. . . n n n n n n n n n n . . . (3)

И так далее.

Каждый из этих непрерывно воспроизводимых алгоритмов сочетанного движения всех органов и систем живого существа (1 - 3) представляет собой одну из форм практического освоения им всей окружающей его действительности. Больше того: именно интегральное самоощущение этой сочетанной работы и представляет собой тот его образ, который в каждый данный момент встает перед субъектом. Поэтому можно предположить, что абсолютное воспроизведение любой из них даже в отсутствие предмета (равно как и всех сопряженных с ним условий) способно воссоздать соответствующий образ. Но есть и другая сторона: реально присутствующий предмет может быть вообще не опознан, если внутренняя ритмика субъекта в это время будет воспроизводить что-то другое.

Повторимся: все эти формулы реализуются в виде весьма специфического заместительного движения. Таким образом, одна и та же поведенческая структура каждый раз должна развертываться (как минимум) на двух уровнях, один из которых - это регистрируемое внешним наблюдателем собственно физическое действие, которое направлено на конкретный предмет и подчиняется всем сопряженным с ним материальным условиям, другой - скрытое и как бы "вложенное внутрь" организма движение, непрерывно, на протяжении всего этого процесса, воспроизводящее алгоритм первого. Все это разные процессы, и дело не только в амплитуде движений исполнительных органов, но и в их скорости. Оба они протекают отнюдь не синхронно: ведь не испытывающее сопротивления ни предмета, ни сопряженных с ним материальных условий скрытое действие, выполняется со значительной экономией собственных усилий, а значит, неизбежно определенное его ускорение. Поэтому за то время, которое требуется для реального достижения цели, моделирующее этот процесс движение будет повторяться многократно. А это значит, что любое звено реального физического действия, выполняемого на внешнем слое биологической активности, всегда развертывается как бы в сопровождении, как бы на фоне, полной структуры всего процесса. Можно было бы сказать, что этот непрерывно воспроизводящийся "фон" - прямой аналог того самого плана, который всегда содержится "в голове" человека, но у последнего формирование плана обеспечивается действием иных, куда более совершенных, механизмов психики, чем те, которыми маркируется самое начало эволюционного восхождения его биологического предшественника. Причем различия здесь носят отнюдь не количественный, но глубокий качественный характер.

Но, как уже было сказано, ни одно из этих образований не может быть в точности воспроизведено в какой-то другой момент времени, в составе какого-то другого целевого процесса. Поэтому запоминание может быть обеспечено не монотонным воспроизведением всего множества этих структур, но непрерывным повторением лишь ключевых - наиболее часто вызываемых к жизни - алгоритмов, а также всего множества тех формул модификации базисных элементов движения, которые обеспечивают достижение каждой из всех возможных целей:

. . . a . . . a1 . . . a2 . . . a3 . . . a . . . a . . .

. . . b . . . b1 . . . b2 . . . b3 . . . b . . . b . . .

. . . c . . . c1 . . . c2 . . . c3 . . . c . . . c . . .

..................................................

. . . n . . . n1 . . . n2 . . . n3 . . . n . . . n . . .

Выделение же из всего этого множества возможностей какой-то частной структуры (совокупности тех элементов и нужного способа их связи, которые способствуют разрешению в каждый данный момент возникающих задач) должно диктоваться конкретным содержанием той контекстной ситуации, в которой в каждое данное время растворяется жизнедеятельность субъекта. Так, например, одна контекстная ситуация может разрешаться сопряжением друг с другом модификационных формул: a1-b2-c3-n1, другая - согласованием: a2-b3-с2-n3 и так далее во всех возможных сочетаниях.

Подобный способ кодирования может быть уподоблен древним формам письменности, фиксировавшей только согласные звуки. Абсолютно точная передача смысла здесь не достижима, и все-таки общий язык всегда можно было найти. Так, запись "птлм" могла бы быть интерпретирована и как "эпиталама", и как "Птолемей", контекстная же ситуация - скажем, картуш вокруг имени - легко выявляет нужное значение иероглифа из всего возможного спектра.

Поэтому в общих чертах ориентирование субъекта в окружающей среде можно представить следующим образом. Возникновение той или иной потребности порождает у него стимул к поисковой деятельности и одновременно вызывает активизацию какой-то частной совокупности элементов всего этого множества, другими словами, активизацию того сегмента интегрального опыта индивида, который наиболее соответствует объективному содержанию испытываемой в данный момент потребности. Это приводит к резкому обострению как его способности, так и его готовности воспринимать именно те специфические знаки окружающей среды, которые обычно сопровождают ее удовлетворение. А уже непосредственное восприятие субъектом хотя бы части этих знаков, возникающее как результат удачного поиска, стимулирует формирование именно того способа связи между исходными "квантами" движения, который наиболее полно соответствует складывающейся в настоящий момент контекстной ситуации. Другими словами, реконструирует именно ту формулу двигательной активности, которая способна ее разрешить.

Таким образом, в конечном счете "включение" или, другими словами, вызов из памяти того или иного алгоритма действий происходит под специфическим воздействием на органы чувств субъекта строго определенных факторов внешней среды. Но все это оказывается возможным только потому, что уже задолго до такого воздействия субъект оказывается готовым к непосредственному восприятию именно их совокупности.

Разумеется, все это может рассматриваться только как очень упрощенная схема - и не более того, претендовать на действительное решение вопроса высказанное здесь ни в коем случае не вправе. Но нам важны не технические детали организации биологической памяти, а некоторый общий принцип, существо которого сводится к тому, что эта организация предусматривает сохранение не столько полных и точных алгоритмов выполнения каких-то ключевых действий, сколько способности субъекта к самостоятельному их воссозданию в любой нужный момент в любых возможных условиях среды.

Выше было замечено, что абсолютное воспроизведение любой формулы деятельности способно воссоздать субъективный образ соответствующего ей предмета даже там, где сам предмет отсутствует. Поэтому та непрерывная внутренняя работа, которая связана с постоянным комбинированием и перекомбинированием ключевых микроэлементов двигательной активности, которая скрыто воспроизводит в своих структурах устройство всего окружающего мира, должна была бы сопровождаться также и непрерывным потоком каких-то сменяющих друг друга образов отсутствующих в действительности предметов. Но, по-видимому, непосредственное восприятие реалий действительного окружения субъекта способно как-то заглушать этот непрерывный поток виртуальности и делать его неразличимым на броском и контрастном фоне "живых" впечатлений организма.

Но как бы то ни было мы вправе предположить существование двух параллельных потоков отображения окружающей действительности. Один из них это итог непосредственного ее воздействия на органы чувств субъекта, другой результат не прерывающегося ни на мгновение скрытого процесса воссоздания ее в формах своего собственного движения, о котором говорится здесь.

Остается только добавить следующее. Интегральное самоощущение сочетанной работы всех структур организма, которое возникает в процессе любого целевого акта, обращается в психический образ соответствующего предмета и сопряженных с ним факторов среды. Между тем, в других обстоятельствах субъективный образ того же предмета может сложиться и как самоощущение какой-то иной комбинации функций. Все это следует уже из того, что ни один способ достижения цели в точности не может быть воспроизведен в другой момент времени и в иных материальных условиях. Поэтому, в конечном счете, должен складываться не только обобщенный вариант достижения цели на внешнем слое биологической активности, который содержит в себе лишь какие-то ключевые ее приемы, но и соответствующий ему схематический инвариант "внутреннего" движения, фиксирующий лишь аналоги этих нормообразующих звеньев единого целевого процесса. Самоощущение же субъектом полной структуры этого инварианта должно порождать не точное отображение характеристик случайного единичного предмета, но уже некоторый обобщенный схематический образ последнего. Да и сама "внутренняя" работа предстает отнюдь не как слепое механическое монотонное повторение одного и того же: постепенно складывающиеся навыки поначалу простой перекомбинации элементов со временем обращаются в навыки постоянного упорядочивания и обобщения всей поступающей к субъекту (порождаемой им) информации. Больше того, по-видимому, и само распознавание единичного предмета в процессе "живого" восприятия окружающей действительности каждый раз обусловливается наличием именно этого инварианта, именно предварительным формированием его обобщенного образа.

5

Таким образом, самостоятельное копирование, воспроизведение ключевых элементов окружающей действительности в формах своей собственной деятельности, по-видимому, является единственно возможным способом ее постижения. Чисто пассивное созерцание не в состоянии составить решительно никакого представления о внешнем мире. И все только потому, что, взятый сам по себе, знак не несет в себе вообще никаких сведений о предмете. Любая информация о нем является достоянием, вернее сказать -творческим порождением только самого субъекта, поэтому функцией знака может быть лишь указание на то, какая именно информация должна воспроизводиться индивидом.

Впрочем, такое указание в свою очередь может рассматриваться как упорядоченная информация, поэтому можно говорить о двух принципиально различных ее видах, одним из которых является собственно знание о предмете, вновь создаваемое, или воссоздаваемое субъектом, другим - указание на способ такого создания.

Вернемся к уже приводившейся здесь параллели с зеркалом. Можно "крутиться" перед ним, рассматривая самого себя со всех сторон, можно, напротив, с помощью какого-то механического устройства заставить его двигаться перед нами, - в любом случае, как уже говорилось, отображаемый им образ будет возникать отнюдь не на его поверхности, но только в глубинах нашего собственного сознания. Любое изменение позиции (зеркала ли, самого ли субъекта) влечет за собой последовательное изменение и этого образа. И можно выделить два принципиально разных информационных массива: один - это алгоритм движения (скажем, "программа" работы того механического устройства, которое управляет зеркалом), другой - плавная последовательность изменения собственно образа, встающего перед глазами субъекта.

Согласимся, что отождествление одного с другим - вещь недопустимая.

Но ведь и сочетания тех типографских знаков, которые распознаются нами на глади бумажного листа, и гармония тех цветовых пятен, которые различаются на холсте, в сущности ничем не отличаются от упорядоченной последовательности сигналов, управляющих движением подобного зеркала: собственно образ во всех этих случаях порождается только одним - сложной работой нашей собственной души.

Но ведь и импульс к уклонению, скажем, от летящего навстречу или падающего сверху камня, порождается не столько изменением угловых размеров и определенностью его формоочертаний, сколько мгновенной мобилизацией внутреннего опыта индивида, которая способствует стремительному прочтению им всей контекстной ситуации. Ведь точно та же траектория движения чего-то другого, скажем, колбасы, столь же мгновенно порождает у него полярно направленный импульс. Поэтому и формоочертания, и угловые размеры, и траектория движения - все это может быть отнесено только к первому роду информации. То есть к информации о том, какую, собственно, информацию должен реконструировать сам субъект напряжением своей собственной психики.

Словом, восприятие окружающей действительности ни в коем случае не может рассматриваться как простое запечатлевание ее воздействий на органическую ткань. Образ, порождаемый ими, ни в коем случае не может быть уподоблен тому механическому отпечатку, который оставляет падающий камень на податливом материале. Соотношение, существующее между матрицей и пуансоном, здесь недопустимо, ибо любое представление об объекте - это всегда самостоятельное воспроизведение ключевых для субъекта элементов его структуры в той или иной форме организации собственной деятельности индивида. И в этом отношении человек не ушел от одноклеточного: базисный способ постижения окружающей действительности, по-видимому, един для всей живой материи, ибо так или иначе реализуется на всех ступенях биологической систематики.

Но в чем же тогда отличие? Ведь нельзя же предположить, что наделенный сознанием человек за все миллионолетия своего становления и развития и в самом деле так никуда и не ушел от простейших. Несмотря на все то фундаментальное единство, о котором говорится здесь, должны, без сомнения, быть не только количественные, но и глубокие качественные отличия, в противном случае мы, несмотря на все предосторожности, все же замыкаемся в рамках примитивного преформизма.

Взять на себя смелость определения ключевых отличий психики человека от психики животного - трудно. Но на двух, как кажется, не последних обстоятельствах остановиться все же необходимо.

Первое состоит в том, что у человека следы того параллельного потока скрытых образов виртуальной действительности, которые, не прерываясь ни на единое мгновение, формируются психикой, наверное, любого уровня сложности, уже не подавляются "живым" восприятием окружающих его реалий. Движение этой иллюзорной действительности теперь уже само становится предметом анализа действующего субъекта. И это несмотря даже на то, что весь этот поток может не иметь решительно ничего общего с фактическим его окружением. Больше того, именно этот скрытый поток зачастую способен практически полностью подавлять собой непосредственное восприятие внешнего мира, заслонять его от какого-то внутреннего взора. Впрочем, и этого недостаточно, ибо в отличие от неуправляемых процессов, протекающих у животного, он уже не только явен человеку, но и полностью подвластен ему; его течение теперь определяется не законами какой-то слепой комбинаторики, но может осмысленно направляться и постоянно контролироваться им.

Второе составляет тайну нашего "Я".

Заметим, если любой психический образ - это только обобщенное отражение собственного опыта практической ориентации каждого индивида в окружающей среде, то никакой субъект не в состоянии отделить самого себя от внешней действительности, сформировать представление о "Я" и "не-Я". Собственное "Я" такого субъекта будет обязано включать в себя не только то, что ограничено его кожными покровами, но и без исключения все внешнее, что предстает перед ним. Строго говоря, в этом случае и объект, и субъект попросту исчезают, растворяясь в чем-то едином и нерасчлененном. (Выше мы уже говорили о субъект-объектном отношении: исходным представлением может быть только нерасчлененное на объект и субъект целостное отношение.) Предмет (окружающая действительность) оказывается не только решительно неотличимым от субъекта, но и абсолютно тождественным ему, ибо представляет собой ничто иное, как обобщение интегрального результата практического взаимодействия с ним. И наоборот, сам субъект оказывается абсолютно неотличимым от объекта, ибо и собственное самоощущение субъекта - это ведь все то же обобщение все того же опыта, в котором задействован все тот же самый предмет (окружающая действительность). А следовательно, никакое отчуждение внешней реальности как начала, существующего вне и независимо от человека, здесь невозможно, единственной реальностью может быть только слитное восприятие.

Все это одновременно означает, что невозможно и становление каких бы то ни было представлений о самом себе как о некоторой замкнутой самодостаточной монаде, существующей автономно от всего окружающего мира. И если крайним выражением взглядов, впервые сформулированных Беркли, был солипсизм, то и здесь мы сталкиваемся именно с его разновидностью; отличие только в том, что если так можно выразиться - это род не идеалистического, но вполне материалистического солипсизма. Впрочем, здесь начисто исчезают не только все критерии отличия объекта от субъекта, но и любые отличия материального от идеального, а значит, - и материализма от идеализма.

Чтобы лучше понять все это, на минуту закроем глаза и представим, что вся окружающая нас вселенная - это и в самом деле только плод нашего воображения, "комплекс ощущений". Сможем ли мы в этом - вдруг "захлопнувшемся" в нашем сознании - космосе отличить внешнее от внутреннего, вещественное от метафизического, "Я" от "не-Я"? Здесь не срабатывает даже тот "контрольный" вопрос, который когда-то был сформулирован Лениным: существовала ли природа до человека? Ведь в этом случае наше собственное "Я" поглотит собою без малейшего остатка и все то, что уже существует, и все то, что существовало задолго до нас, и все то, что будет существовать в этом иллюзорном мире после нас...

Так что формирование нашего "Я" (равно как и полное отчуждение противостоящего нам предмета в качестве абсолютно внешнего начала, которое существует независимо от нас и которое существовало задолго до нашего появления на свет) - это глубокая революция психики живого организма, которая еще требует своего объяснения. Как кажется, именно эта революция и отличает сознание человека от психики животного. Именно здесь скрывается, по-видимому, самая глубокая тайна познания.

На первый взгляд многое может быть объяснено уже простым вхождением орудия в деятельность вставшего на эволюционный путь антропогенезиса существа. Действительно, этот факт не может не изменять организацию восприятия окружающей среды организмом. Выше уже говорилось о том, что благодаря этому обстоятельству обменное взаимодействие с ней, или, другими словами, "субъект-объектное" отношение, становится более сложным (S-O-O), в его составе формируется взаимодействие двух самостоятельных объектов - предмета и средства практической деятельности (О-О). Поэтому собственно предмет как бы "отдаляется" от субъекта, и именно это "отдаление" со временем может быть служить причиной осознания его как некоторой самостоятельной вне и до него пребывающей сущности.

Конечно, что-то в этом есть. Но только этого - явно недостаточно, ибо на самом деле использование орудий - вещь, в природе доступная далеко не одному человеку: в тех или иных формах оно наблюдается на многих уровнях организации живой материи, которые предшествуют его становлению.

Поэтому действительное отличие собственно человеческой практики от инстинктивной деятельности животных начинается совсем не там, где впервые берется "в руку" какой-то предмет окружающей среды и даже не там, где необходимое средство достижения цели искусственно изготавливается субъектом, но там, где в составе одного деятельного акта начинают систематически использоваться по меньшей мере два разных по своей форме и назначению орудия.

Заметим, вся история материальной культуры нашего общества может быть очерчена как последовательное усложнение тех технологических цепей, которые призваны как-то опосредовать все обменные процессы между человеком и окружающей его природой. Ведь если в самом начале антропогенетического движения речь может идти лишь о случайном применении в качестве орудия какого-то случайно находимого объекта, то сегодня в роли средств нашей деятельности фигурируют практически необозримые цепи специально изготавливаемых орудий. В конечном счете только с помощью этих развитых технологических цепей вещество природы и становится пригодным к непосредственному потреблению.

Совсем не механическое (физическое, химическое, какое угодно другое) взаимодействие вещей, вовлекаемых в круг нашей практики, но только та не всегда открытая взгляду технологическая связь, что вдруг устанавливается между ними, - вот что на самом деле составляет каркас того причинно-следственного континуума, в котором сознание человека всегда растворяет и нашу собственную повседневность. Объективная способность одного орудия обеспечить успешное применение другого - вот что лежит в основе всего. Именно формирование той доселе никогда не существовавшей в природе связи, которая впервые объединяет их только в нашей практике,- суть извечная пружина человеческого познания. Бездонная пропасть лежит уже между шельской и ашельской культурами, ибо даже непрофессионалу бросается в глаза разящие отличия между присущими каждой из них орудиями; мостом же, соединившим эти культуры, выступает постепенное осознание связи между тщательностью и тонкостью обработки одного и последующей производительностью первого.

Глубоко ошибочно видеть начало познания в простом созерцании лежащих на самой поверхности вещей связей между рутинными, от века неизменными явлениями природы. Такими, как, например, падение камня и оставляемая им вмятина, знаки пожара и наносимые им разрушения. Все это - и многое другое, далеко не всегда доступное человеку, - испокон веков наблюдало и животное, однако за все миллионолетия своего существования ни один биологический вид так и не сумел породить представления ни о самом себе, ни о Боге, ни о Космосе, ни даже просто о причинно-следственной зависимости.

Здесь, правда, можно было бы возразить тем, что из всех земных созданий эволюционным развитием один только человек был одарен организацией, достаточной для формирования каких-то абстрактных представлений о мире. Но это возражение не может быть принято: становлению сознания не может предшествовать формирование его специфических биологических механизмов, как и вообще становлению любых новых функций не может предшествовать формирование каких-то новых анатомических структур. Все это - суть разные стороны одной и той же медали, и оба процесса могут развиваться только одновременно, только взаимно стимулируя и дополняя друг друга. В сущности - это строго комплементарные стороны какого-то единого процесса, который только средствами логического анализа и может быть разложен на свои составляющие. Так что если нет постоянного усложнения психической деятельности (которое, в свою очередь, вызвано поступательным усложнением и диверсификацией практики), не может быть и речи о порождении каких-то новых ее механизмов.

Поэтому и человек стал человеком отнюдь не потому, что это было как-то предопределено развитием его анатомических структур, но лишь благодаря совершенно "нестандартному" для биологии и абсолютно "нелогичному" витку в развитии своей жизнедеятельности. Только соединив в своей практике принципиально несоединимое, только создав совершенно новый класс предметных взаимодействий, которые до того были абсолютно несвойственны всей окружающей его природе, биологический предшественник человека открывает путь и к своему восхождению на эволюционную вершину, и к действительному постижению всех ее тайн.

6

Тем новым и невозможным, что дало, наконец, старт долгому антропогенетическому процессу, стало именно объединение в составе одного целевого действия нескольких различных по своей форме и своему назначению орудий. И пусть в отдельности ни одно звено формирующегося благодаря этому обстоятельству технологического процесса не является чем-то диковинным и невозможным, интегральное действие, в котором единая цель связала организованное движение разных орудий, - это некий рубеж для развития всей живой природы, а не только в эволюции нашего биологического предшественника.

Меж тем соединение нескольких орудий в составе одного процесса - вещь новая не только потому, что в природе сами по себе они никогда не могут соединиться. Здесь уже говорилось, что субъект, не наделенный даром сознания, в состоянии воспринимать и отображать структуру окружающей его среды исключительно в формах движения собственных органов тела. Все то, что не укладывается в эти формы, становится абсолютно неподконтрольным ему, больше того - просто не существующим для него. Поэтому новизна заключается также и в том, что в подконтрольный субъекту мир входят какие-то новые, ранее не существовавшие для него элементы.

В используемом же орудии было бы ошибочным видеть только застывшие формы некоего предмета. В действительности содержательным ядром любого орудийного процесса - даже там, где используется всего одно средство, - является форма, вернее сказать формула его движения, та логика непосредственного взаимодействия орудия с предметом, благодаря которой последний и может стать предметом непосредственного потребления. Поэтому новым элементом реальности становится именно это движение, а вовсе не внешняя конфигурация и размеры какого-то обездвиженного предмета.

Между тем любое орудие может войти в деятельность только при том условии, если оно повышает ее эффективность, улучшает качественные характеристики ее результата, в противном случае оно просто не нужно. Качественные же характеристики результата определяются тонкой механикой его взаимодействия с предметом. А значит, и новым элементом количественно и качественно изменяющейся реальности должна становиться формула именно этого взаимодействия.

Правда, в действительности эта формула с самого начала предстает как нечто выходящее за пределы возможностей сугубо биологической организации. Поэтому логика взаимодействия орудия и предмета, как говорится, "по определению" оказывается совершенно недоступной психике биологического субъекта и неконтролируемой ею. Здесь необходимо формирование каких-то новых, "надстроечных" над уже имеющимися механизмов. Поэтому-то вхождение орудий и дает стимул к их становлению. Но если психике животного недоступна, больше того - трансцендентна объективная логика материального взаимодействия орудия и предмета, то тем более запредельной для него оказывается общая формула взаимодействия нескольких различных по своему назначению орудий, интегрируемых какой-то единой целью.

Заметим еще одно важное обстоятельство: под взаимодействием здесь понимается вовсе не то, что в процессе непосредственной обработки предмета каким-то одним орудием может быть получено другое, имеющее иное назначение и иные свойства. Другими словами, если мы отбиваем от камня какую-то его часть, благодаря образующемуся сколу мы можем получить примитивное рубило, которое, в свою очередь, может быть использовано впоследствии. Здесь говорится о той (зачастую разделенной весьма значительным пространственно-временным интервалом) упомянутой выше связи между технологическими особенностями производства одного орудия и эффективностью его последующей работы. Словом, речь идет о технической характеристике самого скола, а значит, и о тонких особенностях тех действий, единственно с помощью которых они и могут быть достигнуты. Поэтому действительным предметом познания уже изначально выступает именно эта связь между техническими параметрами скола и тонкой структурой тех предшествующих действий, с помощью которых они достигаются.

Но если даже для современного человека осмысление этой - совсем не очевидной - связи требует некоторого напряжения его абстрагирующей способности, то что говорить о животном?

Впрочем, и здесь поначалу решает именно голая, не отягощенная никаким предметом, пластика тела. Сопряжение нескольких орудий в исходной точке антропогенеза может быть достигнуто только через сопряжение соответствующих каждому из них траекторий движения исполнительных органов субъекта в составе какого-то заместительного действия. Только формированием своеобразной модели единой цепи действий, выполняемых и без орудий, и без предмета.

Действительно, любой орудийный процесс всегда может быть разложен на две составляющие: движение собственно орудия в ходе его физического взаимодействия с предметом и движение того исполнительного органа, который управляет им. Это разные вещи, но эти разные вещи связаны друг с другом довольно жесткой зависимостью. Материал, внешняя форма, весовые характеристики, функциональное назначение орудия, разумеется, определяют собой общую структуру движения исполнительных органов. Но здесь можно говорить о двух видах регулирования: о грубой и тонкой настройке движения исполнительного органа. Грубая определяется физическими характеристиками орудия, тонкая же достигается опытом поколений и поколений. Но в аспекте общего развития достижение цели становится возможным только благодаря обоим факторам.

Там, где используется всего одно - тем более находимое готовым - орудие, функциональная связь между этими началами устанавливается сравнительно легко, и, скажем, вариации весовых характеристик камня, который нужно пустить по какой-то заданной траектории, сравнительно легко корректируются каким-то инстинктивным перераспределением мышечных усилий субъекта. Но там, где задействованы хотя бы два разных орудия, траектория движения последнего из них к цели определяется уже не только (и, может быть, даже не столько) конечным усилием кисти, но и структурой совсем других - задолго предшествовавших ему действий. Вооруженных каким-то другим, исходным, орудием действий, которые и определили собой и внешнюю форму, и весовые характеристики, и многие другие параметры конечного средства.

Впрочем, здесь необходимо говорить не только о прямой, но и о жесткой обратной зависимости: строгая "формула" движения исходного орудия в начальном звене технологически единой цепи действий всецело определяется алгоритмом конечного звена целевого процесса. И в этом нет решительно никакого парадокса. Больше того, строго говоря, именно эта замкнутая в своеобразное кольцо детерминация, в которой начало определяет конец, а уже он - свое собственное начало, и есть та объективная основа, на которой через долгую череду поколений становится возможным возникновение первичных представлений о господствующих в этом мире причинно-следственных зависимостях. И если вхождение все новых и новых орудий в структуру уже сложившихся целевых технологических процессов является непреложным законом развития, то постижение именно этих зависимостей между ними становится категорическим императивом самого выживания эволюционирующего вида.

И все же сочленение орудийных процессов, несмотря на всю трансцендентность его "технологической" логики по отношению к чисто инстинктивным механизмам управления деятельностью животного, может быть реализовано на практике, причем реализовано на основе сугубо биологических форм движения. Другими словами, еще до становления даже зачатков сознания. Но вместе с тем уже самый первый шаг в этом направлении представляет собой решительный выход за пределы инстинктивного, шаг в сторону одушевления нашего далекого предшественника.

Впервые это может быть достигнуто сопряжением собственной пластики исполнительных органов, формированием некоторой пантомимической структуры движения, имитирующего и объединяющего в себе все звенья единого целевого потока. И такое явление, как ритуал, впервые возникает как модель именно этого - сквозного, интегрирующего все звенья, - движения.

В сущности никаких препятствий этому нет, в сквозной "пантомиме" можно соединить все что угодно. Этапным здесь выступает то, что, повторяемая поколениями и поколениями живых существ, структура этой "пантомимы" переходит чуть ли не в генную их память. Закрепившаяся же в ней, она подчиняет субъекту уже не только ту пластику исполнительных органов, которая управляет цепью разнородных орудий, но и ту объективную связь, что существует между ними. Так каждый из нас поначалу многократно воспроизводит лишь слепо заученную формулу распределения мышечных усилий при начертании различного рода "палочек с крючочками" и кружочков", но, постепенно автоматизируя навыки письма, мы со временем обнаруживаем совершенно новый пласт реальности и существующих между ее элементами взаимосвязей: орфографических, грамматических, стилистических, наконец, логических или художественных. Вот так и здесь, в эволюционном восхождении к человеку, перед развивающимся субъектом постепенно открывается какой-то новый мир, ранее не существовавший не только для него самого, но и "вообще". Можно было бы сказать, что субъект, как бы перенимая эстафету творения от своего Создателя, самостоятельно создает какие-то новые надстройки над уже существующим миром - и одновременно познает их назначение и конструкцию.

Таким образом, отличие в восприятии внешней реальности животным и эволюционирующим в сторону человека существом может быть объяснено в первую очередь тем, что деятельность второго постепенно начинает выходить за жесткие рамки непосредственного жизнеобеспечения, за пределы того - в сущности очень ограниченного - круга вещей, которые являются необходимыми и достаточными условиями простого его выживания.

Все это не может не стимулировать формирование каких-то новых механизмов отображения и познания взрывоподобно раздвигающихся горизонтов реальной действительности. Ведь если чисто биологические механизмы и способны кодировать какие-то (не имеющие прямого отношения к собственным потребностям живого существа) связи между элементами окружающей среды, то, скорее всего, лишь в очень ограниченных пределах. Между тем здесь речь идет о вхождении в деятельность огромного массива явлений, которые уже не вмещаются в рамки первичных потребностей. (Вернее сказать, речь идет о формировании принципиально нового класса самих потребностей, ранее вообще не свойственных живому.) Отсюда категорическим императивом дальнейшего развития становится формирование уже каких-то внебиологических рычагов управления жизнеобеспечением. (Кстати, внебиологический вовсе не значит "не имеющий отношения к биологии". Соотношение здесь в сущности точно то же, в каком находятся между собой мир биологии и мир физических начал: ничто из биологического не противоречит законам физического движения, но может базироваться только на них. Поэтому, строго говоря, речь идет о формировании каких-то очередных "надстроечных" этажей над уже сложившимися базисными природными структурами; но ясно, что всё надстроечное может складываться только из уже имеющихся в распоряжении элементов.) Именно такой, выходящей за рамки чисто биологической, формой отображения реальной действительности и становится заместительное моделирующее движение, ритуал.

Словом, ритуал оказывается тем первым шагом, благодаря которому живое существо впервые усваивает объективную связь между абсолютно внешними по отношению к нему и его непосредственному жизнеобеспечению вещами.

Выше говорилось, что только потребность способна "включать" механизм поиска и одновременно активизировать соответствующие именно ее содержанию структуры поведения, тем самым как бы отсекая все то, что является излишним для ее удовлетворения. Но вызов из памяти любой поведенческой формулы в то же самое время должен порождать и психический образ той совокупности факторов, которые обусловливают ее успешную реализацию. Поэтому режим поиска в известной мере может быть определен как процесс сличения "живого" восприятия ключевых элементов реальной действительности с обобщенным инвариантным содержанием именно такого предварительно формируемого образа. Достижение же определенного резонанса между ними и является условием начала собственно целевой деятельности.

Таким образом, любое целевое движение всегда развертывается, как минимум, на двух уровнях; только непрерывная "подпороговая" пульсация ее интегральной формулы делает возможным достижение желаемого результата на внешнем слое движения, т.е. том самом слое, где, собственно, и реализуется стоящая перед субъектом цель. (Как минимум, - ибо фактически этих уровней много больше.) Но там, где в едином целевом потоке сходятся несколько различных по своему назначению орудий, весь он, как правило, уже не может быть выполнен в составе одной непрерывной цепи действий, что говорится, за "один присест". Как правило, одно звено орудийного процесса отделяется от другого орудийного звена значительным пространственным и временным интервалом. Однако каждый раз единым "фоном" для любого отдельного звена оказывается не только его собственная частная формула, но и полная структура всего ритуала в целом. А это значит, что рядом с "живым" восприятием действительности, уже не подавляемый им, со временем перед внутренним взором субъекта встает поток каких-то иных образов, не связанных с сиюминутно решаемой задачей, с сиюминутной потребностью организма. Образов отсутствующих здесь и сейчас предметов. Больше того, именно этот, ранее скрытый от самосознания индивида, поток начинает подчинять себе, а то и просто подавлять собой "живое" восприятие, заслоняя реальное виртуальным.

Итак, впервые новые формы движения, которое интегрирует в своей структуре несколько различных по своему назначению орудий, возникают именно как заместительное движение, как ритуал. Это означает, что для индивида именно заместительное движение становится некоторой самоцелью, что отныне даже реальное предметное действие исполняется им уже не как физический процесс направленного преобразования какого-то вещества природы, но только как "опредмеченная пантомима".

Вернее сказать, отдельный элемент "пантомимы", ибо, повторимся, в собственно предметной форме весь процесс в целом (начиная с производства какого-то исходного орудия и кончая непосредственным потреблением предмета, добытого или произведенного с помощью конечного средства) далеко не всегда возможен. Больше того, материальные условия выполнения какого-то одного его звена могут даже исключать возможность выполнения любого последующего, и между технологически смежными звеньями может, как уже сказано, лежать значительный промежуток времени. Однако формирование ритуала означает, что отныне каждый раз - независимо от стечения всех необходимых условий - может выполняться только весь процесс в целом как один непрерывный поток действий.

В условно символической форме единая цепь действий, отдельные звенья которой отделены друг от друга значительными пространственно-временными интервалами, может быть представлена в виде некоторой совокупности исполняемых в разное время ритуалов:

A - b - c - d

a - B - c - d

a - b - C - d

a - b - c - D,

где звенья "а" и "b" кодируют собой предварительное изготовление каких-то средств, звено "с" - производство предмета непосредственного потребления, звено "d" - собственно потребление последнего. При этом лишь выделенные прописными буквами элементы выполняются в собственно предметной форме, все остальные - в виде заместительного движения, в виде "пантомимы" целевого процесса. Но каждый раз выполняется все действие целиком, начиная от производства исходного средства и кончая потреблением.

Субъект уже просто не в состоянии разбить его на отдельные составляющие, как и мы сами не в состоянии разбить на отдельные составляющие какой-то рефлекторный, не всегда даже замечаемый нами процесс. Поэтому на деле им каждый раз выполняется именно весь ритуал (a-b-c-d), просто какое-то одно из его звеньев осуществляется не в виде "пантомимы", но в орудийно-предметной форме. Опредмеченное же звено ритуала может быть уподоблено работе с неким "черным ящиком". Так и мы сами, владеющие навыками обращения со многими вещами, крутим рукоятки какого-то сложного прибора, на ощупь, руководствуясь лишь мышечной памятью, дифференцируя степень его разрешения, и зачастую не знаем ничего того, что происходит внутри и благодаря чему именно достигается конечная цель. Далекий наш предшественник в "орудийно-предметном" звене единого ритуального процесса делает в сущности то же самое, то есть механически выполняет какую-то стандартную рефлекторную процедуру. Но вместе с тем уходящей на клеточный уровень, памятью собственного тела он постигает и объективную связь между тонкой дифференциацией собственных своих усилий и характеристиками конечного результата. Поэтому рано или поздно, пусть и через долгую череду поколений, у него вспыхивает, наконец, искра осознания нерасторжимой связи не только между этими началами, но и между всеми вовлекаемыми в его деятельность вещами.

А это - уже вспышка сознания.

7

Суммируя, можно заключить: если отображение реальной действительности даже животным достигается только за счет своеобразного воссоздания ее в формах своей собственной деятельности, то отображение ее человеком - это тем более не репродуктивное удвоение сущего, но всегда создание чего-то нового, ранее вообще не существовавшего в природе. Словом, и в том и в другом случае постижение окружающей среды оказывается связанным с творчеством, но уровень созидания уже там, где еще только намечается переход от инстинкта к сознанию, - совершено иной.

Точно так же, как становление биологических форм движения не освобождает организм от подчинения объективным законам природы, становление сознания вовсе "не отменяет" те фундаментальные принципы, которым подчиняется действие низлежащих биологических структур, то есть структур более низкого уровня организации. Поэтому и у человека - пусть и в снятом, преобразованном виде полностью сохраняются все те механизмы, которые обеспечивали успешную ориентацию в окружающей среде всех его эволюционных предшественников. Эти же две основные формы практического освоения мира - репродуктивная деятельность и деятельность творческая проходят через всю историю нашего общества. Больше того, именно их соотношение в конечном счете и определяет меру "человеческого" наверное в каждом из нас; ведь, строго говоря, способность к простому воссозданию чего бы то ни было (при всем том, что оно вовсе не лишено каких-то элементов творчества) свойственна и животным, собственно же творчество доступно лишь человеку. А это значит, что самое глубокое отличие его от животного кроется именно здесь, и деятельность, начисто лишенная творчества, в принципе не является человеческой; она представляет собой нечто такое, что может быть передоверено - и в действительности передоверяется - животному или машине (включая электронно-вычислительную). Мы уже говорили об этой генеральной тенденции поступательного вытеснения человека из чисто репродуктивных процессов.

Итак, способность к запечатлеванию реальной действительности формах своего собственного движения может быть явственно прослежена уже у одноклеточных. Но мы знаем, что ничто, обретаемое одними началами мира, не теряется с возникновением каких-то других; пусть и преобразуясь, оно продолжает определять собою развитие всех "надстроечных" эволюционных формирований. И если так, то способность отдельной клетки копировать в ритмике собственных вибраций все значимые для нее контуры окружающей среды должна сохраняться на всех последующих ступенях восхождения живой материи к высшим одухотворенным формам.

А следовательно, и у человека, несмотря на становление развитых форм сознания, какие-то ключевые результаты постижения мира в конечном счете должны находить отражение также и в виде определенным образом модулированных внутриклеточных вибраций, в процессах, которые развертываются внутри каждого биологического атома его тела. Каждая клетка в той или иной форме должна хранить в себе ключевое содержание интегрального опыта человека.

Разумеется, даже при том, что каждая отдельная клетка, из которых слагаются ткани нашего организма, обязана воспроизводить основное содержание всего накапливаемого нами опыта, алгоритм ее движения вовсе не тождествен ритмике всех других клеток. Прямые аналогии, и уж тем более механическое уподобление структурной единицы одноклеточным организмам, здесь абсолютно недопустимы. Ведь для автономно существующей биологической монады внешняя среда - это одно, для клеток, образующих состав соматической ткани какого-то сложного организма, - совсем другое. Здесь непосредственно окружающий мир для подавляющего большинства из них, главным образом, сводится к самой "соме", собственно же среда предстает как некий аналог того, что у высокоразвитых кроется где-то за далеким, пусть даже и вполне достижимым, горизонтом. Поэтому для каждого из составляющих эту "сому" органических элементов постижение внешней реальности - это в первую очередь отображение тех устойчивых ритмов, в которые отливается движение непосредственно окружающей их биологической ткани. А значит, и отображение реальной действительности на разных уровнях строения живого тела должно быть подчинено в первую очередь логике ее освоения более высокими структурами организма. Словом, ритмика внутриклеточных вибраций в конечном счете должна быть производной от устойчивых форм поведения в данной среде всего организма в целом; поэтому все (по меньшей мере устойчивые, типические) особенности поведения любого сложноорганизованного тела в конечном счете должны находить свое отражение в динамике внутриклеточных структур.

Организм и клетка - это крайние пункты, поэтому поведение последней производно от поведения всего организма в целом лишь в конечном счете, непосредственно же оно обязано отражать динамику именно тех тканей, структурным элементом которых она и является. Но прямая производность от поведения целого означает, что клеточная специализация не может быть ограничена только основными функциями, которые закрепляются за теми или иными структурами организма, - она должна проявляться и в способе шифрации интегрального опыта индивида.

Впрочем, и этого недостаточно. Алгоритмы внутриклеточного движения обязаны отражать собой не только значимые для любого живого существа контуры окружающей действительности. Ландшафт, рельефы, климатические доминанты, ритмика сезонной и суточной динамики опорных ориентиров природной среды и так далее - все эти факторы для живых тел существуют лишь в виде ключевых форм повседневного взаимодействия с ними. Между тем формула такого взаимодействия определяется не только особенностями самой среды обитания,- во многом она подчинена и собственной конституции индивидов. Ведь уже одни только массово-энергетические и половозрастные отличия, которые существуют между разными особями одного и того же биологического вида, способны отлиться в совершенно несопоставимые типы поведения. Точно так же проявляются и различного рода анатомические дефекты или отклонения. Но разные типы поведения - это всегда и разная динамика, и разная энергетика соматических тканей. Поскольку же именно последние образуют собой непосредственную "среду обитания" для всех составляющих их клеток, все особенности и этой динамики, и этой энергетики в конечном счете должны отображаться в результирующей ритмике движения внутриклеточных структур. Поэтому ясно, что ритмика внутриклеточных вибраций обязана фиксировать в себе не только то, что является стереотипным для данной популяции в целом, но и ключевые индивидуальные характеристики каждой отдельной особи, а именно - все половозрастные, анатомические, психофизиологические особенности того индивида, структуру соматических тканей которого они и формируют.

Двойственная природа клетки накладывает свой отпечаток на формирование всех связи между организмом и средой его обитания. Да, это всего лишь структурный элемент какой-то одной из множества разнородных соматических тканей, и способ ее жизнедеятельности всецело подчинен функции, закрепленной именно за нею. Но в то же самое время любая отдельно взятая клетка представляет собой совершенно самостоятельный организм, по-прежнему живущий какой-то своей собственной частной жизнью. Так человек, всегда оставаясь самим собой, может быть членом какого-то большого по-своему организованного коллектива и всецело подчиняться ему.

В силу именно этой двойственности любая органическая монада, образующая собой своеобразный кирпичик более сложного организма, в отличие от самостоятельно существующих одноклеточных организмов, должна быть способна к более сложному отображению всех значимых для нее характеристик окружающей действительности. Тонкость, как уже сказано, в том, что именно целостный организм составляет непосредственную "среду обитания" для всех составляющих его элементов. Поэтому любая (регулярно исполняемая на внешнем слое движения) деятельность со временем обязана проявляться и на внутриклеточном уровне. А следовательно, каждая клетка в отдельности должна нести в себе основную информацию не только о функции, закрепляемой за той тканью, структурным элементом которой она предстает, но и о норме типовой поведенческой реакции всего организма в целом на стереотипные раздражители окружающей среды.

В сущности благодаря именно этому обстоятельству организм и существует не как механическая сумма автономных друг от друга элементов, каждый из которых остается тождественным самому себе даже в том случае, если он изымается из целого, но как некоторое гармоническое их единство; и именно эта гармония целого формирует собой индивидуальность каждого из них. Настоящее же имя этому единству - консонанс внутриклеточных ритмов.

Способность каждой отдельной клетки ритмикой своих структур кодировать интегральный опыт приспособления к условиям данной среды всего организма, означает, что любая трансплантация живой ткани есть в то же время и трансплантация индивидуального опыта. Иначе говоря, путем вживления достаточно больших массивов донорских клеток можно было бы осуществлять даже направленное обучение, однако если это и оказывается доступным, то, как кажется, только там, где нет слишком существенных отличий между ритмами внутриклеточных вибраций.

Любая структурная единица любой биологической ткани, будучи помещена в среду иных, диссонирующих, элементов, как показывает опыт, становится обреченной. Ее выживание не может гарантировать не только биохимическая близость, но не исключено, что и полное биохимическое тождество. Другими словами, подлежащим отторжению может оказаться не только то, что принадлежит какой-то другой особи, но и ткани собственного тела. Прямой контакт с инородной тканью, пусть и принадлежащей все тому же организму, может оказаться куда более опасным, чем даже существование вне его. При определенных условиях биологическая ткань оказывается способной к самостоятельному (пусть и недолгому) существованию вне тела, но помещаясь в диссонирующую органическую среду она должна аннигилировать, одновременно разрушая все вокруг себя.

Это означает, что несовместимость биологических тканей определяется далеко не одними только генетическими отличиями, которые существуют между организмами. Не менее, а может быть, и куда более важным обстоятельством является детерминируемое особенностями функционального назначения принципиальное несовпадение способов шифрации того интегрального опыта индивида, который в конечном счете аккумулируется в поведении каждой отдельной клетки его организма. Несовместимость специфических ритмов движения - вот что, помимо структурных, биохимических отличий, может быть непреодолимым препятствием взаимозамене элементов.

Таким образом, нетерпимость всего живого к какому-то иному способу отображения, запечатлевания в сущности одного и того же прослеживается как на всех уровнях организации живой материи, так и на всех ступенях биологической эволюции.

8

Итак, мы видим, что определенность восприятия всех знаков окружающего нас мира детерминируется не столько внутренним строением каких-то специфических рецепторов, сколько согласованной ритмикой без исключения всех слагающих нашу плоть элементов. Если бы дело сводилось лишь к пассивному страдательному контакту с предметом каких-то специфических подсистем организма, живому существу, вероятно, так никогда и не удалось бы разложить всю окружающую его действительность на отдельные составляющие. Сплошной неразличимый "шум" - вот что было бы результатом такого восприятия. Ему так никогда и не удалось бы научиться правильно ориентироваться в этом сложном мире. А значит, эволюционное восхождение не то что к разумным, но и вообще к более высоким формам жизни было бы решительно исключено.

Сегодня накоплен большой опыт возвращения зрения слепым от рождения людям, и можно систематизировать впечатления тех, кому в зрелом возрасте делалась операция.

Оказывается, человек, впервые открывая глаза, испытывает отнюдь не удовлетворение от внезапно обретаемого дара видеть и различать цвета и формы; в действительности первое восприятие окружающего мира сопряжено с физической болью, свидетельствующей о том, что оперативное вмешательство отнюдь не восстанавливает утраченную когда-то гармонию, но, напротив, нарушает ее. Впрочем, ничего определенного он, вопреки ожиданию, и не видит; беспорядочно вращающиеся пятна света, цветов - вот все, что поначалу оказывается доступным ему. Он не способен идентифицировать вообще ни один объект, даже из числа тех, которые ему хорошо известны и привычны из повседневного общения с ними. Сначала воспринимаются только недифференцированные массы цвета, лишь со временем, по истечении многих недель с большим трудом начинают различаться элементарные формы, такие, как круг или квадрат. При этом поначалу предметы должны быть одного цвета и располагаться под одним и тем же углом; любое изменение цвета или пространственного их положения препятствует опознанию. Долгое время зрительная идентификация опознаваемых вещей требует обязательного подтверждения осязанием...

Словом, требуется не просто время, а годы и годы, чтобы человек научился видеть так, как, собственно и видит этот мир любой зрячий. Да и то только в том случае, если он будет очень упорен в достижении своей цели, в противном случае он может так никогда и не научиться пользоваться зрением.

Словом, только интенсивное обучение и длительные тренировки способны действительно вернуть человеку полноценное зрение, и через годы он научается даже читать. Но это значит, что для обретения способности видеть требуется определенная перестройка едва ли не всего организма. Впрочем, каждый из нас легко может убедиться в этом - достаточно просто поставить самого себя на место слепых и попробовать научиться ориентироваться в мире форм с той же степенью свободы, какая доступна им, на основе одних только тактильных и слуховых ощущений...

Так что вполне исправный орган отнюдь не гарантирует не только адекватное, но и вообще какое бы то ни было восприятие действительности; требуется специально вырабатываемое умение пользоваться им. А следовательно, обобщая, можно утверждать, что одного только воздействия на остающийся пассивным субъект совершенно недостаточно - строго необходимым условием опознания любого внешнего раздражителя даже у самого примитивного существа является согласованная работа в конечном счете всего организма в целом и всех элементов его структуры в частности. Подчеркнем, какая-то опережающая согласованная работа, ибо "инициатива" любого контакта может исходить только от самого субъекта. Там же, где этой опережающей инициативы нет, живое существо может пройти "сквозь" объект не только не опознав его, но и вообще не заметив. Поэтому известный принцип сенсуализма (в знании нет решительно ничего, что не содержалось бы в наших чувствах) оказывается абсолютно справедливым и ничуть не противоречащим ни Беркли, ни Марксу, но только в том случае, если не видеть в самих чувствах односторонне поляризованное пассивное страдательное начало.

Впрочем, здесь, вероятно, нужно различать устойчивые формы восприятия ключевых "стандартных" знаков среды от способа опознания чего-то такого, что впервые является субъекту.

Ставшее привычным, стереотипное, вполне способно отличаться и ограниченной частью специализированных тканей, для его опознания вовсе не обязательно вовлечение в действие всех ресурсов организма. Это прямо вытекает из того, что любой объект окружающего мира предстает перед живым существом исключительно в формах его взаимодействия с ним, и вся определенность предмета - это своеобразная "мера свободы" самого организма по отношению к нему. Интегральное представление о нем в известной степени может быть разложено на сумму устойчивых навыков обращения с ним. Между тем мы видим, что вся сумма практических навыков стандартного взаимодействия с предметом настолько глубоко укореняется в живых тканях, что носителем ключевой информации об интегральных поведенческих формулах становится в конечном счете каждая клетка организма. Но это значит, что инициировать опознание любого стереотипного знака среды (а следовательно, и активизацию какой-то специфической, уже задолго до этого пульсирующей на подпороговом уровне, структуры движения) в принципе может едва ли не любая из них в отдельности. Лишь бы только ею испытывалось хотя бы какое-то воздействие со стороны предмета. Правда, каждая из них - в зависимости от функционального назначения той или иной ткани - шифрует обеспечивающий выживание способ взаимодействия как-то по-своему; поэтому то, что "видит" одна структурная единица, далеко не всегда и далеко не обязательно совпадает с тем, что различается другой. Но это обстоятельство не только не затрудняет, но, напротив, способствует распознаванию, ибо позволяет отличать привычный предмет практически независимо от его "ракурса" по отношению к субъекту. Поэтому там, где фигурирует лишь рутинное, привычное, использование всех структур и ресурсов организма является явно избыточным и ненужным; вполне достаточным оказывается стандартное действие узкоспециализированных органов опознания.

Вновь и вновь повторимся: образ предмета - это вовсе не избавляемая от всякой вещественности уменьшенная (или, напротив, существенно увеличенная) его копия, помещаемая где-то "в голове", но самоощущение организмом той синхронизированной работы всех его структур, которая исполняется во время практического взаимодействия с ним. Вернее сказать, самоощущение взаимодействия с предметом, ибо есть наше воздействие на него, а есть и встречное воздействие предмета на нас. Ни зрительные, ни слуховые, ни какие другие представления в принципе не могут быть порождены односторонне направленным физическим воздействием среды на остающиеся пассивными и недвижными органы чувств. Только сложная работа всех обеспечивающих восприятие механизмов способна породить их, и в отсутствие предмета только точное воспроизведение этой взаимосогласованной работы способно породить какой-то образ. Интегральное отображение действительности, которое сочетает и синхронизирует зрительные, слуховые, тактильные и так далее ощущения - это согласованная работа всех (обеспечивающих разнородные восприятия) органов и тканей. Но если каждая составляющая их клетка постоянно хранит в самой себе обобщенный инвариант такой работы, то решающим при опознании предмета какой-то одной из них оказывается не что иное, как немедленное согласование, синхронизация внутренней ритмики достаточно большого массива остальных с алгоритмом тех вибраций, которые вдруг возбуждаются в ней.

Единица!

Кому она нужна?!

Голос единицы