Африка под покровом обычая

На востоке республики Мали южнее излучины Нигера поднимается причудливо изрезанное кристаллическое плато Бандиагара и самая высокая гора страны Хамбори (тысяча метров). Массивной отвесной стеной навис уступ Бандиагары над выжженной саванной долины Нигера. Среди труднодоступных скал, отсеченных друг от друга глубокими впадинами, в течение веков находят убежище догоны.

Что толкнуло целый народ поселиться на вершинах голых скал, добровольно пойти на лишения и трудности? Беспощадность завоевателей? Или желание уединиться? До них в этом районе жили низкорослые с малиновым отливом кожи бана, которых вытеснили затем курумба. Некогда догоны обитали в районе Манде (на территории царства Мали в XIII веке). Под напором несметных полчищ врагов они отступили к нагорью. На пути у них, если верить легенде, неожиданно оказалась широкая река, по беглецам помогли крокодилы. «Добрые» рептилии образовали мост, по которому догоны переправились на противоположный берег, оторвавшись от преследователей. Крокодилы вдохновили их на бой с курумба, которые, проиграв битву, перебрались в район Ятенги (Верхняя Вольта).

Догоны — самобытный народ. Однажды я прочитал в газете «Эссор» коротенькое объявление о предстоящем традиционном празднике Сиги в догонском селении Юго-Догору. Праздник этот необычный: он ежегодно перемещается из деревни в деревню так, что очередь каждого селения наступает раз в 60 лет. Кому не захочется побывать на празднике, который бывает единожды в пределах человеческой жизни?

Дорога от Мопти до села Санга, где расположилась база Малийской организации туризма, выглядела как тщательно усложненная, полная изысканного вероломства кроссовая дистанция, рассчитанная на Геракла. Резкие, невероятной крутизны подъемы, неожиданно обрывающиеся спуски, неисчислимые выбоины, рытвины и кочки — все это приводило в изнеможение наш видавший виды лендровер, вызывало приступы морской болезни даже у закаленных путешественников. Автомобиль то и дело останавливался, чтобы дать кому-нибудь возможность прийти в себя.

Но еще более тяжелым был путь среди скал от Сайги до Юго-Догору, и я утешал себя мыслью, что за все интересное в жизни надо платить терпением. Тонкая как нитка дорога, на которой немыслимо было разъехаться двум автомобилям, виляла по горам, то взлетая ввысь над тесными дефиле, то вдруг настолько сужалась, что вместо обочины я, как внимательно ни выглядывал для успокоения из окна машины, ничего, кроме пропасти, не видел. Казалось, что машина парит в воздухе. Довольно часто мы как бы перескакивали через широкие расщелины, переправлялись со скалы на скалу по кряхтящим самодельным мостикам из хрупких подручных материалов. Казалось, что достаточно ступить на это шаткое сооружение и оно обрушится в пропасть. Не только я, но и все мои спутники робко оглядывались назад: цел ли мост? Ведь предстояла дорога обратно.

— Долго жить будем, — пошутил француз-учитель из Бамако, когда после праздника мы вернулись в Сайгу. Увы, сам он вскоре заболел риккетсиозом из-за неосторожного пользования водой из догонских колодцев.

Праздник Сиги — это, пожалуй, наиболее подходящий случай для знакомства с догонами. Их быт, обычаи и представления о жизни ярко проявляются в этом торжестве. Сиги — одна из самых старинных традиций народа. Ее смысл — искупление каждым новым поколением вины перед некогда обиженным прародителем, испрошение у него всяческих благ и спокойствия для деревни.

Накануне праздника вождь деревни Санга Огобара Доло поведал мне историю Сиги. Несколько легкомысленных молодых людей совершили опрометчивый проступок, приведший в ярость самого старого человека в деревне — прародителя Дионгу Серу. Однажды, возвращаясь в деревню, они натолкнулись на старика Дионгу, который уже перевоплотился в змею. По поверьям, старики тогда могли превращаться в любое священное животное, и это не мешало им вновь становиться людьми. Серу не мог сдержать себя при виде их недостойного поведения и в облике змеи отругал их на человечьем языке, тем самым нарушив табу, запрещавшее перевоплотившимся говорить на языке людей. Поэтому он тут же испустил дух. Поначалу прямые виновники его смерти — жители деревни Юго-Догору — не осознали всей глубины происшедшего. Они уразумели это, когда после смерти старейшины в одной из семей родился мальчик с красной кожей, покрытой коричневыми змеиными пятнами. Его кожа обрела нормальный вид лишь через семь лет, когда деревня вымолила прощение у обиженного предка. Именно тогда в первый праздник Сиги была вырезана из большого дерева великая маска Имина на, а мальчик стал первым членом тайного традиционного общества масок Ава. С тех пор раз в 60 лет каждое повое поколение отмечает Сиги и пополняет ряды посвященных — членов Ава.

К празднику готовятся загодя. После сбора урожая почти за четыре месяца до праздника лучшие деревенские резчики по дереву удаляются в саванну на поиски тогодо — большого дерева, красный сок которого догоны отождествляют с человеческой кровью. Маска Имина на вырезается как раз из этого дерева и после процедуры освящения слывет за одушевленное существо, обладающее магическими свойствами. Для суеверных догонов маска — своеобразное вместилище духа предка на предстоящие 60 лет, охранительница деревни. Наголовник Имина на достигает 10-метровой высоты, и надо быть тренированным атлетом, чтобы не только носить маску, по и непринужденно танцевать с пей. На вид она представляет собой ползущую вверх змею с прямоугольной головой и крепким извивающимся туловищем, как бы сложенным из красных и черных треугольничков. Для освящения, а возможно чтобы позволить предку перебраться в повое жилище, новую маску ставят на некоторое время рядом со старой, 60-летней, чудодейственные силы которой иссякают. В знак почтения к предкам новорожденной Имина на приносят в жертву собаку и курицу, а иногда и ящерицу.

К празднику Сиги заранее изготовляются музыкальные инструменты: ромб, погремушки, тамбурины и тамтамы. Особого внимания достойна маленькая примитивная гитара ромб — тонкая дощечка, от одного конца которой к грифу протягивается единственная струна. С помощью этой гитары, которую вырезают из священной акации сэн, врачеватели изгоняют злых духов и «лечат» людей. У догонов сэн считается двадцать третьим по счету священным, первозданным растением. Любопытная его особенность состоит в том, что в сезон дождей оно сбрасывает листву, в сухой же сезон, наоборот, одевается в зеленый наряд. Из сэна, кроме того, делают луки, ритуальные принадлежности жрецов, ящики для хранения кузнечного инструмента.

…Ранним утром гулко гремят барабаны. Мулоно, почтенные старцы, 60 лет назад мальчишками отмечавшие Сиги, взобравшись на возвышения, на ритуальном языке сиги со призывают односельчан приступить к празднеству. Полуобнаженные мужчины в черных фланелевых брюках и в белых треугольных головных уборах, следуя за олубару — теми, кого пригашают в общество масок, — отправляются к источнику для омовения.

Тем временем на уютной сельской площади, над которой с незапамятных времен возвышается баобаб, толпа с нетерпением ждет начала праздника. Все яснее доносится гул барабанов. на площадь вереницей, пританцовывая, вторгаются мужчины Юго-Догору. Впереди с явно показной надменностью, обозначая ритм легкими движениями туловища и словно соревнуясь между собой, легкомысленно приплясывают мудрые старики — отцы деревни. Площадь заполнена людьми. Знак к общим танцам подан. Звучат обрядовые хоры, на ритуальном языке сиги со декламируются мифы и легенда об обиженном предке. Этот язык общества масок отличается от современного догонского языка дого со. На нем некогда изъяснялись предки. Занятия по изучению сиги со ведутся сугубо индивидуально. Предварительно, по ритуалу, учитель и ученик обязаны выпить из калебасы напиток — смесь полупросяного-полурисового пива — доло, масла сезам и различных приправ.

Вечером участники церемонии выносят Имина на. Это самый торжественный момент. «Великую маску» располагают между ветвями дерева и вокруг разгораются неистовые пляски — люди впадают в экстаз. Каждый имеет собственную оригинальную маску, которую он готовил как сюрприз для односельчан; он облачен в заранее сшитые обрядовые одежды. Маски и костюмы изображают животных и птиц, обитающих в округе. Особенно распространены мпогочисленные вариации маски канага. Она символизирует птицу, похожую очертаниями на дрофу. Маска увенчана высоким наголовником, напоминающим крест с двумя дополнительными параллельными планками. У догонов это символ человечества, сотворения жизни. Увенчивающие крест две человеческие фигурки представляют двух прародителей рода человеческого, вылупившихся, согласно догонскому мифу, из яйца мира. Очень многие маски догонов завершаются огромным крестообразным изображением рук Аммы — главного божества догонов.

На праздник Сиги приглашаются жители соседних деревень. За нескончаемыми калебасами пива заключаются междеревенские «пакты о дружбе и ненападении, экономическом сотрудничестве». Новоиспеченные союзники обмениваются подарками, арендуют друг у друга земельные участки, договариваются о свадьбах. И все, как один, при этом не перестают взывать к Дионгу Сору о прощении, молят его сделать их счастливыми, землю — плодородной, не допустить засух и войн. Они умоляют его о том, чтобы в каждой семье рождались только близнецы…

Я приехал в Юго-Догору увешанный фотоаппаратами, как, впрочем, и все мои попутчики. Однако старики-астрологи, посоветовавшись накануне со звездами, предписали чужеземцам пройти специальный ритуал очищения, прежде чем быть допущенными к съемке сцен праздника. Наиболее отчаянным фото- и кинолюбителям, согласным на любые жертвы ради искусства, выбривали голову, оставляя по-догонски клок волос на макушке. Затем очищаемому предлагалось хлебнуть из калебасы пива. Пить этот напиток нелегко — тем более тому, кто знает рецепт его приготовления.

Поначалу рис и просо с приправами закладываются внутрь недавно забитой и выпотрошенной курицы, которую вместе с содержимым оставляют на три-четыре дня. Затем прорастающую массу зерен, впитавшую весь аромат и соки разлагающейся курицы, вываливают в сосуд с жидкостью. После брожения доло готово к употреблению. Немногие из нас справились с любимым напитком догонов, и мне, как провалившему задание, пришлось щелкать затвором исподтишка, фотографировать «с живота», обманывая бдительных догонов.

Праздничное веселье буквально на глазах преобразило догонских Ев — великих тружениц. Жизнь догонок полна лишений, но женщина повсюду и везде — даже в зубах у крокодила (согласно местной пословице) — остается женщиной. Когда догонка надевает на голову диадему из узорчатой меди или из разноцветных бус, на шею ожерелья, на запястья и лодыжки браслеты из бус, медных колец, мрамора, кварца и прочих цветных камней, через нижнюю губу пронизывает медные кольца, она становится неотразимой. С помощью масла дерева карите догонка смягчает кожу лица и красит волосы экстрактами растений. Для вящей красоты на виски женщинам наносятся по четыре вертикальных надреза (мужчинам — по три). Кстати, после инициаций — посвящения в мир взрослых — посвящаемым обоих полов наносится татуировка в виде вертикальных и горизонтальных линий — шрамов.

Конечно, скарификация — нанесение шрамов, линий, татуировки, часто определяющих принадлежность к этнической группе, производится в соответствии с установленными обычаями, но это не мешает догонам также видеть в татуировке один из идеалов вечной красоты.

Жизнь основной массы догонов замыкается границами собственной деревни. Единственное, что объединяет жителей всех деревень — общая фамилия Доло. Кто не Доло, тот не догон. На этом их общность кончается. Догонские деревни разделены не только расстояниями, но и отсутствием всяких личных связей. Каждая деревня говорит на собственном диалекте. Представьте, с каким трудом приходится ученым этнографам и языковедам изучать происхождение этого парода, его языка, если сами догоны, живущие всего на расстоянии двухтрех километров, лишь с грехом пополам объясняются друг с другом. Только на религиозных праздниках они беседуют на сиги со. Тогда-то и рождаются в изобилии гипотезы о прошлом этого народа. Сиги более всего манит сюда ученых-лингвистов.

На тесных труднодоступных скальных платформах, по горным склонам и сбросам лепятся догонские деревушки. Из последних сил взбирался я порой по почти вертикальным тропинкам, цепляясь за забитые вдоль них железные скобы или за канат, протянутый снизу вверх. И не хватало духу оглянуться в бездну. Рядом, потешаясь надо мной, лихо демонстрировали безукоризненное чувство равновесия догонки, легко несшие на головах кто вместительные калебасы, а кто бурдюки с водой.

Деревни здесь состоят из отдельных кварталов, теснящихся вокруг пиша — двухэтажного «большого дома» единого предка по мужской линии, основавшего данный род. Этот дом — святилище семьи. В нем живет патриарх — глава рода со своими женами и холостыми детьми. Вокруг четырехугольпого дома мужа располагаются круглые хижины его супруг с высокими коническими крышами и житницы. Для их сооружения готовят кирпичи из глины, перемешанной со стеблями проса. Догоны — суеверный народ. Едва приехав в Сангу, укрытую от постороннего глаза в густой роще гранитных скал и гор Бандигары, я отправился на прогулку по окрестностям деревни. Кряжистые баобабы, которые догоны называют «деревьями, растущими вверх ногами», рослые хлопковые деревья — капоки, тамариндовые и сырные деревья — предсказатели погоды, романтические пальмы дум, множество разновидностей сухопарых акаций, молочаи придавали этому ландшафту вид заколдованного царства.

За мной на приличном удалении увязались двое любопытных мальчишек. Ориентиром я избрал тенистую рощу, перед которой было разбросано несколько крупных валунов, напоминающих менгиры, и двинулся по направлению к ней.

— Фетиш! — предостерегающе закричали мальчишки.

Когда бродишь по догонским владениям, даже самым заброшенным и малопосещаемым, всегда надо учитывать опасность неосмотрительного приближения к фетишам. Они существуют повсюду, ибо жизнь догонов повсюду тяжела — природа не балует их. Позднее, встречая кучки камней, я уже отличал священные камни, в которых воплощено присутствие на земле Вину — предков.

Поклонение могучим предкам, культ животного или растения — предка (тотемизм) до сих пор играют исключительную роль в жизни догонов. Как и многие их собратья по стране и континенту, они искренне верят в наличие души у любой вещи и почитают ряд растений и животных своими кровными родичами и общими предками. В мифологическом пантеоне африканских пародов преобладают обожествляемые предки и одушевляемые силы природы.

Тотемизм догонов ярко проявляется в культе Бину. Согласно догонскому космогоническому циклу мифов, предок Бину Серу прибыл осваивать эти края в ковчеге, на борту которого привез 22 вида животных и растений. С тех пор эти животные и растения считаются священными. Одно из наиболее чтимых животных, которому догоны поклоняются, — змея.

— Обличье змеи принимают наши предки, — говорят крестьяне. — Змей нельзя трогать, поскольку они — одна из форм человеческой жизни.

— Есть ли у вас ядовитые змеи? — на всякий случай спросил я одного догона.

— Нет. Наши змеи безобидные, — ободряюще ответил он.

Утром пас разбудили истошные крики и грохот тамтамов. Мы решили узнать, что случилось. Покружив по узким улочкам Санги, подошли к двору, из которого доносились вопли, и заглянули туда поверх глиняной стены. Оказалось, что скончался человек, укушенный змеей.

— Вот тебе и безобидные змеи, — подумали мы.

Впрочем, в представлении догонов смерть — это не конец существования. Может быть, поэтому, чтобы скрыть бренность жизни человека, они хоронят умерших в самых недоступных, укромных местах. Вряд ли решатся даже опытные скалолазы штурмовать отвесный гранитный склон 400-метровой высоты в пяти километрах от Санги. На высоте около 250 метров от его подошвы в выдолбленных нишах покоятся останки догонов. Непонятно, как умудряются они доставлять туда тела умерших — столь крута и гладка стена из гранита. Догоны хранят молчание об этом. Могильщики хоронят усопших глубокой ночью, скрывая от любопытных глаз тайны ремесла.

Житье в горах приносит догонам немало неудобств: за водой, пищей, за всем необходимым приходится спускаться в долины. Именно здесь узнаешь истинную цепу глотка воды. В дождливый сезон люди пытаются запастись водой впрок: строят из камней искусственные водохранилища, используют естественные углубления в почве. Застоявшаяся вода зеленеет и цветет, но ее продолжают пить. Что поделаешь: слишком тяжел кожаный бурдюк с водой! Часами несут его по горам домой на голове или вдвоем — на палке. Чаще всего воду доставляют женщины или дети. Сила жажды столь сильна, что на равнинах догоны прорезают сквозь камень и твердый латерит колодцы глубиной до 80 метров.

В период независимости на помощь догонам пришло государство. Там, где это позволяют дороги, вода подвозится в автоцистернах к подножиям скал, на которых разместились деревни. Однажды вечером я видел, как цепочка по пояс обнаженных догонок, ритмично раскачиваясь под тяжестью драгоценной ноши, ловко скользила вверх к своим миниатюрным хижинам, а у емкой автоцистерны уже наполняли сосуды другие женщины.

Утверждают, что одной из причин, заставивших догонов обосноваться на горных вершинах, было желание сэкономить для посевов каждый клочок земли в низинах. И вправду, там, где темно-серая каменистая твердь чуть-чуть покрывается глинистой почвой, там рождается заботливо обрабатываемое поле, на котором выращивается просо, рис, арахис, кукуруза, хлопок, а также бананы, плоды папайи (дынного дерева) и другие. Рядом с хижинами людей теперь можно приметить небольшие строения с круглыми степами и конической кровлей — житницы. Раньше зерно хранилось в скалах. На высоте 20–25 метров от земли на крутой стороне обрыва в граните долбили пиши, которые изнутри обкладывали глиняными кирпичами, делали в них окошки и дверцы. Такие амбары создавались для того, чтобы женщины и дети не могли забраться туда и тайком от мужчин брать зерно.

Догоны — умелые охотники. А поохотиться здесь есть на что: наиболее смелые и ловкие могут рискнуть даже сразиться со львом или крокодилом.

Почти в каждой догонской семье живет ангунру — большая сухопутная черепаха, которая часто с мудрой неторопливостью пересекает дорогу изумленному путнику. Догоны охраняют и почитают ангунру. Когда глава семьи в отлучке, черепаху потчуют во время трапез принадлежащим отсутствующему первым и лучшим куском пищи. Никто не вправе есть в этих случаях ранее черепахи.

Охотник приносит к столу мясо зайцев, антилоп, львов, крыс, ящериц, обезьян. Рыбу догоны ловят в период обмеления рек с помощью одурманивающих соков таких растений, как алоэ батери или камерунская эвфорбия (молочай).

Деревья — баобабы, тамаринды, карите, разного рода акации и пальмы — кормят и лечат догонов, дают им материал для масок. Этим отчасти и объясняется культ больших деревьев в краях, о которых мы рассказываем.

Пейзажи с баобабами захватывающи. Однажды я заблудился среди гранитных холмов и попал в рощу баобабов. Величественные деревья росли буквально на камнях; если судить об их возрасте по человеческим понятиям, то их можно было бы назвать глубокими седобородыми старцами. Баобабы в Мали по своей долговечности сравнимы с египетскими пирамидами. Некогда вожди догонских и других племен сажали баобабы для увековечения своей мудрости и правления, зная, что эти деревья способны пережить века.

Жизнь догонов во многом непостижима тому, кто впервые попал в Африку и привык мыслить понятиями XX века.

— Почему они усложняют свою жизнь, забираясь на горные вершины? — спрашивает он. — Почему они предпочитают обособиться от всех достижений науки и техники?

Примерно тысячу лет назад этот парод, гонимый соседними племенами, алчностью работорговцев, религиозным фанатизмом завоевателей, пошел на самоизоляцию, укрывшись на скалистых уступах.

Разумеется, не влечение к экзотике заставляет догонов жить в дебрях прошлого, следовать нелепым архаичным обычаям и остерегаться контактов с окружающим миром. До недавнего времени внешний мир вторгался в жизнь догонов лишь во имя подавления и принуждения этих людей, смотрел на них как на курьез человечества. За долгие годы колониализма ни один иностранный администратор на нынешней территории Мали нисколько не задумывался о судьбе догонов. Их специально отстраняли от всякого соприкосновения с прогрессом. Взглянуть на них приезжали издалека состоятельные туристы. Но о помощи им никто не помышлял. Встреча с западной «цивилизацией» (в лице колонизаторов) в свое время оттолкнула догонов от достижений XX века, сделала их сдержанными по отношению ко всяким чужеземцам, усилила их приверженность своим древним обычаям. Несправедливость и жестокость колонизаторов, однако, не изменила характера догонов. В отличие от своих поработителей это — добродушные, тактичные люди, которые становятся еще добрее, если с ними говорят на равных, если к ним относятся по-дружески.

Именно о таких, как они, ибн Батута писал в XIV веке, рассказывая о державе Мали: «Негры обладают замечательными качествами. Они редко бывают несправедливы и ненавидят несправедливость больше, чем какой-либо другой народ. В их стране господствует полная безопасность. Путешественники и местные жители не боятся разбойников и насильников».

После провозглашения независимости меняется жизнь 130 тысяч догонов. В стране догонов появились школы и медицинские пункты, были подготовлены первые квалифицированные специалисты. Среди них есть дипломаты, судьи, финансовые работники. Не только в Африке, но и в Европе известен, например, писатель Ямбо Уологем.

Однако еще многое предстоит сделать, чтобы выкорчевать из их сознания порабощающие предрассудки и архаичные традиции, но этот процесс начался.

Занавес молчания поднят

(Встреча с независимостью)

С пика Санта-Исабель, самой высокой горы на острове Фернандо-По (теперь он называется островом Масиас-Нгема-Бийого), в ясные дни открывается изумительная круговая панорама острова. На севере вдоль замысловатых извилин берега — то резко вдаваясь в пенистую морскую синеву, то уступая ей место в виде удобных заливчиков — расположилась белоснежная столица Республики Экваториальная Гвинея город Малабо (в прошлом Санта-Исабель). На юго-западе сквозь частокол стройных пальм и темно-зеленые пышные заросли тропического леса видно, как спускаются ровными рядами по пологому склону к берегу океана одинакового роста двухэтажные домики городка Луба (тогда Сан-Карлос). С другой стороны острова, напротив залива Сан-Карлос, блестит позолоченной солнечной рябью глубоко вдающийся в сушу залив Консепсьон. А на горизонте в дымчатой дали за многокилометровой ширью Гвинейского залива вырисовывается «колесница богов» — так древние прозвали крупнейшую вершину Западной Африки, гору Камерун.

Мой гид Моис Бикоро Мба, фанг из местечка Амау в Рио-Муни, зябко кутается в ядовито-зеленого цвета военную шинель. 6 градусов по Цельсию в тропиках не шутка, даже для таких северян, как мы. Вообще-то Моис сторожит телевизионную станцию, антенны которой рассылают сигналы, зажигающие голубые экраны телевизоров в городах и деревнях острова, в Габоне и в камерунском порту Дуала.

— С тех пор как построена телестанция, — сообщает Моис, — изменилась высота Санта-Исабель. Теперь она не три тысячи восемь метров, как по справочникам, а на два метра ниже. Строители срезали верхний слой базальта.

— Подробность, способная взволновать любое достопочтенное географическое общество, — шутит испанский геофизик Анхель Когойор.

На составленной им карте острова высота горы приводится без этой «существенной» поправки.

Ранее не только на вершину «стратегической» горы Санта-Исабель, но и вообще на экватогвинейскую землю не ступал еще пи один человек из нашей страны. Мы с корреспондентом «Правды» М. Зеновичем были здесь первыми. Двери друзьям из Советского Союза открыла ликующая, празднующая провозглашение независимости республика.

Центральная площадь столицы — площадь Независимости, ранее называвшаяся площадью Испании (а в просторечии площадью Часов), с вершины Санта-Исабель кажется едва приметным квадратиком, внутри которого выделяется грациозный, светло-серого цвета католический собор. В обычные дни, когда солнечный круг быстро клонится к западу, приобретая малиновые оттенки, жители Малабо стекаются семьями на площадь подышать свежим воздухом у орнаментальных цветочных газонов, оформленных с похвальной выдумкой. С трех сторон обрамляют площадь архитектурные ансамбли: президентский дворец, будто перенесенный сюда из старой Кастилии, католический собор с узкой остроконечной башней, католическая миссия, спрятавшаяся за высокой белокаменной оградой. Восточная часть площади выходит на Гвинейский залив: в ясные дни отсюда можно различить смутные очертания берегов материка. С залива на сумеречный город тянет просоленной морской свежестью. Вдоль набережной словно для обозначения границы площади с одинаковыми интервалами выстроились более чем 20-метрового роста пальмы с голыми, полированными ветром и временем стволами и небольшими тщательно расчесанными по кругу кронами. Здешняя достопримечательность — скамейки, выложенные плитками. На блестящей глазури плиток красной, лиловой, коричневой, шафранной, зеленой красками изображены сцены из «Дон Кихота». Каждая скамейка — произведение испанской майоликовой живописи, одна из глав увлекательных приключений рыцаря печального образа и его слуги Санчо Пансы.

В День независимости, 12 октября 1968 года, площадь Часов, шумела «точно море в час прибоя», потеряв свой благообразный, патриархально-уравновешенный вид. С раннего утра тысячи нарядных гвинейцев с бумажными национальными флажками в руках запрудили площадь и прилегающие улицы. Памятник деятелю испанской колонизации губернатору Анхелю Баррере превратился в импровизированную трибуну. Даже каменную шею и плечи некогда грозного правителя оседлали предприимчивые участники манифестации.

Если бы ожил потухший вулкан Санта-Исабель и из его кратера, который здесь почему-то называют обезьяньим, изверглись потоки лавы, то вряд ли кто обратил бы внимание на это в тот момент, когда в синь неба под аккомпанемент орудийного салюта и торжественные звуки впервые исполняемого национального гимна начал гордо подниматься флаг 41-го независимого африканского государства — Республики Экваториальная Гвинея — с зелеными, белыми, красными продольными полосами и синим треугольником у основания.

С балкона президентского дворца к пароду обратился глава государства Масие Нгема Бийога Ньеге Ндонг, выходец из крестьян. В тот же день он выступил и на митинге в Бате, главном городе материковой части страны.

Вечером с опустевшей площади Часов долго слышался треск раскалываемого камня: это гвинейцы крошили памятник Анхелю Баррере. К утру с постамента навсегда исчезло кресло с печально смотревшим в даль залива Баррерой. От некогда всесильного губернатора остались лишь врезавшиеся в постамент ступни. Почти два века колониального господства наконец канули в прошлое.

А тем временем группы молодежи отплясывали под тамтамы и курсировали по городу, скандируя имя президента и вещие слова «Независимость!», «Национальное единство!», «Прогресс!».

О приезде первых советских людей знали многие горожане. Один парень отделился от группы манифестантов и с улыбкой спросил меня:

— Русо, как вам нравится наш праздник?

В ответ оставалось только поднять большой палец.

Торжества по случаю независимости Экваториальной Гвинеи были в какой-то мере ее открытием для мира, после того как легендарный португальский мореход Фернан да По в 1472 году волей случая причалил к острову и, восхитившись неповторимой, буйной красотой природы, назвал его — Прекрасным.

Современные границы страны практически определились в 1778 году, когда король Дон Карлос III получил Фернандо-По от португальцев по договору в Прадо взамен признания исключительных прав Португалии на территории в нынешней Бразилии. В придачу испанскому королю дали небольшую материковую территорию Рио-Муни и несколько микроскопических островов — Кориско, Аннобон, Большой и Малый Элобеи, а также часть территорий Камеруна и Габона. Общая площадь Экваториальной Гвинеи составляет 28 051 квадратный километр, а население — около 300 тысяч человек.

Богатейшая колония Испании, Экваториальная Гвинея, почти два века была наглухо отгорожена от мира «занавесом молчания» (по выражению французского публициста Рене Пелисье), чтобы никто не мешал колонизаторам спокойно и без стеснения грабить ее богатства и бесцеремонно подавлять в зародыше национально-освободительное движение народа.

Как живут экватогвинейцы

Мое знакомство с Экваториальной Гвинеей началось за несколько дней до провозглашения ее независимости.

Республику называют маленьким государством, по этого не ощущаешь, когда на джипе или пешком углубляешься в лесную чащу, кишащую разнообразным зверьем, от опасных габонских гадюк до слонов, свирепеющих, если кто-то приближается к их потомству или пересекает им дорогу. В эти мгновения думаешь лишь о том, скоро ли край этих дебрей.

В глаза нам бросилось прежде всего множество католических церквей, монахов и священников. В некоторых деревнях Рио-Муни, затерянных в лесной глухомани, не было ни школ, ни больниц, зато имелись свои храмы. Паства собиралась на мессы дружно, одетая в обтрепанное европейское платье, которое все равно при всей его, мягко выражаясь, заношенности считалось выходным.

Сталкиваясь с подобными картинами, всегда задумываешься:

— Можно ли быть патриотом, если молишься «импортным» богам, если говоришь на чужом языке, читаешь чужие книги, если одеваешься как житель Бургундии или Кастилии?

— Конечно нет, — вертелось на языке.

— Но как они живут в действительности, как они думают?

А живут и мыслят фанги и буби, как истые африканцы, только во времена колониализма они не привыкли выражать мысли вслух. Долгие десятилетия они, по существу, вели двойную жизнь. На улице гнули спину перед «белым человеком», как именовали в Африке колонизаторов, молились в католической или протестантской церкви. Дома же они всегда отвлекались от христианского бога. На степах у них висели и висят маски или же в углу стоят статуи — изображения предков, к которым они обращают взоры в трудную минуту. Это раздвоение жизни африканца, противоречивость его поведения — одна из трагедий личности и ответная реакция на попытку колониализма поработить народ духовно, овладеть его мыслями, чувствами.

В феврале — марте 1969 года, чтобы устранить здешнее «непокорное» правительство, Мадрид отозвал всех испанских граждан из страны. Уехали учителя, инженеры, техники, врачи, священники и монахи. Отсутствие врачей в больнице Сан-Карлоса вызвало беспокойство в стране. Прекращение же месс мало кого озаботило: у гвинейцев, последователей местных культов, на этот случай припасены собственные деревянные боги, сохранились обряды почитания своих духов и божеств.

Было бы опрометчиво отрицать влияние христианства, всегда располагавшего солидным арсеналом средств духовного подчинения людей. Повсюду в Тропической Африке и на Мадагаскаре население, исповедующее христианство и даже ислам, соединяет местные, традиционные верования и обряды с этими религиями. Понимая всю неустойчивость своего влияния на африканские массы при сохранении религиозного дуализма, христианские пастыри пытаются приноровить друг к другу постулаты Библии и местные верования. Особенно в этом преуспевает католическое духовенство. Например, пятую заповедь «Чти отца своего и мать свою» связывают с культом предков, дабы разрушить нежелательное представление в народе о христианстве как «религии белого человека». В Экваториальной Гвинее я купил грампластинку католической обрядовой музыки, переложенной на африканский лад. Литургические службы «Месса Луба» и «Креольская месса» после их внимательного прослушивания представляются не только своеобразным водоразделом между двумя религиозными мирами, но и свидетельством их сближения. Значительный вклад в синкретизацию языческих обрядов и католицизма внесли в Камеруне архиепископ Яунде Жан Зоа и отец Энжельбер Мвенг, известные в Африке также как видные историки и этнографы. Богослужения на открытом воздухе, которые проводят Мвенг и другой священник — ни Клод Нгуму, на первых порах вызывали споры и даже нарекания ортодоксов католицизма, упрекавших камерунских пастырей в преображении христианства в язычество. Во всяком случае, сосуществование традиционных культов и христианства в Африке несомненно. Именно поэтому во время моих путешествий по Африке мне бросилось в глаза, что африканец по-разному ведет себя в церкви и дома. В этом, как объясняли друзья-африканцы, кроется мощное воздействие родо-племенных институтов на своего члена, пусть даже достигшего государственных высот в своей стране. «Если племя захочет…» — говорили и еще говорят во многих уголках континента, и от этого факта не уйдешь.

Нет убедительнее довода против отчуждения личности, культуры и, скажем, народа (ибо отчуждение целого народа — конечная цель культурной экспансии империализма), чем быт простых тружеников. Первые же встречи с фангами Рио-Муни убеждают, что по натуре и установившемуся образу жизни и мышления они типичные африканские крестьяне. Их жизнь мало чем отличается от жизни других народов банту: четырехугольные хижины с относительно высокими стенами на пальмовых нервюрах, селения, вытянувшиеся вдоль дороги, множество домашних животных, сельское хозяйство, где главную работу делает женщина.

Женщина в земледельческой Африке — главная рабочая сила, и это особенно наглядно проявляется у фангов. Ее зависимая роль в семье и общине предопределена обычаем. Она обрабатывает землю, сажает растения, ухаживает за посевами и собирает урожай. Стоический ее труд достоин низкого поклона, но нельзя не сказать, что здешнее земледелие ждет иная будущность, когда к нему наконец в полную силу подключатся мужчины, многие из которых нередко по старинке держатся, например, за полигамию, как гарантию беззаботной жизни.

Главные продукты питания фангов — маланга (местная разновидность маниоки), юкка, бананы, среди которых выделяются внушительными размерами плантены. В деревне нередко готовят пальмовое вино. Пальмовый сок (в естественном виде превосходный освежающий напиток) подвергают брожению, в результате чего «родится» опьяняющая жидкость, еще один вид «воды жизни», а попросту говоря, самогон.

Крестьяне Экваториальной Гвинеи не знают сливочного масла и сыра, не пьют испанских вин, поэтому экономическая блокада острова, с помощью которой бывшие колонизаторы пытались вызвать сожаление у нищих земледельцев по поводу утраченного их страной статуса колонии, была заранее обречена на провал.

Реки и речушки Рио-Муни вдоволь снабжают фангов рыбой. Рыболовство — также промысел женщин, которым помогают дети. Один из способов рыбной ловли такой: глубоко в реку погружают подобие корзины без дна, сплетенной из топкого волокна. Корзина пропитывается экстрактами алоэ или строфантуса, дурманящих своим запахом рыбу. Одурмапенная рыба слабеет и всплывает на поверхность, где становится легкой добычей находчивых рыбачек. В реках водятся крупные креветки, которых называют графис, — любимое лакомство как местных жителей, так и заезжих европейцев. Основное занятие мужчин — охота. Когда им удается подстрелить слона, то целую неделю вся деревня запивает мясо гиганта пальмовым вином, не задумываясь о заброшенной работе.

Родо-племенные устои общества фангов претерпели значительные изменения. Той «походной» организации, которая когда-то специально была создана для ведения обан (войны), уже нет и в помине. Фанги — ныне, в условиях независимости, гостеприимные, добродушные крестьяне, ничуть не похожие на отчаянных до безрассудства воинов, которые еще в 20-х годах нашего века с луками и стрелами подстерегали в лесах испанцев. Несмотря на глубоко вторгшийся в их быт католицизм, они одновременно упорно продолжают исповедовать дома культ предков биери — традиционную религию тысячелетнего прошлого, а в трудную минуту обращаются к услугам воует — деревенских знахарей и колдунов.

В этой преданности традиционной религии — предупредим об этом заранее — можно различить не только стихийный отказ принимать навязываемые извне влияния и иноплеменные нормы морали, но и одно из опасных проявлений трибализма, племенной замкнутости. Традиционную религию нельзя рассматривать как синоним народной культуры, некое объединяющее начало. Общий успех борьбы с культурной ассимиляцией, с колониализмом и неоколониализмом в конечном итоге зависит от процесса социальной дифференциации, от роста политического самосознания масс, и в частности от очищения культурного наследия прошлого от культовых, религиозных традиций, стесняющих свободу мышления и действия. «Самый опасный и непримиримый наш враг — это тот вид колониализма, который мы носим в себе, в своем духе и теле», — справедливо заметил поэт Ги Тирольен в предисловии к книге Анри Лопеса «Остатки трибализма».

В деревнях Рио-Муни регулярно отмечается старинный праздник очищения — ариба. Мне однажды довелось увидеть этот старинный ритуал. Ои предназначен для отпугивания злых духов (по крайней мере наиболее опасных из них, которые насылают бесплодие на женщин или голод на селения) и привлечения на свою сторону добрых духов.

Церемонию ариба поручают вести только справедливому человеку, пользующемуся доброй репутацией. Зло должно быть в прямом смысле изгнапо добром. Этот избранник деревни получает имя «мбомебира». Перед обрядом ему вручают жертвенного петуха, без которого ритуал не будет иметь силу.

Выслушав все пожелания односельчан, мбомебира удаляется в лес для сбора чудодейственных трав, кореньев, магических средств против недобрых сил. Травы закладываются в специальный сосуд, и после этого начинается праздник.

Дети и взрослые строятся в колонну и, держа в руках ветки деревьев, полученные от мбомебиры, иод ритмическую музыку с криками шествуют по деревне. Под хор славословий у каждой хижины по очереди мбомебира произносит заклинания, а участники церемонии при этом постукивают по степам дома ветками, как бы выдворяя духов из жилищ.

В заключение обряда мбомебира преподносит петуха самой красивой и самой доброй женщине селения, которая совершает жертвоприношение духам-покровителям. Она убивает петуха в уединенном месте, чтобы к нему не прикоснулись злые духи, варит петуха, и затем самые старые люди общины едят его. Праздники, подобные дню очищения, отмечаются торжественно и очень весело.

Фанги находятся во власти множества поверий и предрассудков. Среди бесчисленных пород деревьев в Рио-Муни есть священное дерево овенг. Его благородная плотная древесина обладает неповторимым по красоте рисунком. Предки запрещали рубить овенг. Однако сегодня из пего по специальным заказам изготовляют превосходную мебель. Когда лесорубы валят овенг, они рядом разводят костер из валежника, который как бы очищает их от греха.

Традиции и знания фангов носят эзотерический характер, то есть сообщаются, без права разглашения, лишь так называемым посвященным — лицам, вступившим в зрелый возраст. История этого парода передается из поколения в поколение изустно традиционными певцами-хронистами. Танцы фангов изумляют удивительным сочетанием ритмической пластики с ярким мимическим искусством.

В скульптурах и статуэтках, изваянных мастерами для религиозных народных празднеств, более всего восхищает обобщенность человеческого образа. Лучшие произведения резчиков отражают мировоззрение народа. В представлении фангов, как, впрочем, и других африканских народов, человек не конкретная личность с именем, фамилией и возрастом, а вечное существо, не зависящее от обстоятельств и образа, принимаемого им в данный момент. Человек вечен — это один из постулатов их жизненной философии.

Корпус статуэтки, как правило, невыразителен. Лицо вписывается в деформированный овал, сужающийся к подбородку. Все его черты вырезаны на поверхности. Лоб несколько акцентирован и тяжело опирается на почти треугольное лицо. Глаза закрыты, словно подразумевая подчиненность человека судьбе. Губы слегка выпячены, будто в недовольной гримасе. По мнению специалистов, фангов, мастеров изобразительного искусства заботит проблема человека и судьбы. Глубокое впечатление производят деревянные панно, изображающие в горельефах бытовые сцены, сельскохозяйственную страду, женские заботы по дому, охоту и рыболовство. Народные умельцы, особенно в районе Бата, достигают в этих сценах необычайной выразительности.

Ныне все труднее найти подлинники искусства фангов. Современная жизнь постепенно вытесняет не только сами изделия, но и многие концепции, на основе которых творили народные мастера. Много стало ширпотреба, рассчитанного на невзыскательные вкусы туристов.

Побережье Рио-Муни населяют небольшие этнические группы, которых часто объединяют под одним названием «плайеро». К плайеро относятся бенга, комбе, баленге, бухеба, ндове и другие. Они живут в хижинах, сотканных из ветвей, листьев и соломы, и занимаются тем же, чем промышляли когда-то их прадеды — земледелием и рыбной ловлей. Орудия их труда отличает явный налет старины. Бенга также населяют острова Большой и Малый Элобеи и особенно Кориско.

Формозо (прекрасный — по-испански), жемчужина Гвинейского залива, Отчо (остров жизни — на языке фангов)… — как только не величали крошечный остров Масиас-Нгема-Бийого (Фернандо-По), представляющий россыпь потухших вулканов и глубоких кратеров. Даже бухта Санта-Исабель, давшая жизнь главному порту острова, — не что иное, как жерло потухшего и опустившегося вулкана, когда-то соперничавшего по высоте с горой Камерун. Его горы называют за их красоту Хрустальными. Остров этот — нескончаемые плантации какао, совмещение четырех климатических зон и один из мировых полюсов влажности: в местечке Урека на юге в течение двухсот дней в году льет как из ведра дожди, здесь даже в «засушливые» годы выпадает приблизительно 11 тысяч миллиметров осадков.

Буби — коренные жители Масиас-Нгема-Бийого, второй по численности народ республики. Считается, что они родственны фангам и, так же как и последние, пришли на остров откуда-то из глубины — с северо-востока материка. В языках банту этого района Африки есть слово «бобе́». Оно употребляется в значении «рыбаки», что соответствует одному из занятий этого народа. Их предки всегда жили на берегах Гвинейского залива (нынешние Камерун и Габон). Ученые указывают на родство буби с народами побережья Рио-Муни, подножия горы Камерун и района мыса Лопес. Внутри малочисленных островитян искони установилось отчетливое разделение на северных и южных буби. На севере живут подразделения бани, басакато, бате, а на юге — буэббе, баабба, балокето, бабиаома, барека, батете.

В давние времена на острове осели рыбаки, видимо случайно заплывшие на этот укромный, плодородный клочок суши, где море и горы могли служить гарантией от посягательств неприятеля. Однако «прекрасный остров» не уберег буби от напасти. Колонизаторы «одарили» мирный народ болезнями и нищетой, «обучили» алкоголизму, лишили буби прав, отняв у них землю. В начале XX века этот народ был на грани вымирания, и численность его упала до десяти тысяч человек.

Когда я думаю об участи буби, то вспоминаю строки стихотворения Репе Филомба «Цивилизованные» о том, как в прошлом «цивилизовали» африканца иноземные господа:

…мне впрыснули в кровь, в мою чистую, светлую кровь, коварство, и алчность, и алкоголь, и блудливость, и готовность продаться за грош и братьев продать… Ур-р-ра! Смотрите, какой я красивый — цивилизованный человек![1]