тоньше писка.

Кто ее услышит?..

Поэтому в конечном счете именно такое согласование становится тем, что интегрирует вступающие в резонанс отдельные импульсы в единый образ опознаваемого начала, в

единый ураган,

из голосов спрессованный

тихих и тонких...

Словом, при восприятии привычного вся рефлекторная дуга в логическом пределе может быть включена действием одной единственной клетки (может быть, даже не всегда входящей в состав какого-то специализированного рецептора). Но это только потому, что общий массив предварительно активизированных атомов биологической плоти уже переходит какой-то критический рубеж, поэтому исполняемое всеми остальными не вступает в открытый диссонанс с нею, и дальнейшее накопление "критической массы" резонанса происходит практически беспрепятственно. Предварительное же возбуждение, как уже говорилось, происходит под влиянием определенной потребности организма, которая включает ориентированный именно на ее удовлетворение поисковый режим.

То обстоятельство, что каждая клетка является по существу самостоятельным организмом, и, следовательно, располагает автономными механизмами восприятия действительности, позволяет ей так же самостоятельно опознавать окружающее. Между тем в процессе поисковой деятельности опознание любого из ключевых факторов, которые систематически сопровождают удовлетворение данной потребности, способно перевести уже пульсирующий на подпороговом уровне алгоритм ее разрешения на высшую ступень возбуждения. До предела же активизированная единица, как представляется, способна сообщить дополнительный импульс возбуждения и своему непосредственному окружению. Цепная реакция это, вероятно, не только близкая аналогия, но и достаточно строгая схема накопления требуемой для активизации теперь уже всего организма в целом "критической массы" восприятия.

Таким образом, та структурная единица, которая инициирует начальный импульс, просто оказывается первой из всех - и не более того. Здесь уже говорилось, что режим поисковой деятельности предполагает первичное возбуждение наиболее соответствующих контекстной ситуации сегментов интегрального опыта индивида, - поэтому достаточно и немногого. Так, известно, что для находящегося в критической фазе вещества достаточно всего одной точки кристаллизации. И, кстати, основой эволюционного формирования органов, специализирующихся на восприятии тех или иных сигналов внешнего мира, в конечном счете служат именно такие единицы, которые статистически чаще оказываются подобными точками, иначе говоря, статистически чаще опережают весь массив остальных. Но все же заметим, что в каждом отдельном акте восприятия все зависит отнюдь не от отдельных клеток, но от величины общего их массива, которому передается дополнительный импульс возбуждения. Ориентированная на предмет деятельность вызывается к жизни только тогда, когда суммарный импульс возбуждения переходит какие-то границы; за ними она еще может быть удержана на подпороговом уровне.

Как бы в скобках заметим, что, способность отдельной клетки к самостоятельному отображению действительности вовсе не значит, что каждой из них получается та же картина окружающего мира, которая предстает перед организмом в целом. Если оперировать зрительными представлениями, то формируемый ею образ скорее может быть уподоблен плохой фотографии, сделанной с предельно сбитой фокусировкой: хаотическая чересполосица бесформенных световых пятен - и не более того. Правда, и этого зачастую вполне достаточно для успешного ориентирования на местности. Действительно, если, к примеру, речь идет о поиске открытого источника воды, то вероятность его нахождения при движении в сторону света много больше, чем при движении в обратном направлении. Если к тому же движение совершается и в генеральном направлении к наиболее низкой точке рельефа, то вероятность еще более возрастает. Между тем клетка формирует не только зрительный образ среды, отображает не только градиент силы тяжести, но и микроскопические перепады давления, температуры, влажности воздуха, концентрации кислорода, изменения интегрального химического фона, локальные аномалии магнитного поля и многое многое другое. Все это в сложной своей совокупности способно дать довольно точную картину окружающего мира даже там, где каждый из всех регистрируемых ею параметров отображается в предельно упрощенном, исключающем всякую детализацию виде. Именно поэтому поисковая деятельность даже самых примитивных организмов практически никогда не протекает хаотично: все они движутся отнюдь не в случайном направлении, но по каким-то определенным оптимизированным траекториям, словно руководствуясь подобием внутреннего локатора.

Отсюда правильней было бы говорить не только об иерархически организованном движении биологической ткани, один полюс которого выплескивается на внешний слой и проявляется в собственно предметной деятельности индивида, другой утопает на внутриклеточном уровне, но и об иерархии отображения. Генерируемый еще на клеточном уровне, образ предмета, собственно, даже не предмета, но всей среды в целом, ибо сам предмет еще подлежит искусственному вычленению из целостной ее картины, - на каждой иерархически высшей ступени должен подвергаться все большей и большей детализации. При этом на каждом уровне сохраняется именно интегральный образ, синтезируемый всеми формами восприятия, но в зависимости от функционального назначения ткани перевес может получать какая-то определенная информационная его составляющая - зрительная, электромагнитная, звуковая и так далее. Механизмом же включения всех иерархически высших органов опознания предстает именно накопленная критическая масса резонанса.

(По-видимому, именно эта способность каждой отдельной клетки самостоятельно получать интегральный - пусть и подлежащий дальнейшей дифференциации - образ окружающего мира в свое время озадачила Гельмгольца. Пытаясь постичь механизм восприятия сигналов внешнего мира, он пришел к необходимости детального изучения тонкой структуры рецептеров. Именно она должна была помочь раскрытию общих принципов их работы. При проведении опытов предполагалось, что распределение возбуждения между структурными элементами сетчатки глаза должно быть прямо производным от характера воспринимаемого ею предмета, то есть предполагалось, что в зависимости от того, что именно предстает перед взором, разные элементы сетчатки должны реагировать по-разному. Поэтому общая "картинка", по предположению, должна была складываться из суммы единичных реакций каждого отдельного элемента сетчатки. Однако в действительности эксперименты показали, что каждый из них реагирует одинаково, вне всякой зависимости от конкретной характеристики получаемого сигнала. Другими словами, каждый элемент сетчатки реагировал одинаково и на колбасу и на палку, как бы совсем не отличая одно от другого. Вернее сказать, и в том и в другом случае глаз не должен был бы видеть вообще ничего, кроме какого-то сплошного недифференцированного фона, информационного шума. Кстати, тот же самый парадокс обнаружился им и при изучении работы органов слуха. Но если принять, что в действительности каждой структурной единицей генерируется не какой-то изолированный фрагмент целого, но именно интегральный образ всей окружающей действительности, иначе говоря, сетчаткой в целом вырабатывается отнюдь не один, но огромное множество лишь микроскопически отличающихся друг от друга образов, это противоречие разрешается. Сложно дифференцированные зрительные (слуховые, тактильные и так далее) образы различных предметов постоянно формируются организмом, но при этом каждый структурный элемент его специализированных рецептеров всякий раз возбуждается практически одинаково, неотличимо от всех остальных.)

Совсем другое дело - столкновение с принципиально новым и неизвестным. Здесь тонкая моторика одних микроэлементов живой ткани уже не вступает в мгновенную цепную реакцию резонанса со всеми другими, но, напротив, может полностью заглушаться диссонирующими их ритмами. Поэтому уже с самого начала необходимо вмешательство каких-то специализированных центров управления, способных различать во всем этом многоголосии следы возможного консонанса; и активное конструирование первичного образа неизвестного - это всегда напряженный поиск некоторого согласия в хаосе утопающих на внутриклеточном уровне вибраций. Так, в перекрывающем всё уличном шуме чуткий слух из случайно доносящихся обрывков музыкальных фраз постепенно восстанавливает всю мелодию...

Накопление "критической массы" резонанса и здесь является строго обязательным условием формирования исходных - пусть даже и самых расплывчатых - представлений. Но если в первом случае вмешательство координирующих центров служит естественным завершением того лавинообразного процесса, который может быть инициирован возбуждением всего одной клетки, то здесь именно их работа становится началом, исходной точкой конструирования какого-то нового образа. И там, где этим центрам не сразу удается сформировать достаточной массив согласованно работающих структурных единиц, впервые встречающийся объект, скорее всего, будет воспринят как некоторая таинственная угроза, как нечто подлежащее немедленному отторжению.

...В сущности всё вызывающее резкую аритмию опознающих действительность структур подлежит обязательному отторжению; и дело лишь за стремительным выбором подходящей его формы - атаки или бегства.

9

Так что же: полное согласие с самим собой, абсолютный консонанс всех слагающих живую плоть элементов - не в этом ли конечное условие ее благополучия?

Не будем торопиться.

Степень консонанса в конечном счете может быть определена удельным весом тех структурных единиц, которые подчиняются единому ритму согласованного синхронизированного движения. Допустимо говорить о постепенном вовлечении в единый этот вихрь все большего и большего объема соматических тканей также и за пределом той "критической массы", которая обеспечивает первичное опознание предмета; ведь с первичным его опознанием процесс отнюдь не заканчивается, но чаще всего только начинается, ибо в конечном счете все должно вылиться в целевое преобразование самого предмета, ради которого и затевался поиск. А это требует вовлечения в единый иерархически организованный поток восприятия каких-то новых ресурсов, и поэтому полное согласие должно было бы в конечном счете означать абсолютное подчинение единому ритму и строю движения без исключения всех структур организма.

Но всякое целевое действие рано или поздно кончается, поэтому об абсолютной гармонии можно было бы говорить только в том случае, если бы, вовлекающее в себя все ресурсы плоти, оно длилось бесконечно. Но вот вопрос: нужно ли стремление к таким образом понятому абсолюту?

Как уже говорилось, любая активность, систематически проявляемая индивидом на внешнем слое движения, рано или поздно приводит к формированию новых сегментов его опыта. Но все эти новые умения и навыки могут формироваться только за счет сложной модификации каких-то исходных монотонно исполняемых элементарных циклических операций, способность к которым, по-видимому, является врожденной у любого биологического вида. В свою очередь, дальнейшее воспроизведение любых, теперь уже модифицированных, стереотипов, которые призваны кодировать собой ключевые звенья всех новообретаемых умений, может проходить только по затухающей - так, что каждый новый цикл сопровождается неизбежным стиранием каких-то тонких деталей, постепенной утратой определенности. Поэтому со временем любые новообретаемые умения, любые вновь формируемые субъектом навыки (если они по каким-либо причинам теряют возможность периодически выплескиваться на внешний слой биологической активности, где только и может быть удовлетворено большинство потребностей живого тела) должны постепенно стираться. Словом, в конечном счете все они обречены на асимптотическое вырождение, редукцию к исходной монотонной последовательности элементарных типовых движений, к врожденной немодулированной ритмике биологических тканей.

Используя рубрикацию, применяемую в нормативно-технических документах, где от общих положений - принципиальных, но вместе с тем практически полностью лишенных какой бы то ни было конкретики и подробностей, - каждый новый иерархически нисходящий подпункт обрастает все более тонкими деталями и точностью, сказанное можно условно представить в виде обратного процесса:

... а1.1.1.1.1 - а1.1.1.1 - а1.1.1 - а1.1 - а1 - а - а - а ...

Закрепление любых новых умений в двигательной памяти индивида может иметь место только в том случае, если частота их реализации на внешнем уровне деятельности превышает скорость такого затухания. Но это обстоятельство таит в себе известную опасность для всех других сегментов индивидуального опыта. Ведь если так, то нескончаемое повторение на внешнем слое движения одного из них за каким-то временным пределом должно переходить в обязательное подавление памяти обо всех остальных, поскольку в этом случае все остальные сегменты интегрального опыта теряют возможность реализоваться в форме непосредственно предметной деятельности. И неважно, что поначалу любые утраты могут быть только микроскопичными, - дело в принципе: длительное подчинение всех структур организма какому-то единому ритму движения опасно для него, и, следовательно, категорически недопустимо. Ведь если за каким-то пределом начинается утрата всего опыта, то и любой шаг в этом направлении должен быть исключен.

Нужно ли говорить, что даже абстрактная возможность такой опасности должна вести к эволюционному формированию специфических механизмов, которые могли бы блокировать длительное подчинение всех структур организма какому-то единому алгоритму? И может быть феномен физической усталости связан именно с этим; может быть именно она формирует собой тот непреодолимый для живой плоти барьер, за которым начинается (возможно необратимая) деформация всего достояния ее памяти.

Монотонность допустима только для базисных, врожденных ритмов движения, предметная же деятельность, выплескиваемая на внешний слой активности, в принципе несовместима с ней. Поэтому достижение полного согласия с самим собой ни в коем случае не может составить собой предмет действительного вожделения плоти, и, как кажется, поддержание определенного градуса собственной неудовлетворенности собой является строго обязательным условием ее бытия.

Но точно такая же опасность деформации интегрального опыта существует и там, где наличествует чрезмерная специализация. В самом деле, если какие-то одни его сегменты гораздо чаще других материализуются на внешнем слое движения, то сохранность всех других оказывается под сильной угрозой; и там, где частота периодической их активизации снижается и переходит критический рубеж, начинается вырождение. Если утрировать это положение, то можно сказать, что в перспективе такой организм превращается совершенный механизм для производства какого-то одного движения, но при этом утрачивает всякую способность ко всем другим.

Механизмы, блокирующие возможность подобного развития событий, существуют и здесь. Кстати, феномен профессиональных заболеваний, по-видимому, во многом связан именно с их действием; поэтому за каким-то опасным пределом и здесь пресекаться должны были бы даже самые первые шаги к развитию чрезмерной специализации.

Таким образом, господство одних ритмов за счет подавления всех других категорически недопустимо. Поэтому не случайно все существовавшие и существующие сегодня гигиенические классификации производственных факторов рассматривали и рассматривают длительную монотонность как начало, представляющее собой повышенную опасность для человека. Другими словами, специалистами по профессиональной гигиене монотонность всегда ставилась и ставится в один ряд с такими вещами, как вредные химические вещества в воздухе рабочей зоны, повышенные дозы облучения и другая опасная "экзотика", порождаемая развитием индустрии.

Впрочем, и чрезмерная универсализация биологической деятельности не может быть благотворной, ведь неограниченное расширение ее спектра чревато все той же опасностью...

Таким образом, полная гармония с самим собой означает скорее постоянное поддержание определенного уровня диссонанса, другими словами, поддержание определенного равновесия между универсализацией и специализацией.

Впрочем, известная специализация всего живого все же предопределена материальными условиями самой среды его обитания. В самом деле: географическая широта, роза ветров, ландшафт местности, локальные климатические доминанты, устойчивые ритмы сезонной пульсации интегральных характеристик биоценоза, особенности геофизических и геохимических аномалий - все это и многое другое неизбежно накладывает какой-то свой неизгладимый отпечаток на формирование устойчивого способа поведения любого организма. А значит, в конечном счете - и на ритмику всех его структурных составляющих. (Назовем инвариантные формы этого иерархически организованного последовательно нисходящего до внутриклеточных структур движения - этотипом.)

Другими словами, любой организм обязан приспосабливаться к условиям именно данной местности. А это и есть специализация, ибо максимальная адаптация к чему-то одному означает снижение нормы реакции на какие-то иные, альтернативные, факторы.

Заметим и другое, все эти локальные константы сказываются не только на формировании устойчивого этотипа, но и на фенотипических особенностях индивидов. Меж тем известно, что любые фенотипические изменения обязаны сопровождаться и изменением поведенческих реакций организма. Словом, устойчивая ритмика всех соматических тканей и внутриклеточных структур организмов, принадлежащих одному и тому же биологическому виду, может варьировать в довольно широких пределах даже под воздействием локальных условий обитания. Поэтому любое существо, силой обстоятельств оказываясь в диссонирующей с этой ритмикой местности, в известной мере может быть уподоблено выбрасываемой на берег рыбе. Впрочем, явление акклиматизации известно, наверное, каждому.

Насколько глубокой может быть такая акклиматизация, показывает тот факт, что у человека она переходит в социо-культурные типы поведения. Так, например, многим из тех, кто посещал высокогорные район Южного Кавказа, доводилось испытывать на себе проявление местного гостеприимства. Местные жители вовлекают заезжих гостей в своеобразную игру, ставшую чуть ли не элементом культуры горцев: их принуждают пить наравне с хозяевами, одновременно подчеркивая, что отказ - это неуважение к местным обычаям. Конечная цель такой игры - довести гостя до невменяемого состояния, чтобы лишний раз убедить самих себя в превосходстве над жителями равнин. В действительности же никакой особой выносливости и превосходства нет, просто здесь сказывается результат адаптации к условиям высокогорья: метаболизм алкоголя по-своему изменяется под воздействием гипоксии и пониженного давления. Между тем ритуал винопития - это элемент культуры любого народа, поэтому обусловленная простой адаптацией разная физиологическая реакция не может не порождать культурных различий.

У человека постоянное ощущение такой биоритмической связи со средой своего обитания если и не утрачено до конца, то практически полностью подавлено сформировавшимся над базисными механизмами психики сознанием. Животное же чувствует ее куда острее, и широко известны факты, когда, привыкшее к человеку, внезапно оказываясь вдали от дома, оно находит дорогу к нему и возвращается, преодолевая огромные расстояния. Что способствует его ориентации на совершенно незнакомой местности? А впрочем, есть ли вообще какая-то контролируемая им ориентация - не просто ли стихийное врожденное стремление туда, где степень этого диссонанса меньше, ведет его к цели? Все случаи чудесного возвращения навсегда врезаются в нашу память как пример какой-то особенной преданности, не вернувшихся же никто не считает. Между тем и простой шар, слепо повинуясь закону земного тяготения, скатываясь с возвышенности в совершенно произвольном направлении, в конце концов может оказаться и в какой-то заранее заданной точке.

10

Человек - существо не только духовное, это ведь еще и биологический вид, поэтому все, что касается способа существования биологической ткани "вообще", полностью применимо и по отношению к нему; дарованное ему сознание может подавлять самоощущение непрерывно производимой ею работы, но не в состоянии "отменить" его. Но если так, то и та жесткая привязанность к среде обитания, которая наблюдается в живой природе, должна быть в полной мере свойственна и человеку. Другими словами, все особенности его этотипа - этого своеобразного функционального "паспорта" любого биологического организма - должны быть производными не только от структуры его потребностей и особенностей его конституции, но и от конкретных характеристик именно той местности, в которой он проживает.

Л. Гумилев утверждал, что этнос - это понятие, принадлежащее скорее контексту географии, нежели социогенеза. Никакая, даже самая глубокая истина не может быть абсолютизирована. Разумеется, нельзя абсолютизировать и это парадоксальное его положение, но все же во многом, если не в главном, он, как кажется, был прав. Как и все новое в живой природе, любые особенности антропои социогенетического процесса могут только "надстраиваться" над чем-то уже сложившимся и оправдавшим себя. В данном же случае - не только над анатомическими особенностями вида, но и над интегральным способом бытия, над этотипом тех общностей, которые эволюционируют в сторону человека. Сам же этотип таких общностей формируется не в последнюю очередь под воздействием непосредственной среды их обитания.

Конечно (вновь, как и все в живой природе), становление сознания может приводить к известной деформации низлежащих форм биологического движения, к подчинению их каким-то своим законам, но все-таки ничто не способно полностью устранить их действие. А это значит, что иерархически структурированный этотип всех предчеловеческих сообществ, даже деформируясь под воздействием последовательной социализации и одухотворения, должен все время оставаться одним их основных, определяющих факторов их бытия. Поэтому и на последних ступенях антропогенетического восхождения, и по меньшей мере на первых этапах уже собственно человеческой истории этотип должен быть одним из главных факторов развития и ни в коем случае не может быть игнорирован.

Разумеется, нельзя возводить что-то вроде китайской стены между принадлежащими к одному и тому же биологическому виду особями, которые обитают в контрастирующих средах. Принадлежность к одному виду все же является определяющим началом, поэтому общее в их этотипической определенности значительно преобладает над особенным и даже единичным. Но тем не менее отличия среды должны накладывать и какую-то свою печать, формировать свою иную - норму реакции на одни и те же знаки внешней действительности. Поэтому индивид, оказываясь в контрастных с привычными ему условиями обитания, если и не становится обреченным, то во всяком случае оказывается вынужденным к глубокой адаптации, к перестройке в сущности всего организма. Дело ведь не сводится к простому формированию каких-то дополнительных умений и навыков, к становлению адекватной реакции только на то, что отличает новые условия от привычных, - определенной перестройке должен подвергнуться весь опыт дешифрации сигналов внешнего мира, а значит, - в конечном счете и весь прошлый опыт в целом. Ведь опыт индивида вовсе не механическая сумма ранее усвоенных формул разрешения каких-то типовых ситуаций, - это всегда нечто целостное и системное, где одни элементы обязаны сопрягаться с другими, поэтому внесение любых изменений в целое в конечном счете не может не сказаться на всех его составляющих.

Да, особенности этотипа проявляются не только в алгоритмах практического взаимодействия субъекта с ключевыми факторами материальой среды, но и в способах предварительного их опознания, в алгоритме формирования интегрального образа окружающей действительности. Поэтому не будет преувеличением сказать, что наблюдая одно и то же, даже в пределах популяции, носители разных этотипов всегда видят разное.

Ничего парадоксального - и уж тем более невозможного - здесь нет; это обстоятельство по сути дела общеизвестно, и свидетельства тому бросаются в глаза чуть ли не повсеместно. Так, например, каждый знает, что тренированный взгляд (слух, осязание и так далее) способен распознать в предмете гораздо большее, чем взгляд человека, слабо знакомого с ним. Но ведь любая специализация как раз и проявляется в том, что одни гораздо лучше знакомы с какими-то одними, другие - с совершенно иными гранями зачастую одного и того же предмета.

Все эти вещи хорошо известны нам из нашей повседневной жизни, но как оказывается, основание подобных отличий кроется не в особенностях человеческого сознания, но уходит в самую глубь предшествовавших ему форм движения.

Словом, этотипические отличия оказываются настолько фундаментальным фактором, что не могут не накладывать свой отпечаток на развитие всей живой природы.

В общих чертах механику эволюционного процесса можно свести к последовательному накоплению микроскопических изменений, причиной которых являются те или иные мутагенные факторы внешней среды. При этом известно, что биологический вид постоянно испытывает разнонаправленные воздействия со стороны последней, поэтому их результирующая в конечном счете должна определяться действием чисто статистических вероятностных законов, однако общее направление вызываемых этими воздействиями эволюционных изменений никакому предварительному расчету не поддается. И дело не только в технической трудности подобного расчета, но в глубинной природе такого фундаментального начала природы, как случайность. Словом, никаких ориентиров, в сторону которых должен был бы развиваться биологический вид, как кажется, не существует. Именно абсолютная неориентированность является одной из основных характеристик эволюционного процесса (речь, разумеется, идет о теории дарвинизма). Любое подозрение в существовании какого-то избранного направления является уступкой ламаркизму, то есть эволюционной теории, сформулированной за пятьдесят лет до опубликования "Происхождения видов".

Однако уже здесь может быть замечено некоторое противоречие. Дело в том, что когда мы говорим об эволюционном процессе, мы всегда имеем в виду последовательное восхождение живой материи к каким-то одухотворенным формам. Вершинная ступень этого движения всегда рассматривается нами как нечто заранее определенное. Так, рисуя гипотетический абрис развития жизни на какой-то абстрактной планете, мы можем спорить о том, какие именно формы в состоянии принять она в апогее своего движения, но то, что эти формы обязаны будут обладать известной долей одухотворенности, является незыблемым абсолютом нашего сознания. Отсюда и воссоздание внутренней логики биологической эволюции всегда имело своей целью объяснение механизма постоянного совершенствования и усложнения, а вовсе не замкнутого вращения в рамках какого-то одного иерархического уровня организации живой материи. Так что, вопреки утверждению эволюционной теории, довольно строгие ориентиры развития живых организмов все-таки существуют.

Но если конечный результат восхождения заранее известен, то допустимо было бы говорить и о том, что именно это конечное следствие всей предшествующей цепи изменений выступает как формообразующее начало, как непрерывно действующая причина всех преобразований. Допустимо было бы говорить о возможности своеобразной обратной детерминации, когда конечное следствие предстает как первопричина всего того, что предшествовало ему.

Отсутствие возвратного действия следствия на свою собственную причину не дает возможности объяснить качественное совершенствование чего бы то ни было, и никакие законы никакой комбинаторики никогда не объяснят его, поэтому (так до конца и неразрешимая) проблема промежуточного звена будет вставать повсеместно. Между тем обратная детерминация способна раскрыть многое, не исключая, может быть, и самой глубокой тайны спонтанности. Более подробно эта тема рассматривается в другом месте ("Сотворение мира или эволюция?"). Но если именно обратная детерминация образует собой одну из движущих пружин эволюции, то ее действие - пусть и в микроскопических дозах - должно обнаруживаться на всех ступенях развития. Поэтому полное отсутствие какой бы то ни было направленности биологического видообразования, абсолютная его случайность это скорее теоретический миф, чем последняя истина. Так что известные слова о том, что ключ к анатомии обезьяны лежит в анатомии человека, могут быть поняты не только в том смысле, который придавал им сам К. Маркс.

Ничто не стоит на месте, меняется всё в этом мире, а значит, вслед за природными изменениями должен эволюционировать и способ жизнедеятельности любого биологического вида. Но там, где изменение сложившегося этотипа вызвано простым приспособлением вида к динамике той среды, в которой он существует, от него вполне можно было бы абстрагироваться, ибо никакого восхождения к качественно более высоким формам организации живой материи здесь не происходит. Качественное совершенствование не может быть простым следствием приспособительных процессов, и подлинное развитие живой материи возможно только там, где темпы и интенсивность формообразования живой ткани начинают опережать темпы и интенсивность изменения ключевых факторов среды.

Словом, там, где темпы изменения сложившихся или формирования каких-то новых структур деятельности сравнительно невысоки, скорость и интенсивность накопления мутаций практически всецело определяется чисто внешними природными причинами. Но там, где они начинают опережать скорость изменения окружающей природы, именно динамика этотипа становится главенствующим фактором развития, и накопление мутаций по большей части начинает подчиняться именно ей.

Известно, что функция и обеспечивающий ее выполнение орган - это две стороны какой-то одной и той же медали, поэтому изменение старой или становление любой новой функции немыслимо без определенных структурных изменений, без формирования новых или совершенствования уже существующих органов живого тела. Отсюда обретение биологическим видом способности к принципиально новым формам практики означает также и большую предрасположенность его генотипа именно к тем мутационным изменениям, которые обеспечивают быстрое приспособление его анатомической и психофизиологической определенности к динамике этотипа. Иначе говоря, развитие генотипа становится производным не только от мутагенного воздействия случайных факторов окружающей среды, но и от изменения этотипической определенности вида.

Поэтому там, где усложнение и расширение общего спектра взаимодействия со средой преодолевает какие-то критические пределы, именно ее универсализация становится основным, определяющим развитие биологического вида фактором; и если на иерархически низших ступенях биологической систематики эволюционный процесс еще и может рассматриваться как стихийный и ненаправленный, то с восхождением к вершинным формам организации генеральное движение живой материи начинает входить в какое-то определенное русло, едва ли не принудительно выводящую ее к обогащенным сознанием формам бытия.

Но именно у человека интенсивность изменения и совершенствования форм практической деятельности достигает своего максимума...

Таким образом, можно заключить, что по мере совершенствования организации живой материи роль этотипа постепенно должна меняться; со временем именно его изменение должно становиться одним из факторов, определяющих направление и темпы развития вида, и допустимо предположить, что с становлением человека именно этот фактор становится главенствующим.

11

Итак, любое биологическое тело способно отображать все (ключевые для него) факторы окружающей среды в формах его собственной деятельности. Решительно ничто из окружающего мира не существует для него как нечто автономное, как внешнее и независящее от него начало. Повторимся, способ отображения внешней действительности можно с исчерпывающей строгостью описать в духе берклианского взгляда на мир: картина действительности абсолютно солипсична, разница состоит только в том, что опыт субъекта не может быть низведен до простого чувственного восприятия, но является формой практического взаимодействия с миром.

Но вместе с тем все то, что кодируется им в формах практического взаимодействия с предметом, еще не есть знак. Знак - это своеобразный "заместитель" явления здесь же по преимуществу речь шла о самих явлениях. Поэтому способность как кодирования, так и дешифрации этих начал обеспечивается тем, что еще И. Павлов назвал "первой сигнальной системой". Собственно же знаковый информационный обмен со средой предполагает формирование качественно более высокой - второй сигнальной системы. Поэтому отличие человека от животного не может быть ограничено лишь тем, что формируемые его психикой образы внешней действительности в конечном счете осознаются им именно как образы внешнего и независимого от него начала, или тем, что "параллельный" поток формируемых психических образов уже не подавляется живым непосредственным восприятием реальной действительности. Любой фрагмент интегрального опыта человека теперь может быть активизирован уже не только воздействием самого явления, но и восприятием его "заместителя" - знака.

Понять происхождение собственно знаковых форм информационного обмена со средой можно из эволюции ритуала.

Ритуал - это не только заместительное движение, способное моделировать в своей структуре структуру окружающей действительности, не менее существенно и то, что он является первичным средством общения, основой первой коммуникационной системы, с помощью которой оказывается возможным направленное обучение индивидов.

Здесь уже говорилось о том, что по возможности точное воспроизведение полной внутренней структуры любого действия способно вызвать образ соответствующего этому действию предмета и сопровождающих его условий; поэтому ритуал как точная модель целостной структуры взаимодействия с предметом не может не порождать цепи соответствующих ему образов. Но если так, то одновременное исполнение одного и того же ритуала двумя или несколькими субъектами должно одновременно вызывать у всех их один и тот же поток ассоциаций. Поэтому подключение к ритуалу не может не быть формой информационного обмена. Необходимо только подчеркнуть: никакая информация не может быть вычленена путем простого пассивного созерцания ритуального действия - необходимо прямое физическое погружение индивида в ритуал, непосредственное его участие в нем.

Одновременно формирующихся в сообществе ритуалов может быть много, ибо становление ритуальной системы коммуникации - это процесс, занимающий далеко не одно тысячелетие: согласно датировкам южноафриканских находок, антропогенетический процесс растягивается на миллионолетие. Но любой ритуал это уже принципиально не биологическая деятельность: именно в нем осуществляется прорыв за пределы чисто животных форм бытия, ибо только благодаря ему происходит становление того, что мы относим к технологии. Но если ритуал внебиологичен, это значит, что никакая ритуальная структура не может передаваться по наследству.

Поначалу любая форма деятельности, в которой одновременно задействовано несколько различных по своему назначению орудий может быть только достоянием всего сообщества в целом, и индивидуальное освоение ее каждым отдельным субъектом предполагает постепенное вовлечение в ритуал, постоянно исполняемый его членами. Возможность информационного обмена в рамках исходных сообществ предполагает необходимость участия в ритуальном действии по меньшей мере нескольких индивидов. При этом никакой ритуал не знает ограничений на число исполнителей, он может выполняться как целой их группой, так и всем сообществом, и в каждом случае каждым его исполнителем одновременно будет воспроизводиться одна и та же информация.

Словом, в самом начале антропогенетического восхождения существует жесткое ограничение - ритуал не может исполняться в одиночку. И даже несмотря на то, что каждый субъект, в конечном счете, становится постоянным носителем всей суммы ритуалов, которые на протяжении его становления складываются в каждом данном сообществе, развернутая информация, кодируемая любым из них, подобно пассивному словарю человека, может содержаться у него лишь в какой-то скрытой форме, которую еще надлежит активизировать. Но и активизация уже освоенного каждым индивидом возможна поначалу только через все то же подключение к ритуалу, только оно обеспечивает вызов из памяти и всей двигательной структуры, и всех, сопровождающих ее ключевых образов внешней реальности.

Впрочем, то обстоятельство, что поначалу ритуал может быть лишь коллективным действием, одновременно исполняемым по меньшей мере несколькими членами сообщества, является благотворным и для индивида, и для всего сообщества в целом: ведь существование одной и той же информации в одно и то же время у целой группы делает возможным и согласование совместных действий там, где требуется одновременное участие многих, и унификацию всей циркулирующей в сообществе информации. Но кроме этого существует и другое, может быть, самое важное обстоятельство: ритуал цементирует исходное сообщество, способствует своеобразной калибровке и синхронизации тех формирующихся вместе с ним базисных психофизиологических ритмов, на которые впоследствии и надстраиваются ритмы индивидуальных сознаний. Обобщая, можно сказать, что ритуал способствует формированию стандартной для любого данного сообщества нормы реакции на стереотипные раздражители среды. Под нормой здесь понимается и скорость, и тип, то есть содержание ответа на стандартные сигналы внешнего мира.

Все это открывает новые более широкие возможности перед эволюционирующим видом. Так, сложная деятельность, требующая одновременных согласованных действий нескольких индивидов, - это совсем не привилегия человека, она довольно широко распространена в живой природе и наблюдается даже у низкоорганизованных. Но становление способности к коллективным согласованным усилиям требует весьма длительного времени, ибо представляет собой функцию слепого естественного отбора. Согласование же информации посредством впервые формирующейся системы коммуникации позволяет значительно ускорить этот процесс, а значит, позволяет значительно сократить время вхождения в общий арсенал (пока еще биологических) сообществ каких-то новых видов практики. Иначе говоря, способствует существенному ускорению в конечном счете всего антропогенетического процесса в целом.

Однако ритуал, как мы помним, обречен на постепенное свертывание: любое лишенное предметности заместительное движение, любая "пантомима" реального процесса в конечном счете редуцирует к скрытому мышечному возбуждению. И это возбуждение далеко не всегда выплескивается на внешний слой двигательной активности, где только и могут быть реализованы целевые установки субъекта.

Между тем подобное свертывание обязано менять многое в сложившейся механике того коммуникационного взаимодействия, которое формируется в эволюционирующем сообществе с становлением ритуала. Ведь только в самом его начале можно говорить о строгом изоморфизме собственной структуры ритуала и структуры моделируемой им орудийно-предметной деятельности. Правда и здесь изоморфизм выступает скорее как идеализация действительности, чем сама действительность, поскольку заместительная "пантомима" никогда не может быть абсолютно точным слепком с собственно предметного процесса. Поэтому на деле можно говорить лишь о каком-то минимуме отличий между ними. Но по мере развития основанных на ритуале форм общения эти отличия должны накапливаться. Редукция ритуала закономерно приводит к тому, что он вырождается в жест (вернее сказать, в некую систему жестов). Жест - это в сущности предел свертывания любого (не отягощенного сопротивлением никакого предмета) действия, иначе говоря, та естественная его граница, за которой извне фиксируемое движение уже перестает быть видимым стороннему наблюдателю.

Несопоставимость жеста с развернутой формой и ритуальной "пантомимы", и моделируемого ею предметного процесса вполне очевидна и для невооруженного взгляда. Однако это обстоятельство не мешает ритуалу на всех промежуточных этапах своей последовательной редукции оставаться точным двигательным эквивалентом некоторой исходной целевой структуры. Поэтому точной моделью он продолжает быть и на последнем рубеже своей эволюции, там, где от него остается только жест. При этом строгим эквивалентом на всех стадиях этого процесса он обнаруживает себя не только для того, кто является источником какой-то информации, но и для любого, кто подключается к исполнению ритуала, кто воспринимает ее. А это означает, что и в самом конце редукции, то есть там, где следующий шаг переводит его уже в полностью скрытое от внешнего взгляда движение, для полного восприятия всей шифруемой им информации вполне достаточным оказывается воспроизведение того, что осталось от некогда целостного ритуала, то есть одного жеста.

Такое положение вещей является принципиально новым в живой природе. Причем новым не только потому, что отныне собственная деятельность живого существа начинает обозначать собой что-то принципиально отличное от самой себя, но и потому, что состав обозначающего начала оказывается совершенно несопоставимым с содержанием того, что именно он обозначает.

Действительно. На всех ступенях эволюционного развития живой ткани, которые предшествуют становлению ритуала, деятельность любого субъекта могла обозначать только самое себя; и даже интегральный образ действительности, формировавшийся им, фиксировал в себе отнюдь не автономную сущность, не вне его существующий мир, но только меру его собственной свободы в нем. Иными словами, только допустимый способ (спектр всех допустимых форм) его поведения в этом мире. Так обстояло дело и на первых этапах становления ритуальной коммуникации, то есть первичной системы информационного обмена, основанной на некотором заместительном движении. Между тем первичной целью ритуала было объединить в составе одного деятельного акта управляемое движение нескольких различных по своему назначению и способу применения орудий. (То обстоятельство, что основные звенья этого целостного орудийного процесса, как правило, разъединяются значительными пространственными и временными интервалами, в сущности ничего не меняет.) Но вот теперь, с приближением к последнему рубежу своего свертывания, от исходной пантомимы не остается почти ничего. Еще мгновение (пусть даже это мгновение и измеряется целыми тысячелетиями) - и эта заместительная деятельность, полностью перейдя на подпороговый уровень возбуждения и растворившись в глубинах живой ткани, вообще перестанет быть чем-то контролируемым и подвластным воле субъекта, вообще выпадет из "поля" его зрения. Так, теряющиеся в глубинах его организма процессы пищеварения, кровоснабжения и многие другие, подобные им, неподвластны ни сознанию, ни воле человека, больше того - чаще всего он вообще узнает об их существовании только со стороны.

Но вот эта утрата контроля над собственно деятельностью, практически полное исчезновение ее из "поля зрения" субъекта и означает, что на остающейся видимой для него поверхности проявляется, наконец, то, что до сих пор полностью заслонялось истаявшим ритуалом. А именно та выходящая за рамки обыденного объективная технологическая связь, которая существует между используемыми им орудиями. Словом, редуцированная до жеста заместительная деятельность начинает обозначать нечто принципиально отличное от нее самой, поэтому с приближением к пределу своей редукции ритуал во все большей и большей мере начинает обретать ключевые свойства знака.

Ритуал - это еще не знак, ибо механизмы, обеспечивающие ритуальную коммуникацию, не выходят за пределы сугубо биологических форм движения. Но вместе с тем - это первый шаг в становлении собственно знаковых форм общения; редукция же ритуала и формирование языка жестов полагают начало становлению сознания. А это уже тем более не биология, но начало социальности, начало собственно человеческой истории.

12

Однако даже полное исчезновение ритуала в потаенных глубинах неконтролируемого субъектом "подпорогового" движения не означает, что он теряет всякое родство с той исходной структурой деятельности, которую он и призван был замещать и кодировать. Строгая постепенность, а также длительность этого процесса являются залогом того, что и жест должен сохранять в себе всю полноту информации о ней.

Редукция ритуала - это занимающий жизнь долгой череды поколений процесс последовательного ускорения и сглаживания каких-то индивидуальных его особенностей. Но жест, теряя память о тонких деталях исходного образования, все-таки сохраняет в себе главное, определяющее и продолжает оставаться предельно концентрированным выражением полной структуры всего обозначаемого им. Жест - это вовсе не отдельный фрагмент некоторого целого, даже не ключевое или наиболее характерное его звено, но именно целое, пусть и свернувшееся в некоторую процессуальную точку. Было бы крайне ошибочным сводить жест лишь к видимому извне движению только одного исполнительного органа - на самом деле это всегда сложно структурированная работа всего организма. При этом важно понять: не та внутренняя работа функциональных его систем, благодаря которой становится возможным исполнение самого жеста (хотя, разумеется, и она тоже), но в первую очередь та, которая обеспечивает выполнение кодируемого им целостного предметного процесса, где начальным звеном выступает изготовление исходного орудия, а заключительным - непосредственное потребление какого-то искусственно произведенного продукта. Поэтому подлинная структура любого (вышедшего из ритуала) жеста в обязательном виде сохраняет в себе полную формулу согласования движений всех тех исполнительных органов и систем, которые участвуют именно в обозначаемой им деятельности. А это значит, что никакой жест не может быть чем-то случайным или произвольным.

Словом, наблюдаемый со стороны жест - это что-то вроде видимой поверхности какого-то очень сложного и многомерного образования; и если поддающееся фиксации сторонним взглядом, может напоминать собой едва ли не все что угодно, то скрытая в потаенных глубинах уходящего на клеточный уровень движения действительная его структура - в особенности поначалу - абсолютно изоморфна содержанию всего того, что обозначается им. Его внешняя видимость - это вовсе не "сокращенная" форма последнего, даже если она и вызывает прямые ассоциации с ним: деформация ритуала с неизбежностью ведет к тому, что внешняя траектория жеста и алгоритм той деятельности, которую он кодирует, могут оказаться настолько различными, что наблюдаемый абрис уже не будет нести в себе решительно никаких указаний на содержание того, что в действительности он замещает собой. Поэтому, говоря об изоморфизме следует, иметь в виду не соотношение визуально регистрируемых форм, но то сущностное глубинное родство, которое связывает скрытую под поверхностью видимого извне внутреннюю структуру жеста с алгоритмом кодируемой им деятельности.

Именно этот глубинный изоморфизм структур и должен наследовать собою знак.

Здесь, правда, уже было сказано, что знак начинает обозначать собой вовсе не собственную практику субъекта, но объективный закон той (технологической) связи, которая объединяет вовлекаемые в нее в качестве средств предметы внешней среды. Но никакого противоречия в этом нет, ибо определенность и самих средств, и той объективной связи, которая обнаруживается (а то и вообще впервые в природе устанавливается) между ними в процессе их использования, продолжает оставаться производной в первую очередь от внутреннего содержания самой деятельности.

Правда, как уже говорилось выше (1; 3), в результате теперь уже ведомого сознанием восприятия действительности происходит сложная и неясная до конца логическая(?) операция своеобразного отчуждения и объективирования одного из элементов целостного субъект-объектного (S-O-O) отношения. То есть из целостного процесса каким-то образом выделяются лишь вовлеченные в него предметы внешнего мира (О-О), и уже их взаимодействие (которое на самом деле всегда осуществляется только под эгидой субъекта) предстает как что-то самостоятельное и независимое от нас.

Но тайну этой фундаментальной (формирующей в сущности все мировоззрение человека) операции еще предстоит разгадывать. Может быть, даже не одно столетие. Собственно предмет (любой, будь то орудие, будь то предмет деятельности, или просто какое-то сопутствующее достижению цели материальное образование) всегда задан нам в форме целостного практического взаимодействия с ним, но именно эта таинственная операция отчуждения, образно говоря, оставляет на плоскости нашего сознания только одну из всех возможных проекций этого взаимодействия. В обыденном же обиходе именно эта частная проекция, а вовсе не целостная его структура, отождествляется нами с подлинной сущностью явлений. Поэтому то, что мы в речевом обиходе привыкли называть предметом, который скрывается за каким-либо конкретным знаком, - не более чем сокращенная версия того, чем он является на самом деле.

Впрочем, здесь есть и другой, тесно связанный с этим обстоятельством, аспект. Ведь одно и то же образование - как в качестве предмета, так и в качестве материального средства деятельности - может быть использовано в составе совершенно различных процессов, которые, в свою очередь, находят выражение в совершенно различных знаках. Поэтому полное его содержание, если, разумеется, видеть в нем полный спектр возможного его применения, всегда будет много шире того, что встает перед нами в дискретном процессе какого-то частного знаковосприятия. Поэтому анализ любого частного знаковосприятия способен показать, что за его рамками всегда остается что-то неопределяемое а то и вообще неуловимое - даже самым полным его контекстом. Именно осмысление этого обстоятельства порождает вечную видимость того, что всякая постигаемая нами вещь, существующая сама по себе, без нашего вмешательства в ее судьбу, скрывает в себе что-то в принципе недоступное нашему сознанию, порождает, говоря языком Канта, проблему "вещи в себе".

Может быть, именно это - говоря все тем же языком великого немецкого философа, трансцендентальное - отчуждение результата и объективирование отдельных составляющих целостного S-O-O отношения и лежит в основе того, что даже сама деятельность начинает восприниматься нами уже не как управляемое движение исполнительных органов нашего собственного тела, но как взаимосогласованное движение вовлекаемых в нее сторонних начал, каждое из которых существует вне нас и независимо от нас. Ведь сегодня в любом практическом взаимодействии с окружающим миром мы видим только взаимодействие каких-то вне и независимо от нас существующих предметов. Траектории движения исполнительных органов нашего собственного тела, которые сообщают этим предметам направленный к цели импульс, - и уж тем более те скрытые под кожным покровом нашего тела процессы, которые, собственно, и обеспечивают достижение любой встающей перед нами цели, оказываются полностью исключенными из этой картины восприятия. Из современных понятий техники и технологии полностью элиминировано все, что относится к непосредственному исполнительному движению собственных органов человека. Причем не только там, где мы сталкиваемся с аппаратурными процессами, где на долю человека остается только нажимать какие-то кнопки, но и в чисто ручных операциях. Даже там мы уже приучились мыслить образами и категориями отчужденных от нас самих, развертывающихся как без нашего вмешательства предметных взаимодействий. Вероятно, только спортивным тренерам и специалистам, профессионально занятым обучением рабочих, открыто, что предметное взаимодействие всегда скрывает в себе еще сложную работу исполнительных органов нашего тела. Словом, требуется специальное образование, специальный склад ума, для того чтобы за ширмой предметности явственно разглядеть самого человека.

Иными словами, трансформация исходной субъект-центричности восприятия в прямо противоположный его тип, центром которого становится уже не сам исполнитель, но внешний, существующий как бы сам по себе объект, в то время как все принадлежащее субъекту вообще исчезает из формируемой им картины мира, также представляет собой одну из самых глубоких тайн нашего сознания, разгадка которых - удел, вероятно, не одного поколения. Но можно предположить, что начало этому перевороту кладет именно поступательное свертывание ритуала и превращение его в скрытое, не поддающееся фиксации внешним взором движение исполнительных органов.

В логическом пределе этого свертывания ритуал обращается в знак, и жест это первая его форма.

Жест, - это, может быть, последний рубеж свертывания ритуала, за которым от видимой его плоти уже не остается почти ничего. Меж тем истаивание ритуала до жеста вовсе не останавливается на той сакраментальной границе, за которой еще вполне доступное осязанию окончательно превращается в некую виртуальность. Но продолжение его свертывания означает, что со временем индивид перестает нуждаться и в самом жесте, этом последнем рудименте ритуала. Индивид уже не нуждается в многократном повторении какого-то сложного движения, для того чтобы восстановить в своей двигательной памяти его полную точную структуру. Так и сегодня лишь перед выполнением какого-то особо ответственного действия мы не один раз "примериваемся" к нему, как бы репетируем его. С окончательным свертыванием ритуала, многое происходит автоматически, что говорится, "в уме". Но мы помним, что подлинным назначением ритуала было служить не только инструментом пробуждения сложносоставных алгоритмов орудийной деятельности у самого субъекта, но и средством понуждения к тому же каких-то других членов сообщества. Иными словами, назначением ритуала является служить средством информационного обмена с другими. При этом сам информационный обмен протекает в двух до некоторой степени самостоятельных измерениях. Одним из них предстает обмен между целостным сообществом и индивидом - ведь в конечном счете только все сообщество в целом является подлинным носителем всей циркулирующей в нем информации. Другим - обмен между отдельными индивидами. И вот теперь за истаявшим до жеста ритуалом остается в сущности только эта функция информационного обмена. Отныне все требуемое для того, чтобы войти в контекст разрешения какой-то конечной цели, может быть выполнено индивидом и без стимулирующего воздействия заместительного движения. Поэтому остающийся в виде доступного постороннему взгляду движения ритуал-жест продолжает свое существование только благодаря своей способности служить понуждением к включению таких же не выплескивающихся на внешний слой движения, но протекающих "в уме" действий у кого-то другого. Иначе говоря, лишь простым сигналом к синхронизации информационных обменных процессов между индивидами.

Между тем внешняя форма жеста может быть совершенно несопоставимой с алгоритмом той деятельности, которую он призван обозначать. Это и понятно, ведь общая его структура, как и структура того поведенческого акта, который он призван моделировать, в конечном счете складывается из полной суммы движений всех начал, составляющих нашу плоть, в то время как границы внешнего слоя активности преодолевает энергетика лишь некоторых исполнительных органов. Поэтому вовсе неудивительно, что выплескивающееся вовне движение, как правило, имеет мало общего с тем, что оказывается скрытым под кожным покровом. К тому же, напомним, он представляет собой еще и результат последовательной деформации некоторой исходной "пантомимы". Все это открывает возможность определенных изменений, больше того - трансформаций жеста: ведь если в одних условиях границы внешнего слоя движения преодолимы для энергетики одних элементов его полной структуры, то в других, когда моделирующая предметный процесс "пантомима" все больше и больше уподобляется шагреневой коже, роль энергетической доминанты может перейти и к чему-то иному. А это значит, что моделируемое исчезающим ритуалом действие способно воплотиться в извне фиксируемом движении уже каких-то других органов. Иначе говоря, на поверхность может всплыть движение каких-то вспомогательных систем, в то время как активность ключевых исполнительных органов - остаться за пределами видимого. Перераспределение энергетики общего движения может сообщать и обратно направленный импульс отдельным участвующим в нем тканям, динамика которых до того ограничивалась подпороговым уровнем; и становление речи, по-видимому, представляет собой конечный результат именно такого вытеснения языка жестов новыми, более гибкими, механизмами информационного обмена.

Кстати, то обстоятельство, что жест маркирует собой последний этап свертывания ритуала, вовсе не означает, что он сводится к до предела сокращенному движению какого-то одного исполнительного органа. На самом деле знакообразующая форма любого жеста куда сложнее, чем это может показаться на первый поверхностный взгляд: его темп, амплитуда, сопровождающая мимика, поза и многое другое, - все это неотъемлемые ее элементы, - и все эти элементы отнюдь не остаются незамеченными. Здесь можно провести аналогию с восприятием так называемого "двадцать пятого" кадра: пусть этот кадр и остается за пределами нашего сознания, но это вовсе не значит, что он остается незамеченным. Больше того, иногда именно он оказывается более действенным инструментом манипулирования, нежели явно транслируемая информация. Точно так же и здесь нами фиксируется полная аура жеста, просто большая ее часть остается где-то в подсознании. Поэтому один и тот же жест, в окружении разной знакообразующей ауры, может говорить - и говорит - разное. Так, уже простой поклон обнаруживает не только готовность человека к общению, но и уровень его культуры, и его общественное положение, и собственную его оценку социальной, половой, возрастной дистанции между ним и собеседником, и степень расположенности к нему и так далее, и так далее, и так далее. Значимыми же для нас являются не только "протокольные" элементы этого жеста, но и какие-то неуловимые его нюансы, ибо, каким-то таинственным образом, даже в безукоризненно выполненном движении мы способны уловить и фальшь, и искренность. Наследующая же языку жестов речь наследует и многое из этой ауры: ни одно речение не может быть понято до конца, если не расшифрована его тональность, тембр, темп, ритм, та же мимика, сопровождающая поза и многое другое, так и остающееся в подсознании, но все же влияющее на результат. Поэтому на деле любое произнесенное нами слово - это работа далеко не только одного артикуляционного аппарата, равно как и любое воспринятое нами речение это результат работы не только органов слуха...

Словом, со временем на место ритуальной коммуникации встает куда более гибкая система собственно знакового общения. Но любой (воспринимаемый нами) знак по-прежнему каждый раз как-то по-своему перестраивает и структурирует едва ли не всё, протекающее в глубинах нашего организма. Просто (в силу той таинственной операции отчуждения, о которой говорилось выше) итоговая конфигурация всего перестраиваемого им теперь облекается в одежды каких-то внешних начал; и не переплетение теряющегося в глуби - покрой и цвета именно этих одежд начинают отождествляться нами с тем, что это знак обозначает собой. Но ни покрой, ни цвета этих одежд все-таки не заслоняют до конца всего того, что в действительности несет в себе любой знак.

Все это потому, что любое материальное взаимодействие имеет двойственную природу, любая форма практической деятельности может быть разложена на две составляющие: движение вовлеченного в нее предмета и движение того исполнительного органа, которое, собственно, и сообщает ему направленный в нужную сторону импульс. В свою очередь второе - это, повторимся, только видимая часть сложного переплетения бесчисленного множества скрытых под внешней оболочкой нашего тела процессов, в которых задействовано всё, из чего слагается наша плоть. Именно этой объективной двойственности и отвечает неоднородность всего того, что пробуждается в нас восприятием любого знака. Его действительная дешифрация никоим образом не сводится к простому опознанию стоящего за ним предмета, процесса или явления, - каждый раз за контурами опознаваемых нами внешних вещей встает еще нечто такое, что вообще не может быть описано на языке пробуждаемых образов, ибо наследующий ритуалу знак по-прежнему должен пробуждать в субъекте все то же, что на всех этапах своей редукции вызывал к жизни и сам ритуал.

Часть 2

1

Итак, сам по себе знак не содержит в своих структурах решительно никакой информации, кроме, может быть, того, что именно должно самостоятельно воссоздаваться самим субъектом в процессе его опознания. Вся информация - это всегда собственное достояние именно того, кому адресован знак, и каждый раз она абсолютно творчески воссоздается им, а вовсе не "извлекается" из под его покровов.

Восприятие любого знака - это каждый раз совершенно самостоятельный синтез всего того, что появляется в его результате; и даже там, где конечным итогом знакового общения предстает нечто такое, о чем до того и не подозревал человек, все новое, что вдруг открывается ему, так же является продуктом его собственного творчества, а не простым прочтением знака. Самое большее, что может нести в себе любой знак, - это указание на то, каким именно путем нужно идти, чтобы повторить открытие, впервые сделанное кем-то другим. Но если тот, кому адресован знак, не готов к его повторению, никакие усилия никогда не позволят ему увидеть в воспринимаемом знаке то, что в действительности стоит за ним.

Может быть самой наглядной иллюстрацией этого является восприятие иноязычной речи, или каких-нибудь сложных научных абстракций, принадлежащих дисциплине, самые азы которой абсолютно неведомы нам: никакие, даже самые героические усилия нашего сознания не позволят распознать в воспринимаемом ничего членораздельного и осмысленного.

Словом, центральная идея, которая защищается здесь, прямо противостоит обыденному представлению о механике знакового общения.

Здравый смысл подсказывает, что непосредственное общение с кем-то отстоящим от нас в пространстве невозможно, даже если это отстояние измеряется совершенно незначительными величинами. Само пространство, разделяющее нас, это абсолютно изолирующая наши сознания среда. Поэтому все то, что рождается в душе какого-то постороннего человека, может стать достоянием нашего собственного сознания лишь с помощью какого-то передаточного звена. Поэтому общая схема информационного обмена, которая обычно рисуется нам, требует чем-то заполнить эту пространственную пропасть. Меж тем понятно, что внефизическое ее преодоление абсолютно исключено; любая информация, сообщаемая одним субъектом другому, обязана последовательно, не допуская никакого обрыва непрерывности преодолевать всю разделяющую нас дистанцию. А это значит, что все то время, которое занимает подобное преодоление, она должна запечатлеваться в структурах некоторого физического же носителя. Отсюда и сам этот носитель-знак предстает как (по меньшей мере временное) вместилище всех тайн духовного откровения.

Тем более невозможен никакой непосредственный информационный обмен там, где на месте пространственной пропасти встает временной разрыв: обреченный уходить из жизни человек уже ничего не может сообщить тем, кто остается после него, если это сообщение не будет запечатлено на каком-то материальном носителе.

Таким образом, своеобразное "дальнодействие", когда между изолированными полюсами обмена нет ничего, кроме абсолютного информационного "вакуума", представляется нам совершенно исключенным. Вспомним: так, закон всемирного тяготения долгое время не принимался сознанием современников Ньютона только потому, что он ничего не говорил о том, в чем именно материализуется та таинственная сила тяготения, которая, собственно, и связывает небесные тела. Пустота, разделявшая их, вопияла о субстанции, которой долженствовало заполнить собою космические расстояния и служить передаточным средством для этой мистической силы. Но физика в конце концов была вынуждена смириться с ее отсутствием, - уже хотя бы потому, что никакой агент, способный заполнить пространственную бездну, не обнаружен и по сию пору. С информационным же "вакуумом", разделяющим не только тех, кто значительно отстоит друг от друга в пространстве и времени, но даже собеседников, смириться невозможно. Невозможно уже хотя бы потому, что восполняющий его агент - налицо, это - знак. Именно он делает понятным и естественным наше общение, именно в этом передаточном звене должно быть временно "складировано" все то, что мы хотим передать другому.

Казалось бы, все это подтверждается повседневным опытом. Библиотеки, архивы, музеи - когда б не они, то что бы мы знали о нашем прошлом? Ученые и поэты, философы и правители давно сгинувшего мира - реальность сегодняшнего нашего сознания только благодаря им; вершимое где-то на другом краю планеты едва ли не тотчас же входит в нашу жизнь, - но только с помощью самых современных средств связи. Впрочем, только ли общение с чем-то ушедшим или запредельным требует материального посредничества знака, если тайна за семью печатями все то, что скрывается в душе самых близких к нам? Знак - вот единственное средство узнать и быть узнанным, понять и быть понятым, говорит нам весь уклад нашего бытия.