Африка под покровом обычая

Деревни буби в прошлом были обнесены сплошной оградой, которая не только предохраняла их от нападения диких животных, но придавала жизни особую «закрытость». Обычно двор, занимаемый семьей буби, представлял собою целый квартал, в центре которого на довольно широкой площадке для собраний росло священное дерево. В деревнях долины Мока наряду с хижинами, сбитыми из досок, кое-где еще сохранились традиционные домики буби. Кажущиеся игрушечными прямоугольные лачуги со стенами из стволов деревьев средней толщины и крышами из лиан и сухого папоротника исстари воздвигаются без единого гвоздя. Они состоят из одного помещения, которое одновременно является кухней и спальней. Размеры комнаты три-пять метров в длину и два метра в ширину. Правда, таких строений уже не очень много.

На острове Масиас-Нгема-Бийого я обратил внимание на довольно большое число женщин, у которых было до семи и более детей, но не было мужа. В селе Биоко в долине Мока одна из них по имени Роса объяснила это тем, что выйти замуж по традициям буби означает подчинить себя целиком воле мужа. Так или иначе, эта подробность быта связана с обычаями буби, с признанием родства лишь по материнской линии. Отцовская кровь учитывалась лишь для того, чтобы каждый ребенок — сын или дочь — знал своего отца, который обязан помогать детям материально. Семью буби возглавляет бабушка по материнской линии. Она как бы объединяет все побеги единой семьи и воспитывает всех детей.

По мере разрастания рода часть семей выделяется в отдельные деревни. Тем не менее родственные связи не теряются. Буби бережно хранят свою родословную, знают своих родичей даже в отдаленных коленах. Существует традиция отдавать женщин одной родственной деревни замуж в другую. Кроме того, раз в году — чаще всего в начале года — единокровные семьи собираются у семейного очага или в доме предков в одной из деревень, у места, которое служит символом союза всех живых, и отмечают свое, пусть порой и весьма дальнее, но общее происхождение.

Питается коренное население острова в основном съедобными кореньями — малангой, ямсом и таро, а также продуктами масличной пальмы и бананами. В числе любимых блюд суп из пальмовых ядер, который подается чаще в холодном или слегка подогретом виде. В него кладут мясо антилопы или дикобраза, свежую рыбу, креветки или крабы, а также перец и прочие приправы. Необычайно вкусны омлет с лангустами, омлет с листьями маланги и лангустовый крем. К дежурным блюдам на острове относятся деревенские отбивные из маланги, в которые добавляют рубленое мясо дикобраза или белки, специи, пальмовое масло. Мясо дикобраза придает котлетам особый аромат.

Буби любовно хранят свои старинные традиции. С подъемом отмечают они праздники Роомо и Бомпутту, приуроченные к уборке ямса. Роомо празднуют в долине Мока и ее окрестностях. Крестьяне заклинают добрых духов моримое покровительствовать деревне в следующем году, одарить ее обильным урожаем. Чтобы вдохновить волшебника и чародея аббу на охрану растений до самого их вызревания, устраиваются выставки ямса, таро, маниоки и других культур, которые будут высажены в будущем году. Праздник сопровождается пышным пиршеством. На угольях готовят баранину (варить или жарить ее, по обычаю, не разрешается), которую запивают во время трапезы добротным пальмовым вином.

Украшением Роомо и других праздников служат веселые танцы — балеле, боатл, кача, бооп. Балеле — наиболее характерный из них. Его сюжет и все движения танцоров связаны с бытом и трудовой деятельностью буби. Кажется, что даже леса вокруг вторят безудержному ритму этой пляски. Музыка тамтамов заполняет все. Лихие танцоры переводят ее на язык быстрых и сложных телодвижений.

— Теперь вам понятно, почему наши предки учат, что сначала бог создал тамтамиста, охотника и кузнеца, — дружески улыбнулся крестьянин по имени Обианг Нсого. Его лицо от висков до подбородка было сплошь изборождено длинными полосками ритуальных шрамов.

Художественное ремесло на острове развито значительно слабее, чем на континенте. В Малабо я наблюдал обычную картину: на улицах или же у отеля «Байя» нигерийцы, главным образом хауса, прямо на асфальте раскладывают ожерелья из зубов гиппопотама, наручные браслеты из слоновой кости, брачные маски — изображения мужа и жены, наглухо скованных одной цепью, порой очень любопытные деревянные скульптурки. Эти изделия завозятся для туристов с материка — из Нигерии, Габона, Камеруна, Бенина и других соседних стран.

Подлинное народное творчество — предмет сугубо внутреннего домашнего потребления. Буби изготовляют талисманы как средство защиты от всяких недобрых сил. Мне довелось видеть крошечные амулеты, в миниатюре повторяющие пиро́ги каюкос, на которых местные жители отваживаются выходить в океан на рыбную ловлю. Эти амулеты оберегают своих владельцев от плохой погоды и других превратностей моря. Умоют здесь выделывать привлекательные трости с мастерски вырезанным орнаментом или сценами из повседневной жизни. Вообще в этом районе Африки — в Камеруне, Габоне и Заире — слабость к тростям. Считается, что обладание тростью — символ мудрости ее владельца. Безмерно счастлив бывает тот, кому дарят трость. Мастерство умельцев буби проявилось и в изготовлении оружия. Мечи и копья — также произведения искусства.

Страна интересных путешествий

За 40 минут старенький, времен второй мировой войны самолет авиакомпании «Иберия», которую правительство в день моего вылета в Бата переименовало в компанию «Транс-Гинеа», перепрыгнул через гладь Атлаптики между Малабо и центром Рио-Муни. И что самое поразительное — эти 40 минут оказались ощутимой временной границей между двумя различными сезонами — сухим периодом на острове и дождливым, или, как его еще зовут местные жители, «периодом торнадо», в континентальной части страны. Вряд ли удастся найти другое государство в Африке, где бы в такой близости бок о бок мирно уживались два различных времени года.

Когда ранним утром наш самолет готовился к взлету с аэродрома Малабо, над островом плыл белесый туман, растворявший в себе контуры удаленных предметов, обесцвечивавший не только зелень и цветы, но даже и солнце.

В декабре сухие, горячие северо-восточные ветры из Сахары, известные под названием «харматтан», достигают не только побережья Гвинейского залива, но и Масиаса-Нгема-Бийого, лежащего в 35 километрах от камерунского берега. Харматтан несет с собой микроскопически мелкую, удушливую пыль, которая, когда ветер спадает, стойко держится во влажных частицах воздуха, образуя пыльную мглу.

Пыльные туманы на побережье залива весьма часты. Именно поэтому моряки прозвали его «берегом туманов». В такие дни на острове жарко. Дожди, которые еще в октябре заливали остров под канонаду оглушительных громов и ослепительные, во все небо вспышки молний, переместились на 200–300 километров южнее, в Рио-Муни, оставив остров страдать от жажды.

Рио-Муни — своеобразная разделительная полоса между сухим сезоном к северу и периодом дождей к югу. Мощные пласты влажного, муссонного воздуха из Атлантики останавливают наступление харматтана где-то на границе с Камеруном. В декабре в отличие от Масиаса-Нгема-Бийого Рио-Муни — мир торнадо, ураганных ветров, сопровождаемых бурями, искривляющих, ломающих и даже вырывающих с корнем крепкие африканские деревья, ослепляющих самых опытных и чутких к дороге водителей автомашин. Один из таких свирепых ураганов захватил пас врасплох по пути из Кого, что на границе с Габоном, в Бата. В тот момент мелькала только одна навязчивая мысль: выберемся ли из этого кромешного ада?

На одной из дорог Рио-Муни с ветки вспорхнула крошечная птичка с красным клювом и сине-фиолетово-малиновым оперением. Ее пестрый наряд пылает всеми цветами радуги.

— Мы ее называем птицей-мухой, — сообщил мне гид.

Крошечная пичужка почему-то ассоциируется у меня с тех пор с образом Экваториальной Гвинеи. Эта страна похожа на небольшую, но со вкусом подобранную коллекцию редких драгоценных камней.

Рио-Муни — едва приметная на карте Африки территория, спрятавшаяся между Камеруном и Габоном. Пока еще это «терра инкогнита» для остального мира, край неиспользованных возможностей. 90 процентов кофе дает этот район республике. При хорошем уходе приносят хороший урожай и деревья какао.

Проехав по мосту через порожистую реку Рио-Бенито, мы очутились на плантации масличной пальмы. Ровными рядами выстроились деревья. На конце ствола пальмы, как раз там, где расходятся зеленым фонтаном длинные листья, свешиваются увесистые гроздья, на вид напоминающие увеличенные кисти зрелого черного винограда. Между деревьями спокойно пощипывали травку низкорослые черные коровы нигерийской породы, за которыми важно следовали белоснежные ибисы. Время от времени длинноногие птицы взлетали на коровьи хребты и выклевывали паразитов, впившихся в тело животного, доставляя видимое удовольствие коровам.

— Плантация, как видите, запущена, а вообще-то масличная пальма, если ей уделить больше внимания, стоящее дело, — заметил шофер.

По пути мелькали посадки цитрусовых, ананасов и других культур. Местные рыбаки навязывали нам за бесценок только что пойманных рыб, лангустов, улиток, креветок, крабов, омаров.

В лесу в 25–35 километрах от местечка Акалайонг, что на реке Конгуэ, проводник показал место, где несколько дней назад слоны насмерть затоптали двух крестьян, случайно проходивших мимо гулявшего поблизости слоненка.

— Очевидно, слоны решили, что бедняги хотели похитить их чадо, — предположил он.

Животный мир тут богат: шимпанзе, гориллы, буйволы, дикобразы, мангусты, гигантские лягушки на реке Рио-Бенито, которые, к слову сказать, встречаются теперь очень редко. На счету местных охотников не один убитый слон, о чем свидетельствовали не только их увлекательные, эпические рассказы, по и огромные слоновьи бивни, чрезвычайно живописно расставленные в хижинах.

Настоящие рыбаки живут на Большом Элобее, Кориско и Пигалу (бывший Аннобон).

— Мы — что, — скромно говорили мне на Кориско, — вот на Аннобоне так там даже на китов охотятся. Не зря его прозвали «Республикой морских волков».

О Кориско я впервые узнал от Апесси, уроженки этого острова в эстуарии Рио-Муни, близ границы с Габоном. В гости к ней меня привел директор геофизической обсерватории в Мока Анхел Когойор.

— И люди там хорошие, и узнаете, что такое местная кухня, — убеждал он.

…У Анесси портативный японский проигрыватель «Санио» с металлическим дребезжащим звуком. Хор из оперы Верди «Набукко» гармонирует с тихим, печальным выражением на ее привлекательном лице.

— Не расспрашивай Анесси о прошлом, — предупреждает меня Анхел. — Воспоминания у нее невеселые…

— Пляжи на нашем острове белые, точно бумага. Песок там похож на крупнозернистую очищенную соль, — старается Апесси красочнее передать привлекательность родного островка.

— Анесси, у вас очень красивое имя, — повторяю я несколько раз.

— У бенга, — как должное принимает она комплимент, — музыкальные имена.

— Соно, Белика, Усолу, Муэнги… — нараспев произносит женские имена бенга Анхел, пожалуй, крупнейший специалист по топонимике Экваториальной Гвинеи. — Кстати, бенга — самые первые жители острова, с которыми столкнулись европейские открыватели этих мест.

Анесси столь же бедна, сколь гостеприимна. Узнав от Анхела, что в Санта-Исабель появились жители далекого севера — «русо», она немедленно пригласила нас на обед с коронным блюдом из маниоки, авокадо и других местных плодов, заправленных пахучим соусом из пальмового масла. На ее лице появилась искренняя, смущенная улыбка, когда мы наперебой расхваливали ее кулинарное мастерство.

От испанских народных румб мы перешли к русской народной песне.

— Анесси, вам правится «Катюша»? — спрашивает ее Апхел, которого эта песня, как всякого испанца со времен гражданской войны, всегда берет за живое.

— Ритм немножечко странный, но очень привлекательный, — высказывается она.

Потом помолчав, вдруг по-детски просит:

— Подарите мне эту пластинку!

Лендровер марки «Сантана», гудя, сворачивает в ближайший переулок, и смахивающий на теремок домик Анесси у ручья Рио-де-Консул на окраине Санта-Исабель остается позади. Но в сердце всю жизнь будет жить воспоминание о добром, славном человеке.

Встреча с Анесси оказалась не последней. Она приехала в аэропорт проводить знакомых «русо». На ней была не повседневная, европейская одежда, а красочный, коричневый африканский костюм. На волосы был накручен похожий на тюрбан головной убор, придающий африканкам величавость. Такой и хранит моя память грустную Анесси с острова Кориско. И с той встречи не оставляла меня мечта побывать на Кориско.

Отправиться в плавание в открытое море на Элобеи и Кориско — рискованное предприятие, особенно когда совершаешь его не на катере, а в обычной лодке со слабеньким ручным подвесным мотором. Обещанный властями катер «похитила» католическая миссия. Святые отцы ночью сняли его с якоря. А так как другого дня для плавания на Кориско у нас не было, мы, невзирая на увещания представителей местных властей, все-таки осмелились осуществить заветную мечту на утлом суденышке.

…На Кориско мы высадились в деревне Эбендо, где живет род бубунджа. О самом островке ничего не скажешь, если умолчишь о корисканках — мастерицах на все руки. Храбрые женщины здесь ловят сетями рыбу и охотятся на крокодилов. Причем охота на крокодилов — исключительная «привилегия» прекрасного пола. При виде утомленных мореплавателей один из островитян в мгновение ока вскарабкался на кокосовую пальму и длинным ножом-секачом срезал большую гроздь орехов.

В меню жителей Кориско кроме рыбы, кокосовых орехов, маланги входит и такой деликатес, как черепаха.

— Живности у пас немного, — посетовал крестьянин по имени Ковадонга, — даже кур мы не можем развести из-за змей. Бывают и курьезы. Раз каким-то чудом к нам с материка (40 км) приплыл бегемот, заставивший нас с перепугу попрятаться.

Издалека Элобей-чико (чико — по-испански «малыш») — Малый Элобей кажется пучком пальм, растущих прямо из серебристой пены морских волн. Вихрастая шевелюра из склонившихся к воде кокосовых пальм придает «малышу» вид наозорничавшего мальчишки. Подплывая ближе, начинаешь различать узкую каемку песчаного берега. Малый Элобей необитаем. Однако у него есть своя славная история, и об этом мало кто знает. До 1927 года здесь была столица Рио-Муни, так как героически сражавшиеся фанги долго не пускали колонизаторов в глубь страны. После того как столицу перенесли в Бату, Чико обезлюдел, зарос дикой тропической зеленью. Близ пего уже не стоят на якоре приплывавшие издалека корабли. Лишь около сотни рыбаков бенга, которые живут на Большом Элобее, время от времени высаживаются на «вихрастый» остров, ловят по его берегам рыбу, собирают кокосовые орехи.

«Эль-капитано» набирается опыта

Мбане на Кога Ибиаху уэхе, Неугиаманга на Хоко Ибиаху уэхе.

Это заклинание многократно повторяют бенга — жители Кориско, отправляясь рыбачить на своих самодельных пирогах в океан к соседним островам.

Острова Мбане и Кога Наши, Острова Неугиаманга и Хоко Наши —

так звучит магическая фраза в переводе.

Океан капризен, и уже не одна рыбацкая семья со слезами на глазах всматривалась на запад в пустынные дали Атлантики в тщетной надежде узреть среди набегавших валов знакомую маленькую лодку с посеревшим от старости парусом.

«Кориско на Элобей чико Ибиаху уэхе», — шептали мы на всякий случай, возвращаясь из путешествия на Кориско. Свинцовое, хмурое небо разверзлось. То с одной, то с другой стороны порывы переменного ветра обдавали нас струями холодного дождя. Волны, росшие на глазах, все выше подбрасывали нашу лодку, задиристо налетали на нее седым фонтаном брызг, норовя залить ее и опрокинуть. Лодочник, шестнадцатилетний паренек-бонга, «эль-капитано», как мы к нему обращались, то бросал озабоченный взгляд в сторону океана, то с надеждой посматривал на наконец-то появившиеся из густого тумана долгожданные берега.

Торнадо оказался нерасторопным. Неизвестно, что задержало его в пути: заклинания ли бенга, или же он просто не успел набрать достаточного разбега, чтобы вволю разбушеваться. Можно было считать, что нам повезло. Один из спутников-гвинейцев, молчавший на протяжении всего пути, у самой пристани, с которой нам приветливо махал мэр города Кого, Педро Ленино Бонкоро, 65-летний старик, тонкий знаток фольклора бенга и фангов, вдруг привстал и с улыбкой облегчения повернулся ко мне:

— Вот так и мы, обретя независимость, пытаемся на утлой лодчонке уйти подальше от постоянно грозящего нам торнадо-империализма. И, поверьте, мы сделаем все от пас зависящее, чтобы причалить к спасительному берегу раньше, чем буря успеет захлестнуть пас. Посмотрите, молодой лодочник набирается опыта, лодка все более повинуется ему. Худо-бедно вместо паруса предков на лодке поставлен мотор. А что будет дальше? Наш «эль-капитано» — не один. Посчитайте, сколько у него друзей. Разве мог он думать раньше, что с ним рядом будут друзья из далекой России.

За несколько месяцев до этого, 12 октября 1968 года, друзья со всего мира поздравили гвинейцев с провозглашением независимости, с началом большого пути вперед, к самостоятельной и счастливой жизни. В глазах принимавших поздравления светилась радость, вызванная ощущением свободы, которую принес им решающий поворот в судьбе их родины.

— Что будет дальше? Посмотрим. Конечно, не хуже того, что мы испытали за двести лет рабского существования. Главное — мы свободны, — говорили они.

Возвратившись позднее в Экваториальную Гвинею, я уже уловил в их взглядах выражение озабоченности, которая обычно охватывает людей, осознавших полную личную ответственность за дальнейшие судьбы своей родины.

О сложности проблем, стоящих перед республикой, рассказывал нам, советским журналистам, президент Экваториальной Гвинеи Франсиско Масиас Нгема в своем первом интервью для представителей мировой прессы. В справедливости его слов я воочию убедился исколесив всю республику.

Трагическая судьба 28 миллиардов песет

От центрального города провинции Рио-Муни Бата до крайнего южного пункта Кого — не более 130 километров. Но какие это километры! Чтобы преодолеть их, мы потратили свыше четырех часов. Сплошные рытвины и ухабы — таково единственное обозначенное на карте асфальтированное шоссе Рио-Муни. За двести лет господства колонизаторы не построили здесь ни одной дороги. Тем не мопсе испанская «Газета илустрада» утверждала, что за годы колониализма Испания вложила в экономику этой страны 28 миллиардов песет.

— Где они, эти двадцать восемь миллиардов песет? — постоянно задавался я вопросом, стараясь сохранить хотя бы видимость беспристрастности во время поездок по Экваториальной Гвинее.

Марселину Имунгу, пожилой, неграмотный бенга с Кориско, рассказал мне о знаменитом короле своего народа Бонкоро III, по прозвищу Сантьяго Буганда, умершем в начале 60-х годов. На заре XX века король подписал договор с испанцами, в соответствии с которым те должны были способствовать развитию острова.

— Если вы не сделаете ничего полезного на Кориско, — предупредил испанцев Бонкоро III, — то я вас больше сюда не пущу.

Минуло много лет. На Кориско добывали золото, искали нефть, а островок не только не богател, но все более нищ ад. И когда испанский губернатор на корабле попытался приблизиться к острову для переговоров о возобновлении договора о «сотрудничестве», Бонкоро, обладавший, по уверениям земляков, магической силой, мановением руки остановил корабль вдали от берега.

— Убирайтесь отсюда, — приказал Бонкоро колонизаторам, — вы нарушили прежний договор. Мы вам больше не верим.

— По нашим легендам, — заметил Марселину, — вождь мог, подняв руку, остановить судно в море или прекратить дождь.

В этой легенде грань между правдой и вымыслом едва ощутима. Кориско окаймлен широкой песчаной отмелью. Наша лодка дважды садилась на мель и дважды меняла курс, прежде чем мы нашли подход к берегу. Сущая правда также и в том, что корисканцы ненавидят колонизаторов. Так что «сверхъестественная сила» Бонкоро находит простое объяснение в жизни. В широком же смысле правда заключается в том, что гвинейцы глубоко осознали горечь «плодов» колониализма и в своем устном творчестве дали достойную оценку его деятельности.

В один погожий день директор местной строительной компании Бруно Беретта вызвался показать мне Рио-Муни. Наш «Рено» петлял и прыгал по дорогам и тропинкам в гуще сказочно красивого, влажнотропического леса, вздымая за собой клубы густой красной латеритной пыли, преодолевая самые неожиданные капризы здешнего рельефа. Я просил Бруно показать окуме, которое разрабатывается лишь в Рио-Муни и Габоне. Из него изготовляют великолепную облицовку для мебели.

Однообразие влажного экваториального леса, с обеих сторон навалившегося на дорогу, настолько убаюкало меня, что я даже был захвачен врасплох, когда мы вынырнули из зеленого океана на берег Рио-Бенито. На огромной ровно расчищенной площадке лежал лесосплав Сэндие.

— Перед вами окуме, — водил меня меж громадных чурок весом в несколько тонн каждая управляющий по имени Антонио. — А вот акога — «железное дерево». Окола, акаху, овенг…

Но все меньше и меньше ценных пород дерева оставалось к моменту провозглашения независимости в некогда богатом лесами Рио-Муни.

— Каждое дерево в буквальном смысле приходится искать — леса исчезают, — жалуется Антонио.

Но проблема регенерации леса его нисколько не беспокоит. Таких людей ничто, кроме бизнеса, вообще не интересует. Исчезнет окуме или овенг в лесах Рио-Муни, Антонио найдет другую страну, где будет за «хорошие деньги» под корень рубить лес.

Лесоразработки в тропических странах велись хищнически. На один гектар леса приходится пять-шесть деревьев окуме или овенг, но чтобы добраться до них, валили все деревья подряд. В конце концов увозили пять-шесть бревен, а позади гнили под дождем многие десятки бесцельно поверженных деревьев.

Мощные вездеходы-самосвалы, урча, будто отплевываясь после изнурительного пути по этому невообразимому бездорожью, подъезжали к лесосплаву с двумя-тремя увесистыми бревнами, которые раскладывались по сортам в штабеля. Потом рабочие делали из них связки-плоты и пускали вниз по Рио-Бенито к океану, где ждали лесовозы с иностранными флагами на мачтах.

Без всякой пользы для страны и бесконтрольно уплывал за море лес Рио-Муни; даже священное дерево овенг не приносило счастья тому, кто родился под его сенью и кому оно должно было принадлежать по праву. А ведь инвестиции лесопромышленников наверняка учтены в упоминавшихся 28 миллиардах песет.

С тех пор положение в стране изменилось. Правительство запретило бесконтрольный вывоз леса за границу. Давнишнему виду грабежа был положен конец. Но для этого шага потребовалось сначала завоевать независимость.

Разговор о лесе продолжался в Бате. Солнце уже касалось горизонта. На стадионе имени Пресвятой Девы Марии заканчивался футбольный матч. На последней минуте команда Баты к бурному восторгу болельщиков забила третий гол в ворота команды из Микомезенга.

Смеркалось. На улицах становилось все меньше прохожих. Мимо отеля «Финистер», где я остановился, проносились автомобили по направлению к белому, приземистому, но широко разбросанному строению «Теннис-клуба», расположенному на самом берегу волнующейся Атлантики. По вечерам сюда съезжалась вся европейская колония Бата. У стойки бара можно было освежиться джипом с тоником или стаканом изобретенного ветеранами клуба напитка «Куба либра» (баккарди, разбавленное пепси-колой), помечтать под напевы ночной Атлантики, посудачить — в который раз — со своими знакомыми и поиграть в шахматы.

Узнав, что в Бата — впервые за всю историю Рио-Муни — появился кто-то из Советского Союза, к нашему столу присаживались любопытствующие: служащие, коммерсанты, плантаторы.

— Вы часом — не мусульмане? — шутливо полюбопытствовал я, обратив внимание на то, что в клубе мало женщин.

— Видите ли, — вздохнул один из «добрых католиков», — перед провозглашением независимости здесь было неспокойно. Фанги относились к нам не очень приветливо, и мы для безопасности отправили семьи в Европу.

Завязалась беседа. Между прочим я спросил о проблемах гвинейского леса.

— Был здесь когда-то лес, — оживился один из плантаторов, — любые породы на выбор. Теперь его надо бы спасать, пока не поздно. Мой знакомый купил крупный участок за два миллиона песет, затем вырубил его наголо, продал деревья, а площадку с пнями — парень был не промах — преподнес в дар правительству. И что вы думаете, свои два миллиона он возвратил с лихвой, да еще реноме честного дельца заработал.

— Что только будет делать правительство с этими пнями? — осклабился один из присутствовавших.

Мне вспомнились слова президента Масиаса Нгемы: «Колониализм одинаков повсюду, и было бы слишком хорошо и неправдоподобно, если бы испанский колониализм оказался другим».

Непредусмотренная встреча

В начале 1947 года впервые после прихода Франко к власти в Бата должен был прилететь член испанского правительства — министр авиации. Для малочисленной колонии, расположенной за тридевять земель, приезд важной персоны из Мадрида был событием. У здания аэропорта застыл в молчаливом приветствии почетный караул из солдат-африканцев гражданской гвардии в белых мундирах и высоких красных киверах. Испанские офицеры в традиционных, позолоченных мундирах с позументом, цветными подвязками, аксельбантами и эполетами выглядели как срочно вызванные из средних веков придворные его величества Филиппа II. У входа в аэропорт министра ждала группа вождей, поощряемых назидательными взглядами колониальных вельмож. Протокол был расписан в деталях. Сейчас министр сойдет на землю и вожди обратятся к высокому гостю с приветственным адресом от имени «благодарного» населения Рио-Муни.

Министр сошел по трапу. Оркестр, как положено, не торопясь и не задерживаясь, отыграл гимн, но — какой ужас! — руководитель группы вождей Бонкоро вместо полагавшегося по ритуалу адреса протянул растерявшемуся министру петицию, где перечислялись и осуждались бесчинства колониальных властей, а испанцам предлагалось очистить территорию Экваториальной Гвинеи и немедленно предоставить ее народу независимость.

Наибольшую интенсивность гвинейское национально-освободительное движение приобрело после окончания второй мировой войны. Племянник Бонкоро стареющий Педро Ленино Бонкоро, алькальд Кого, как нам сразу же объяснили, — ходячий справочник по истории страны.

— Вот, к примеру, наш национальный флаг, — рассуждает он. — В тысяча девятьсот двадцать девятом году в деревне Банег седой дед, папаша Бакабо, устраивал у себя на дому ночные политические собрания. В его хижине и родилось зелено-бело-красное полотнище. А накануне торжеств независимости, чтобы отличить свой флаг от других национальных флагов, правительство решило прибавить синий треугольник у основания. Так что наш флаг был подготовлен народом задолго до рождения государства.

Победе гвинейского освободительного движения также содействовали решительные выступления против колониализма прогрессивных сил в самой Испании. Положительно повлияли на ход освободительной борьбы испанские республиканцы, сосланные в Рио-Муни и Фернандо-По.

28 ноября 1968 года жители Малабо (тогда еще Санта-Исабель) впервые увидели красный флаг. В гвинейскую столицу для переговоров с правительством республики об установлении дипломатических отношений прибыл представитель СССР, наш посол в Камеруне И. Л. Мельник. Машина с алым флагом мчалась по улицам. Встав по стойке «смирно», ему салютовали полицейские. Тормозили автомобили, водители изумленно высовывались на полкорпуса из машин.

Некоторые смотрели на алый флаг с нескрываемой враждебностью. Многие не могли сдержать радости. У Торговой палаты и почты, на самом оживленном перекрестке столицы, седой испанец, тяжело опиравшийся на трость, тщетно пытался распрямить сгорбленную неумолимым временем спину и, переложив трость в левую руку, поднял вверх кулак — знакомый нам с 30-х годов салют «Рот-фронт!». Мы все, как один, повернувшись назад, смотрели на этого человека, пробудившего в каждом из пас воспоминания о славных страницах мировой истории.

Республика Экваториальная Гвинея твердо выбрала свой путь развития. Ои воплощен в эмблеме Единой национальной партии трудящихся Экваториальной Гвинеи… Девушка, достающая бобы из плода (ягоды) какао, юноша на сборе кофе, крестьянин, рыхлящий землю мотыгой. Все эти образы на эмблеме метко определяют главную особенность жизни страны: труд провозглашен в ней основой национального строительства и политики, а труженики, прежде всего молодое поколение, — исполнителями этого исторического выбора. На эмблеме также изображена настороженная пантера (по поверьям западноафриканских народов банту, покровительница деревни, вместилище духа усопшего вождя), символизирующая важность постоянной бдительности народа.

Хитрый и злобный враг — империализм — противостоит сегодняшней Африке, и особенно таким странам, как Экваториальная Гвинея, которые бросают вызов заморским эксплуататорам и отказываются жить по подсказке. В ого арсенале уйма политических, экономических и психологических приемов. Чем острее империализм ощущает свою неспособность сдержать процесс социального и экономического освобождения африканских стран, тем более он впадает в ярость, пускаясь на грубые провокации.

Как-то, рассеянно слушая рассказ заведующего археологическим музеем при католической миссии в Малабо (тогда еще Санта-Исабель) отца Рамона Перрамона о поисках тотемов и оригинальных народных скульптур, я размышлял о фатальной неизбежности счастливого исхода освободительной борьбы африканских народов, несмотря на изощренное коварство их врага. На эти мысли меня навела увиденная в музее любопытная скульптурная группа с интересной предысторией.