визит, давая мне этим понять, чтобы в дальнейшем я избавил ее от подобных сюрпризов. В палисаднике я обернулся, они оба махали мне вслед рукой, старый бортрадист тоже.

Один, один в классе сидел я перед открытой партой и рассматривал фото Стеллы, я собрался рассказать ей то, чего она про меня еще не знала, в том числе про тот несчастный случай на волнорезе, который случился, когда я сидел под водой, контролируя укладку камней, и когда огромный валун надо мной вырвался из лап грейфера и придавил бы меня, если бы ударная волна не отбросила меня в сторону.

Очень тихо, я даже не услышал как, открылась дверь, и Хайнер Томсен произнес: «Вот ты где», и быстрым шагом подошел ко мне. Он искал меня по поручению Блока, директор хотел поговорить со мной, сейчас, безотлагательно. «Ты не знаешь, что ему от меня надо?» — «Понятия не имею». — «Где он?» — «Там, где всегда». Я закрыл парту, медленно спустился по лестнице к кабинету Блока внизу. Он не поднялся мне навстречу из-за своего директорского стола, сделав знак, он потребовал подойти ближе. Так, как он рассматривал меня — этот пронзительный, вопрошающий взгляд, — ясно дало мне понять, что он ждет от меня чего-то особенного. Я почувствовал унизительным для себя стоять так долго в полном молчании. Его тонкие губы двигались, казалось, он пробует что-то на вкус, наконец он произнес: «Очевидно, вы решили закончить нашу траурную церемонию на свой лад». — «Я?» — «Вы забрали фото фрау Петерсен». — «Кто вам это сказал?» — «Это многие видели. Они наблюдали, как вы взяли фото и спрятали его под свой свитер и унесли с собой». — «Это ошибка». — «Нет, Кристиан, это не ошибка, и я прошу вас объяснить мне, зачем вы это сделали, ведь фрау Петерсен была вашей учительницей английского». Я был готов сознаться, что взял фото Стеллы, но, стоя перед его столом, мне не приходил на ум ни один аргумент, который я мог бы привести как объяснение своего поступка. Помолчав, я сказал: «Хорошо, я признаю, что взял фото, я не хотел, чтобы оно исчезло, хотел сохранить его как память о своей учительнице, мы все в классе очень любили ее». — «Но вы, Кристиан, вы хотели забрать фото лично для себя, так ведь?» — «Фото должно висеть в нашем классе», — сказал я. Он выслушал это с насмешливой улыбкой, а потом повторил: «В классе, значит… А почему ему не остаться в актовом зале, в той мемориальной полке, где стоят портреты многих бывших членов нашей коллегии, почему не там?» — «Это я могу сделать, — сказал я, — могу сделать прямо сейчас». Теперь Блок смотрел на меня очень серьезно, и мне даже показалось, что он знал больше, чем я предполагал, хотя не мог себе представить, насколько точны его сведения или в чем он меня все-таки подозревает. Ничто не доставляет больше неудобств, чем подвергаться непредвиденному подозрению. Чтобы закончить этот разговор, я предложил ему немедленно сделать то, что он хочет: «Если вы согласны, господин директор, я сейчас же приведу все в порядок, фото окажется там, как вы того хотите». Он кивнул и с этим отпустил меня. Я был уже у двери, когда он снова позвал меня и, глядя поверх меня, сказал: «То, о чем мы умалчиваем, Кристиан, всегда имеет более далеко идущие последствия, чем то, что мы говорим. Вы понимаете, что я имею в виду?» — «Я понял», — сказал я и заторопился поместить фото Стеллы на то место, которое пожелал директор.

Я снова нес твое фото, Стелла, под свитером, по дороге в актовый зал я не отвечал на вопросы, избегал встреч. На мемориальной полке были свободные места, шесть фотографий бывших учителей стояли там, всё без исключения старые мужские лица, только один из них, казалось, обладал чувством юмора, он был в морской форме и держал перед собой два скрещенных сигнальных флажка, говорят, он преподавал биологию задолго до моего поступления в гимназию. Я поставил фото Стеллы между ним и чьим-то угловатым лицом, мне не пришло в голову проверять, кем были ее новые соседи. Ты получила свое законное место, и для начала мне этого было достаточно.

При взгляде на тебя ко мне вернулось то, чего мне недоставало, в чем я так нуждался, — неожиданное счастье прикосновения, радость, жаждущая повторения. В тот момент я был уверен, что твое фото было нужно мне, мне одному. Этот яркий свет на берегу, этот ослепительный свет в то воскресенье, когда я ждал Стеллу в «жучке»-фольксвагене, который одолжил мне Клаус Бультйохан, автомобиль своего отца. Его отец уехал по делам телевидения в командировку в Скандинавию, он снимал там научно-популярный фильм о лапландцах, у которых было редкостное право кочевников переходить русскую границу. После моего визита к ней домой я даже не пытался договориться со Стеллой о встрече; я знал, что при такой устойчивой летней погоде она ходит на пляж одна, чтобы почитать там или позагорать, и потому решил ждать ее вдали от ее дома. В машине я слушал Бенни Гудмена. Я медленно ехал за ней, на ней было ее пестрое пляжное платье, синее с желтым, на плече висела пляжная сумка. Она шла быстро и уверенно; не доехав до ларька, где продавали копченую рыбу и журналы, я резко затормозил перед ней, увидел ее недовольное лицо, но заметил, как это выражение сменилось удивлением от неожиданного сюрприза. «Ах, Кристиан», только и сказала она, я открыл дверцу, и, немного поколебавшись, она села в машину.