Но вот:

...вздохнули духи, задремали ресницы,

Зашептались тревожно шелка...

В самом ли деле вибрация воздуха или бездушная россыпь типографских знаков, запечатлевших на бумаге то, что когда-то было увидено поэтом, способны навеки сохранить в себе память об этой мимолетности, или все же не здесь, но

В моей душе лежит сокровище,

"и шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука,.. и перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу.."?

Думается все же, что обыденное представление, неспособное отрешиться от механистического взгляда на мир, имеет мало общего с реальной действительностью. Все то, что рождается в душе кого-то одного может стать достоянием любого другого только путем самостоятельного его воссоздания. Иных способов нет, и все прочее исключено. Поэтому любой образ, озаривший наше сознание, пульсирует только там, где вершится самостоятельный творческий процесс, и немедленно исчезает с его завершением; и даже воспроизведение уже явленного нам когда-то - это вовсе не механическое извлечение из глубин памяти чего-то архивированного в ней в прошлом, но именно творческое воссоздание. Поэтому все полюса духовного общения разделяет ничто иное, как изолирующая нас пустота, абсолютный информационный вакуум; и на каждом из них вершится один и тот же процесс самостоятельного рождения каждого образа.

Правда, абсолютной их независимости друг от друга нет, в противном случае никакие знаковые системы вообще не были бы нужны. Но все же ни одно откровение нашего духа в принципе не способно вступить ни в какую реакцию ни с одним материальным носителем, и, следовательно, никакой знак не может быть даже временным его вместилищем. Назначение знака состоит вовсе не в том, чтобы воплощать в себе нечто лишенное материальности, но в том, чтобы пробудить и направить процесс самостоятельного воспроизведения идеального образа каждым, кому он может быть адресован.

В диалоге Платона "Менон" Сократ с помощью искусно поставленных вопросов вытягивает из молодого раба вывод о том, что площадь квадрата, построенного на гипотенузе равнобедренного прямоугольного треугольника, вдвое больше площади квадрата, построенного на любом из его катетов. Словами Сократа мыслитель заключает, что именно правильно поставленные вопросы помогли рабу, никогда не изучавшему геометрию, вспомнить ее сложную теорему. Правда, Платон учил, что вне материального мира существует некий самостоятельный мир идей (сегодня мы, вероятно, сказали бы - информационное поле), в котором растворено все то, что было и все что когда-то еще будет открыто человеческому сознанию. Душа человека способна то ли дышать воздухом этого мира, то ли вообще каким-то таинственным образом концентрировать его в самой себе, и одним из ее назначений оказывается разглядеть в самой себе все его содержание. Словом, по Платону любая идея существует задолго до того, когда она впервые явится кому-то, и будет продолжать свое существование даже тогда, когда уже навсегда забудется всеми. С самостоятельным существованием мира идей спорили многие и в его время и на протяжении всех последующих веков. Но платоновский взгляд на природу знака пристального анализа не удостоился. А между тем здесь, как кажется, впервые было отринуто убеждение в том, что он представляет собой что-то вроде осязаемой бирки, которая прикрепляется к каждой идее и чуть ли не отождествляется с ней.

Все знаки этого мира обрушиваются на человека стихийным неуправляемым потоком. Человек испытывает постоянное информационное давление, которое исходит со всех сторон, но вот парадокс - это давление совершенно не ощущается нами. Строго говоря, весь этот стихийный поток должен был бы сливаться в какой-то единый монотонный шум, на фоне которого были бы абсолютно неразличимы вообще никакие дискретные информационные посылы. Однако в действительности этого не происходит, и в нашем сознании наличествует довольно стройная картина чего-то организованного и упорядоченного. При этом ясно, что все то организованное и упорядоченное, что рождается в процессе постоянной переработки стихийного потока воздействий на все органы наших чувств, - суть результат наших собственных усилий и ничего другого.

Конечно, можно было бы объяснить это какой-то фильтрацией непрерывного массированного воздействия на нас подавляющего большинства вещей внешнего мира, нашей способностью выхватывать из сплошного информационного потока только то, что нужно нам именно в данный момент. Уже этот взгляд на вещи предполагает необходимость какой-то постоянной скрытой работы тех механизмов, которые лежат на уровне подсознания. Но этот взгляд на вещи неприемлем для Платона, в сущности он абсолютно эквивалентен утверждению о том, что плоскость любого зеркала таит в самой себе бесчисленное множество совершенно различных картинок бытия и только эта трансцендентальная фильтрация выхватывает из него именно то, что нужно. И платоновский подход состоит в том, что ничего "готового", чему оставалось бы только механически запечатлеться на воспринимающей поверхности нашего сознания, извне к нам не приходит. Все то, что всякий раз пробуждается в нас, является самостоятельным порождением нашей собственной души и ничем иным. Функция же знака ограничивается лишь тем, чтобы побуждать и подталкивать ее творчество.

Подход, в известной мере противоположный платоновскому и вместе с тем парадоксально утверждающий его же вывод о том, что все достояние нашего духа не может быть вложено в нас ниоткуда извне, но представляет собой скрытый результат ни на минуту не прекращающейся работы нашей собственной души, через два тысячелетия был развит Кантом.

Составившая целую эпоху в философии, "Критика чистого разума" (1781 г.) начинает с самого простого - с математики. Вторя общему для его эпохи мнению, Кант утверждает, что все ее аксиомы и теоремы истинны сами по себе, безотносительно к чему бы то ни было. Но почему? Ведь ясно, что непосредственный опыт человека всегда конечен, а следовательно, не в состоянии дать ему представление о всеобщем, - математические же истины трактуют именно о всеобщем. Больше того, именно математические принципы лежали в основе устройства Вселенной, общепризнанной истиной, рожденной еще предшествовавшим Канту временем, было утверждение о том, что сам Господь Бог руководствовался математикой при создании мира, поэтому познавая его устройство мы проникаем в самый замысел Творца. (Может быть, правильней было бы утверждать, что сама математика - это простое отражение тех принципов которыми когда-то руководствовался Создатель. Но, впрочем, мыслителей того времени трудно заподозрить в гордынном соперничестве с Ним.) Словом, математика трактует о том, что выходит за пределы любого конечного опыта.

Кант ставит вопрос: как возможна чистая математика? И отвечает на него тем, что пространство и время, самую фундаментальную основу которой они и составляют, - это некоторые формы, изначально присущие нашему собственному сознанию. Повторимся: только нашему сознанию - и ничему более! Поэтому любое восприятие действительности в принципе не может не соответствовать им. Сам опыт в этом смысле может быть прямо уподоблен литейному производству, когда стихийный поток восприятий отливается в какие-то заранее заданные формы и застывает в них. Человек способен организовать и осознавать свой собственный опыт только в строгом соответствии с ними. Поток всех восприятий вынужден просто подстраиваться под них. Вербализация именно этих заранее заданных форм для отливки любых математических идей кристаллизуется в таких априорных истинах, как известные положения о том, что "прямая - кратчайшее расстояние между двумя точками", что "через три точки, не лежащие на одной прямой, можно провести плоскость и притом только одну" и так далее. Все эти вещи не просто неотъемлемая часть нашего общего умственного багажа, - это те единственно возможные рациональные схемы, в соответствии с которыми только и может систематизироваться непрерывный поток неупорядоченных восприятий. Поэтому геометрия - эта примадонна всех наук того времени - представляет собой лишь изучение тех логических следствий, к которым они обязывают нас.

Таким образом, строгая математическая гармония и порядок, царствующие в природе, отнюдь не имманентны ей самой, но в действительности проецируются на внешний мир нашим собственным разумом.

Все это, пока, нисколько не противоречит пламенной вере в Творца Вселенной: ведь все те формы, в которые обязано отливаться содержание наших восприятий, даны нам именно Им. И потом: разве не Господь Бог поручил Адаму именование всего живого? А ведь на языке древних именование - это не просто способ отличения поименованного от всего прочего; присвоение имени - это форма прямого подчинения предмета, и даже не так - форма его организации, упорядочивания. Присвоение имени - это танственный некий ритуал, имеющий своей целью определить и направить всю его последующую судьбу, его пути в этом мире. Так что и в библейском иносказании в конечном счете говорится о том, что именно человеческому разуму суждено провозгласить если и не все, то многие законы этому миру.

Таким образом, пространство и время понимаются Кантом отнюдь не как объективные, то есть существующие вне и независимо от сознания, начала нашего мира, но как достояние собственного разума человека, как чистая субъективность.

Кстати сказать, в этом выводе содержится и революционный взрывной потенциал: ведь если так, то реконструкцией глубинных основ нашего собственного сознания можно переделывать весь мир. В потаенных глубинах нашего духа может таиться иная мерность пространства, иная метрика времени, и все это в виде новых законов бытия может быть провозглашено нашим разумом всему Космосу. Впрочем, это уже начало кощунственного посягновения на прерогативы Создателя. Поэтому не только собственная неспособность Канта представить себе какое-то иное пространство (хотя, как кажется, и она тоже), но и подсознательная недопустимость для глубоко верующего человека святотатственной подмены дарованных нам принципов организации опыта какими-то искусственными конструкциями лежит в основе того, что законы Евклидовой геометрии осознаются Кантом как единственно возможная форма познания.

Время сыграет злую шутку с великим мыслителем. Уже в 1786 году будет опубликована написанная еще до "Критики чистого разума" работа Ламберта, где на основе анализа постулатов Евклида будет доказано, что принятие альтернативной аксиоматики (речь шла о замене пятого постулата другим, противоречащим ему) дает возможность построить совершенно иную и вместе с тем логически непротиворечивую геометрию. А еще через очень короткое время сам Гаусс, некоронованный король математиков, убедится не только в ее абсолютной непротиворечивости, но и в прямой применимости к реальному физическому миру. Правда, опасаясь "криков беотийцев", он так и не осмелится вынести все это на обсуждение своих коллег.

Но не только в математике, - и в более сложном сознание человека постоянно руководствуется какими-то вечными внутренне присущими ему схемами. По мнению Канта, существует изначально сложившаяся сеть каких-то "каналов", по которым только и может направляться весь поток нашего опыта. Напомним, что Кант жил в то время, когда сам опыт еще понимался как нечто созерцательное страдательное и пассивное, как простой поток информационных посылов, постоянно исходящих от внешнего окружения человека, который лишь запечатлевается на поверхности его чувств. Он лишь добавляет к сложившемуся представлению то, что все эти информационные потоки протекают отнюдь не стихийно, но по определенным заранее уготовленным для них руслам, в качестве которых и выступают основные логические категории.

Эти категории - или, как он сам называет их "чистые рассудочные понятия" сводятся Кантом в специальную таблицу по группам, которые объединяют взаимосвязанные и взаимозависимые начала логики:

- количества: единство, множество, целокупность;

- качества: реальность, отрицание, ограничение;

- отношения: присущность и самостоятельное существование, причина и следствие, взаимодействие;

- модальности: возможность-невозможность, существование-несуществование, необходимость-случайность.

По мысли Канта, приведенные в его книге категории полностью исчерпывают собой все внутренне присущие сознанию логические схемы, в соответствии с которыми человек только и может организовывать свой опыт. Все пронизывающие нас информационные потоки могут протекать только по этим заранее заданным каналам, которые наш разум не в состоянии ни изменить, ни обойти. Подобно им система кровообращения определяет собой единственно возможные направления, по которым должны двигаться все разносимые по тканям организма вещества. Поэтому в конечном счете вся гармония окружающего нас мира представляет собой своеобразную проекцию именно того порядка, которому подчинена собственная деятельность человеческого сознания...

Таким образом, мысль о том, что никакое откровение духа не может быть "вложено" в голову (или куда бы то ни было еще) ниоткуда извне, в той или иной форме существовала едва ли не с того самого момента, когда человек еще только начинал задумываться о природе вещей и о путях познания. И уже тот факт, что сама эта мысль не была занесена в извивы его сознания никаким чуждым его природе носителем, но явилась интимным продуктом его собственного творчества, является косвенным подтверждением ее правоты.

2

Но если каждое индивидуальное сознание функционирует совершенно самостоятельно и если никакой материальный посредник не в состоянии перенести от одного к другому никакой, даже самой простенькой идеи или образа, почему все-таки мы находим взаимопонимание, почему оказывается возможным доведение до другого всего того, что рождается в нашей душе?

Вообще говоря, - неизвестно. Но все же кое-что из сказанного выше, как кажется, может способствовать хотя бы частичному пониманию.

Выше говорилось о том, что любой образ, порождаемый психикой индивида, представляет собой результат сложно структурированной работы всего организма. Интегральное ее самоощущение в конечном счете складывается из бесчисленного множества подверженных мутационным изменениям квантов движения, изначально присущих (врожденных?) каждому фрагменту биологической плоти; и содержание любого психического образа определяется как россыпью всех этих (модифицируемых контекстной ситуацией) квантов, так и законом той связи, которая объединяет их в нечто целостное. Другими словами, сводить все то, благодаря чему у нас возникает представление о действительности, к работе одних только управляющих центров, скажем, к тем процессам, которые протекают в коре головного мозга, едва ли правильно, - за этими центрами может быть только координирующая и объединяющая роль. Впрочем, как работа коммутатора телефонной станции иногда способна довольно точно отразить направленность и интенсивность проходящих через нее и регулируемых ею информационных потоков (а значит, в какой-то степени и самую жизнь всего обслуживаемого ею района), эти процессы могут служить своеобразным слепком с той интегральной работы, которая вершится всеми подразделениями организма. Хотя, конечно, и не раскрывать действительное ее содержание.

Любая форма деятельности, обнаруживаемая на внешнем слое движения, вправе быть уподоблена некоторой сложной мозаике, где из множества отдельных кусочков разноцветной смальты строится любое возможное изображение, - все дело только во взаимном их расположении. Отличие только в том, что осколки стекла остаются строго неизменными и тождественными самим себе при любой их перекомбинации, здесь же с каждым изменением общей композиции панно может меняться и цвет, и форма каждого исходного фрагмента. В самом деле, как уже говорилось выше, любой микроэлемент интегрального движения (a, b, c, d...) в зависимости от содержания контекстной ситуации может принять какую-то другую, максимально соответствующую именно ей, форму:

(а1,а2,а3.., b1,b2,b3.., c1,c2,c3.., d1,d2,d3...).

Взглянем на все это с обратной стороны, нисходя от общего к его составляющим.

Известно, что индивидуальность человека способна проявляться во всем, даже в походке, и действительно, это незатейливое действие отличает каждого из нас. Понятно, что все отличия здесь в конечном счете объясняются разным распределением напряжений между разными группами мышц. Иными словами, у разных людей одно и то же действие строится из разных элементов, которые объединяются между собой какими-то своими, несхожими друг с другом, связями.

Подобная разность проявляется не только в тех поведенческих формах, где задействованы все системы организма, но и в других, более частных движениях, в которые вовлекается лишь ограниченная совокупность исполнительных органов тела. Скажем в почерке: начертание одних и тех же элементов письма, пожалуй, в еще большей степени выдает индивидуальность человека, чем его походка. Каждому известно, что подделать чужой почерк невозможно, какой бы искусной ни была подделка, квалифицированный эксперт всегда распознает ее. А между тем всех нас еще в школе учат одинаково держать перо, выводить совершенно одинаковые прописи, - но, несмотря на это, в конечном счете письмо каждого из нас становится чуть ли не "паспортом", который способен выдать знающему человеку многие наши тайны. Понятно, что и здесь все объясняется тонкой механикой исполнительных органов, которая, в свою очередь, складывается из более мелких движений каких-то иерархически подчиненных структур.

Допустимо продолжить этот нисходящий ряд и дальше вплоть до клеточного уровня организма, и, думается, на всех иерархических ступенях будет обнаруживаться одно и то же - строгая индивидуальность составной формулы любого сложного движения любого структурного его элемента, будь то фрагмент какой-то ткани, исполнительный орган или весь организм в целом. Поэтому один индивид отличен от другого не только особенностями своего интегрального поведения, но и составным алгоритмом движения, как кажется, любого структурного элемента его тела.

Можно было бы объяснить это тем, что все последовательно усложняющиеся формулы интегральной работы целого организма, которые становятся доступными индивиду по мере его роста и развития, гораздо проще формировать из предварительно сложившихся сравнительно крупных блоков до того освоенного им движения. Так, в ходе строительства гораздо удобнее пользоваться заранее сформованными и обожженными кирпичами, чем каждый раз для каждого фрагмента воздвигаемой конструкции лепить из сырой глины какие-то свои - пусть даже и более соответствующие его функциональному назначению - блоки. Поэтому те микроскопические отличия, которые начинают складываться под влиянием каких-то обстоятельств уже в первые мгновения жизни на клеточном уровне при освоении самых элементарных форм движения, по мере развития организма (включая, может быть не только постнатальное, но и эмбриональное) и освоения им все более сложных поведенческих форм перерастают в то, что и образует природу уникальности каждого из нас.

Словом, даже если допустить, что все исходные структурные составляющие, из которых слагается живая плоть, подобны не имеющим никакой индивидуальности атомам, ни один организм в целом все равно никогда не будет тождествен другому.

Выше говорилось о том, что любое сложно структурированное действие в конечном счете складывается из каких-то базовых элементарных движений, изначально присущих каждой структурной единице: a, b, c, d.., вернее сказать, из определенных модификаций этих "атомов":

а1,а2,а3.., b1,b2,b3.., c1,c2,c3.., d1,d2,d3...

Но даже если допустить, что все базовые микроэлементы движения, из которых в конечном счете складывается интегральное поведение индивидов, в начале одинаковы у всех, то любые последующие их модификации все равно будут отличаться друг от друга. Поэтому в условно-символической форме, которая уже была использована ранее, сумму индивидуальных отличий можно было бы выразить как полную совокупность именно этих накапливаемых "мутаций":

а11,а21,а31.., b11,b21,b31.., c11,c21,c31.., d11,d21,d31...

а12,а22,а32.., b12,b22,b32.., c12,c22,c32.., d12,d22,d32...

а13,а23,а33.., b13,b23,b33.., c13,c23,c33.., d13,d23,d33...

Мы уже могли убедиться в том, что индивидуальностью обладает не только организм в целом, - неизгладимая ее печать ложится на каждую из всех составляющих его ткани клеток. И дело не только в том генетическом коде, которому подчиняется их недолгая жизнь; жизнедеятельность каждой клетки вписана в структуру единого движения всего организма, поэтому именно он составляет ключевое содержание той внешней среды, к которой она - уже в силу двойственности своей природы - обязана постоянно адаптироваться. Все это означает, что развитие целого не может не сказаться на судьбах всех слагающих его единиц: интегральный опыт индивида - пусть и в каком-то превращенном виде - обязан становиться достоянием каждой структурной части его тела. Поэтому на протяжение жизни меняется не только весь организм, но в конечном счете и каждая из составляющих его мельчайших биологических скрупул.

Словом, здесь действует взаимная двусторонняя детерминация, когда индивидуальные особенности исходных элементов формируют уникальность целого, в свою очередь развитие последнего влечет за собой изменение всех слагающих его частей. Поэтому никакого тождества исходных элементов (a, b, c, d...) ни самим себе, ни - тем более - аналогичным началам других тел нет и не может быть; уникальность пронизывает без исключения все уровни строения живой ткани.

Впрочем, жизнедеятельность клетки вписана не только в структуру единого движения организма, но и в ритмику дыхания прежде всего того микрорегиона, в котором он обитает. Поэтому и ее собственная активность, и движение тех биологических тканей, куда она входит составным элементом, должны нести на себе также и ее печать. А это значит, что внешне сходные формы тех поведенческих актов, которые могут наблюдаться в разных местах у разных индивидов, в действительности способны складываться из совершенно различных структурных микроэлементов. Поэтому "техника" выполнения ими, казалось бы, одного и того же движения может быть совершенно различной, ибо она несет на себе отпечаток той природной среды, в которой проходило их формирование и обучение.

Но дело не сводится к одним только мутациям исходных микроэлементов любого сложносоставного движения. Различным может быть и тот самый способ сложения, благодаря которому они объединяются в некий более развитый и высокий по своему назначению алгоритм. Так выполняющие одну и ту же функцию инженерные сооружения могут собираться из одних и тех же строительных элементов, но при этом иметь совершенно различную архитектуру. Ни в одном европейском городе, вероятно, не найдется и двух одинаковых мостов даже там, где их функциональное назначение и даже технические характеристики решительно ничем не отличаются.

Возможность выполнения одного и того же целевого движения разными способами распределения напряжений разных групп мышц хорошо известна спортивным тренерам и специалистам, обучающим работников выполнению каких-то сложных трудовых операций. Известно и то, что формирование оптимальной и, казалось бы, требующей значительно меньших энергетических затрат техники чаще всего требует преодоления весьма серьезного сопротивления едва ли не всего организма. Формирование специальных приемов выполнения ключевых действий требует долгого времени и проходит зачастую мучительно и для тренера, и для его питомца. А это значит, что изменение сложившихся стереотипов движения всегда равносильно перестройке самых фундаментальных основ организации его жизнедеятельности.

Итак, полная архитектура любого поведенческого акта образуется из сравнительно устойчивых микроэлементов движения, в конечном счете формируемых неделимыми далее атомами биологической ткани, и стереотипных форм объединения их ритмики в единый алгоритм сложно организованных целевых действий. Поэтому в любом организме может складываться своя сравнительно стабильная конфигурация сочетаний и этих микроэлементов, и способов их связи в составе сложносоставных действий. А значит, должна формироваться и соответствующая этой именно конфигурации устойчивая топография всех внутренних информационных потоков, которые постоянно пронизывают биологическую ткань. По-видимому, именно эту топографию и отражает собой та структура нейронных связей, которая формируется в коре головного мозга.

Понятно, что все это должен наследовать от далеких своих предшественников и человек. Поэтому внутренняя архитектура, наверное, любого поведенческого акта, если, конечно, рассматривать ее именно как пирамидальное образование, фундамент которого теряется где-то на субклеточном уровне, а вершина выплескивается во внешнюю среду, может быть далеко не одной и той же у разных людей. А это значит, что и вся деятельность какого-то одного индивида - даже при внешнем ее подобии какой-то другой - может иметь совершенно несопоставимое с нею внутреннее строение. Поэтому не только генетический код организма, не только обусловленная им анатомическая и психофизиологическая его определенность отличают людей, - нас отличает и глубинное строение этой нисходящей вплоть до внутриклеточного уровня - ритмики движения наших тканей, из которой в конечном счете и складываются все наши поступки.

Отсюда допустимо предположить, что индивидуальные отличия там, где людей разделяют большие пространства, резкие природно-климатические перепады, или этнические границы, должны быть значительно более заметными, чем те, которые складываются в пределах одних и тех же этнических групп, к тому же обитающих в сравнительно компактных регионах. Допустимо предположить, что этнос, разбросанный по большой территории, куда менее сплочен и организован, чем собранный воедино природными и социальными условиями своего бытия. И в истории народов не только та пассинарность этносов, о которой говорил Л.Н.Гумилев, но и эта их сплоченность зачастую играли решающую роль в их взаимоотношениях со своими соседями. Наверное, ничего удивительного в этом и нет: военный строй отличает от неорганизованной вооруженной толпы в первую очередь единая норма реакции на одни и те же посылы. Между тем именно единство реакции на одни и те же знаки и отличает один этнос от другого, поэтому согласованность такой реакции при прочих равных вполне способна дать решающий перевес.

Все это имеет самое непосредственное отношение к организации информационного обмена между нами. Мы видели, что даже не всегда запечатлевающиеся в нашем сознании элементы формообразующей ауры знака способны активизировать какие-то из постоянно пульсирующих на подпороговом уровне движения алгоритмы - и уже тем вызвать у активно воспринимающего ее человека соответствующие именно им представления. Но вот оказывается, что это справедливо только в очень ограниченных сообществах. Во всяком случае поначалу, на первых этапах становления и развития знаковых коммуникационных систем. Здесь уже говорилось (1; 8), что опознание любого предмета - а значит, и включение ориентированной именно на него деятельности - в конечном счете требует накопления какой-то критический массы вступающих в своеобразный резонанс микроэлементов нашей плоти. Никакая деятельность не в состоянии выплеснуться во внешнюю среду там, где не преодолевается соответствующий ей порог возбуждения. Но в сущности то же самое должно происходить и при нашем столкновении со знаком, ведь в конечном счете он всегда представляет собой какое-то материальное начало, а значит, его опознание может обеспечиваться действием тех же самых механизмов. Поэтому там, где условная площадь его распознавания не вполне достаточна, никакая дешифрация таимого им смысла решительно невозможна.

Таким образом, любой знак может опосредовать общение только там, где у субъектов информационного обмена вся сумма отличий внутренней архитектуры деятельности, ориентированной на обозначаемый им предмет, не переходит каких-то критических пределов. Если же эта сумма оказывается чрезмерно большой, количественные отличия обязаны перерастать в качественные и между ними должен вставать непреодолимый понятийный барьер даже там, где используются практически одни и те же знаки.

Кстати сказать, в этом выводе нет ничего удивительного. Больше того, он подтверждается буквально на каждом шагу: ребенок далеко не всегда понимает взрослого, очевидное женщине не всегда открыто мужчине, аксиоматичное для сапожника не доступно портному - и все это там, где используется один и тот же язык.

Словом, ключ ко взаимопониманию кроется не столько в знаковых системах, сколько в нас самих, в объеме и составе наших знаний, умений, нашего опыта жизненного, профессионального, эмоционального и т.п. Никакое развитие, никакое совершенствование знаковых систем само по себе не способно содействовать духовному обмену там, где существуют слишком большие отличия между людьми. Барьер между ними может быть преодолен только собственным творчеством вступающих в духовный контакт индивидов и ничем более. Там же, где встречное творчество развивается достаточно синхронно, взаимопонимание должно достигаться даже там, где вообще говорят на разных языках. В самом деле, примитивный язык жестов, мимики и какой-то минимальной интерлингвы зачастую позволяет добиться такой степени взаимопонимания, какое не всегда бывает и среди соплеменников, хорошо владеющим родным языком. Больше того, близкие люди способны порой понимать друг друга даже без всяких слов.

Между тем полная синхронность тех потаенных процессов, которые и лежат в основе этого творчества, может быть достигнута только при абсолютно тождестве внутреннего строения субъектов информационного обмена. Однако именно это-то тождество и оказывается невозможным. В мире нет и двух абсолютно одинаковых во всем вещей, и уж тем более нет одинаковых людей. Но если каждый из нас уникален, и если формирование и последующее накопление индивидуальных отличий во всем том, что формирует нашу личность, совершенно неизбежно, то это значит, что всякая связь между нами должна со временем ослабевать и распадаться. Однако в действительности этого не происходит. Так что же все-таки объединяет нас? Почему становится возможным формирование прочно спаянных человеческих обществ? Почему мы вообще способны понимать друг друга?

В связи с этим следует подчеркнуть одно принципиальное положение, о котором уже упоминалось выше. Назначение ритуала отнюдь не ограничивается простым опосредованием первичного информационного обмена: в пределах любой исходной общности он выступает еще и как основное (если не сказать единственное) средство своеобразной калибровки и унификации внутренних алгоритмов ориентированной на один и тот же предмет деятельности. Именно благодаря ритуалу у всех составляющих эту общность индивидов формируется не только единый стереотип внешней реакции на средство знакового общения, но и единая архитектура ее внутреннего строения.

Это происходит благодаря тому, что сам ритуал (вернее сказать, вся совокупность последовательно формирующихся в любом сообществе ритуалов, ибо на самом деле их может быть довольно много) со временем становится неким атрибутивным элементом коллективного бытия, некоторой незыблемой его константой. Ведь то обстоятельство, что освоение основных форм деятельности, которые только и обусловливают выживание и сообщества в целом, и всех составляющих его индивидов, оказывается возможным только благодаря ритуалу, означает собой, что вне механизма ритуальной коммуникации их существование становится уже невозможным.

Иными словами, на протяжении долгого времени все члены формирующегося сообщества оказываются погруженными в поток одного и того же регулярно повторяющегося действия. Между тем полный жизненный цикл любого ритуала (от начала его формирования до абсолютной автоматизации кодируемого им действия и исчезновения самого кода на подпороговом уровне биологического движения), исчисляется даже не веками - тысячелетиями. Ведь еще и сегодня мы можем фиксировать в своем собственном поведении рудиментарные формы тех ритуальных образований, которые когда-то скрепляли палеолитические сообщества. Этнография изобилует такого рода примерами. Но есть один, который затмевает, вероятно, все остальные. Как уже говорилось выше, ритуальный поток объединяет в себе без исключения все звенья любой целевой деятельности, начиная с поиска исходного материала для производства каких-то орудий и кончая непосредственным потреблением производимых с их помощью предметов. И сегодняшняя предобеденная молитва, сохранившаяся едва ли не у всех народов мира, по существу не что иное, как переживший чуть ли не геологические эпохи рудимент древнего ритуала.

Больше того, сама общность во многом формируется именно благодаря этой его способности служить основным средством калибровки тех ритмов, из которых и складываются все стереотипные для ее членов формы собственного жизнеобеспечения. Иными словами, благодаря способности ритуала формировать единый для каждой данной общности этотип. Впоследствии, с становлением собственно знаковых форм общения, эта функция перейдет уже к речи: именно она станет цементировать человеческое общество. И не единство лексического состава языка или грамматических его правил, а тождественность тех глубинных, пронизывающих весь человеческий организм внутренних процессов, лишь самая вершина которых проявляется в осязаемой нами работе артикуляционного аппарата, вот то фундаментальное начало, которое в действительности и объединяет нас. И эта тождественность - тоже элемент нашего этотипа...

Впрочем, даже становление развитого языка не устраняет объективной потребности человека в ритуале, и он по-прежнему на протяжение всей - теперь уже собственно человеческой - истории занимает одно из главенствующих мест в нашей жизни. В индивидуальном развитии его роль переходит к игре, в жизни больших сообществ - к совместно выполняемой деятельности сбивающихся в единый массив людей. Любой деятельности, ибо в сущности любая может выполнять функцию ритуала. От строительства первых пирамид и зиккуратов, до возведения готических соборов и мегалитических конструкций, призванных воспеть тоталитарные режимы, от теряющихся в дописьменной исторической мгле охотничьих обрядов до современных карнавалов и фестивалей, от освоения единых навыков высечения огня до заучивания всеми одних и тех же детских песен... - вот далеко не полный диапазон всех его проявлений. И сегодня, казалось бы бессмысленный, культ поклонения идолу моды, собирающие многотысячные толпища спортивные состязания и рок концерты, массовые демонстрации и молебны - имеют своим основанием все ту же, так никогда от самого начала антропогенетического процесса и не умиравшую в нас, потребность в постоянной настройке и тонкой калибровке связующего нас этотипа. Все это - разные формы проявления одной и той же, по-видимому, вечной многоликой сущности, имя которой - Ритуал.

3

Таким образом, только этотипическое сходство, только стремящееся к тождеству подобие способно обеспечить взаимопонимание людей. Только там, где оно существует, и возможна одна и та же реакция на один и тот же знак, иными словами, вызов из памяти одних и тех же образов при восприятии одного и того же раздражителя.

Собственно, ничего неожиданного в таком выводе нет: так только генетическая близость организмов способна обеспечить тождественность врожденной реакции на одни и те же сигналы внешней среды у представителей одного биологического вида. Просто здесь мы уже сталкиваемся с качественно новым составом того информационного потока, который отныне приходится обрабатывать субъекту деятельности; ведь с вхождением в нее таких искусственных образований как орудия в этот поток оказываются вовлеченными вещи, по существу трансцендентные чисто биологическим формам движения. В самом деле, технологические связи между ними - это уже что-то запредельное биологии, поэтому в обязательном порядке должны складываться какие-то новые механизмы их освоения. Но - как и все в живой природе - складываются они отнюдь не на пустом месте. Все они лишь надстраиваются над чем-то уже сформированным до того, а значит, и действуют в согласии с общими законами движения именно тех фундаментальных начал, на которых базируются.

Пробуждаемые знаком, навыки сложно организованной предметно-практической деятельности - это уже никак не врожденные, а самостоятельно приобретаемые каждым из нас в ходе индивидуального развития реакции. За те короткие сроки, в течение которых человек обязан освоить основные формы жизнеобеспечения, господствующие в его сообществе, никаким иным путем, кроме основанного на знаковом обмене индивидуального обучения, они уже не могут образоваться.

При этом понятно, что все базовые приемы жизнеобеспечения обязаны быть освоенными индивидом еще в период его ученичества, еще до его инициации. Но это становится возможным только при том условии, что те новые механизмы их освоения, которые формируются над древними биологическими инстинктами, будут обеспечивать близкую к абсолютной идентичность своей работы. В противном случае ни о каком обучении вообще не может быть и речи.

Впрочем, речь идет не только об освоении уже вошедших в арсенал сообщества видов предметной деятельности, - формирование новых алгоритмов, которым впоследствии будут обучаться все его члены, также происходит в пределах жизни отдельного индивида, ведь с появлением сознания и это становится предметом индивидуального творчества.

Другими словами, и формирование новых умений, навыков, способностей и их закрепление в общем спектре устойчивых поведенческих форм, свойственных человеку, протекает в совершенно ином масштабе времени, нежели эволюционное образование новых инстинктов у животных. Говоря языком математики, темпы процессов отличаются по меньшей мере на три порядка, ибо то, что достигается человеком за считанные годы, в природе занимает как минимум тысячелетия. Залогом становления всех этих новообразований является в конечном счете только индивидуальное творчество каждого. Но и творчество, основные приемы и результаты которого в самый короткий срок могут и должны стать общим достоянием, немыслимо без определенного этотипического сходства. Поэтому единство этотипа в конечном счете обусловлено ничем иным, как фундаментальными императивами живой природы.

Но как бы то ни было, никакой знак сам по себе не способен внести и не вносит в наше сознание решительно ничего нового, он лишь пробуждает к действию уже заранее сформированные механизмы самостоятельного воссоздания каждым из нас всей нужной нам информации. Работа знака может быть уподоблена простому открыванию какого-то механического замка; и его определенность сродни индивидуальности сложноузорного ключа, способного открыть лишь комплементарный именно и только его резьбе запор. Но при этом одним и тем же ключом будет открыт любой замок с идентичным внутренним устройством.

Правда, все же одно дело - реакция на знак, содержание которого заранее известно всем субъектам общения, и совсем другое - столкновение с началом, которое обозначает собой нечто принципиально новое, словом, то что, может быть, вообще только родилось в голове кого-то одного из них. Ведь если в первом случае речь может идти о каких-то уже пульсирующих на подпороговом уровне алгоритмах, которые имеют вполне осмысленный для человека характер, то во втором мы сталкиваемся с чем-то таким, что требует значительных интеллектуальных затрат не только для своего осмысления, но и просто для опознания.

Правда, и в первом случае адекватная реакция на знак отнюдь не всегда предопределена. Опыт любого человека всегда бездонен, и вызов из памяти чего-то определенного и конечного возможен только там, где активизируется лишь тот узкий его сегмент, составной частью которого и является подсознательно искомое нами начало. Поэтому вне фиксированной контекстной ситуации опознание, вероятно, любого, даже хорошо знакомого знака способно потребовать от нас гораздо больших усилий, чем столкновение с малоизвестным в строго определенных, заранее ограничивающих весь спектр возможных реакций каким-то узким кругом, обстоятельствах. Так, при решении кроссворда даже редко встречающееся в обиходе слово как-то само собой вдруг выплывает из потаенных глубин нашей памяти там, где уже определены все его пересечения с другими.

С другой стороны, и вполне опознанный знак может вызывать совсем не ту реакцию, на которую он рассчитан. Действительно, любое слово, наверное, любого языка имеет массу различных значений, при этом далеко не всегда понятно, какое из них - основное. Поэтому вне конкретного контекста действительное значение даже легко опознаваемого знака может так и остаться невыясненным до конца. Ведь в сущности чем только не может быть вот это - "белее лунного света, желанней, чем земля обетованная...", и только определение контекста знака радостным событием переселения счастливого литейщика из рабочего барака в новую квартиру дает возможность отождествить эту возвышенную поэтическую туманность с чем-то вполне конечным и приземленным.

Обратным примером может служить вдруг выпавшее слово из какого-то случайно встреченного стиха. Общее его содержание, ритмический строй, эмоциональная окрашенность, тональность и масса других знакообразующих факторов зачастую позволяют нам в короткое время самостоятельно восстановить метрическую брешь и найти именно то единственное слово, ради которого поэт перерабатывал, может быть, "тысячи тонн словесной руды".

Между тем там, где мы сталкиваемся с совершенно новым, не в состоянии помочь и четкое описание контекстной ситуации.

Однако и в этом случае никакой знак не способен вложить в наше сознание решительно ничего; все конструируемое им, является самостоятельным продуктом нашего собственного творчества и ничем иным. Поэтому остается заключить одно: этотипическое сходство - это прежде всего тотальное единство основных принципов работы с тем, что уже содержится в нас самих. Единство принципов работы тех материальных структур, из которых складывается наша плоть, и задача знака состоит в том, чтобы вызвать резонанс индивидуальных психик.

Да, разумеется, трансцендентный всему земному мир идей, о котором когда-то говорил Платон, не выдерживает критики, - ничто одухотворяющее нас не способно к самостоятельному существованию где-то над нами, вне нас. Но очерченное им в "Меноне" поразительно точно передает самую суть дела там, где речь идет об обучении. Смышленый раб действительно сам от начала до конца воссоздает все то, над чем задолго до него трудились лучшие геометры и Вавилона, и Египта и самой Греции. Как это ни парадоксально, но дедуцируемое им доказательство геометрической теоремы и в самом деле является продуктом его собственного творчества. Правда, подобное творчество было бы решительно невозможным, если бы в это же самое время Сократ не трудился вместе с ним над тем же. Назначением же того знакового потока, который более двух тысячелетий тому назад опосредовал эти синхронно протекавшие в сознании двух столь разных по своему образованию и опыту людей созидательные процессы, являлась вовсе не искусственная интроекция того, что содержалось в голове Сократа в сознание раба, но именно обеспечение своеобразного душевного консонанса.

Любое научение становится возможным там и только там, где напряжение одного вступает в резонанс с той духовной работой, которая вершится кем-то другим. Но уже в силу самой нашей природы этот другой всегда будет отделен от нас какой-то изолирующей стихией, и в сущности неважно, чем именно: пространством, временем, либо тем и другим одновременно, - ибо здесь сущности индивидуального духа противостоит природа знака: какой-то вечной непостижной метафизической его тайной является то, что любой импульс, родившийся в сознании одного, раз воплотившись в нем, обретает бессмертие. Поэтому назначение знака состоит именно в том, чтобы сообщить от одного к другому преодолевающий любые пространственные и временные барьеры резонанс.

Все это звучит несколько неопределенно. Но обратимся к известному всем искусству оригами. Есть лист бумаги, есть некоторая пошаговая процедура последовательных его сложений, и мы знаем, что в результате строгого выполнения всей этой процедуры должна возникать какая-то фигурка. Вся эта работа может выполняться в разном месте разными людьми, но каждый раз ее итогом должен быть один и тот же предмет. Его размеры могут варьировать в зависимости от размеров бумажного листа, но при соблюдении стандартного соотношения сторон тождество результата будет обеспечено всегда.

Заметим, ни сам лист бумаги, ни каждое отдельное действие единого алгоритма построений не несут в себе никаких указаний на конечную форму результата, и тем не менее результат, сколько ни повторяй, всегда будет одним и тем же. Конечно, если присмотреться внимательней, то даже самое строгое выполнение всех положенных действий не обеспечивает абсолютного тождества конечных форм - какие-то, пусть совершенно незначительные, отличия будут всегда. Даже там, где все многократно повторяется одним и тем же человеком. Многое зависит от старания, точности, терпения и других, производных от характера личности качеств, но там, где вариации всех этих качеств не переходят разумных границ, результат всегда может быть отождествлен с эталонным образцом.

Именно такому процессу и может быть уподоблен знаковый информационный обмен. Лист бумаги с неким заранее заданным соотношением сторон, который и подвергается направленным деформациям, - это и есть модель этотипического единства. В свою очередь, каждый дискретный знаковый посыл здесь допустимо сравнить с отдельным действием общей процедуры, все же они вместе до некоторой степени точно моделируют последовательный процесс формования некоего эталонного представления. Здесь, так же, как и в приведенном примере, ни один из дискретных знаковых импульсов в отдельности, ни вся их совокупность вместе не несут в себе никаких указаний на предмет этого представления, но строгое выполнение всего алгоритма действий должно каждый раз вести к одному и тому же.

Конечно, и в процессе знакового общения большое значение имеют индивидуальные характеристики воспринимающего субъекта, поэтому определенные отличия, разумеется, будут всегда. Действительно, у нас нет никакой уверенности в том, что сочетание двух последовательных знаковых посылов, как, например, "молодая" "женщина", или "злая" "собака" в сознании разных людей будут порождать одни и те же образы. Больше того, мы, скорее, обязаны предположить обратное. Но тем не менее в пределах некоторого инварианта личностных параметров все эти отличия могут быть сведены к удобоприемлемому минимуму.

Приведенный пример со сложением бумажного листа значительно упрощает действительное положение вещей. На самом деле никакое знаковосприятие не может обладать той степенью жесткости и инвариантностью, что свойственна строгим алгоритмам топологических преобразований бумажной плоскости. Поэтому, может быть, правильней было бы сравнить его не с легко поддающимся алгоритмизации построением бумажных фигурок, но с процедурой скульптурной лепки. Ведь и здесь подчиняясь какому-то подробно расписанному правилу можно из оправленного в заранее заданную форму (скажем, в форму шара или куба) материала вылепить заранее же заданный образ. В этом случае уже не будет той почти математической однозначности инструкций и механической четкости соответствующих им действий, как в предыдущем примере, но все же и здесь каждое дискретное движение любого пальца может быть уподоблено восприятию отдельного знака, весь же процесс в целом - созданию из исходно аморфной массы некоторого законченного образа.

Конечно, в любом реальном процессе знакового информационного обмена воспринимающий субъект вовсе не столь страдателен и пассивен, как в этих только что приведенных примерах. Уподобить его бумажному листу или бездушной пластической массе никоим образом нельзя; рождение образа - это вовсе не механическое следствие воздействия знака на наше сознание, но в любых обстоятельствах результат собственного творчества человека. Так, даже самое детальное техническое задание, формулируемое исследовательской лаборатории, не способно избавить ее от необходимости самостоятельного проведения глубоких исследований. Так, подробный заказ, который делается художнику, и в котором оговариваются чуть ли не все детали его будущей картины, которые хотел бы видеть на ней заказчик, отнюдь не означает того, что роль мастера сводится лишь к чисто механическому следованию полученным инструкциям. А ведь, к примеру, в иконописи, кроме всего прочего, существует еще и жесткий церковный канон, нарушение которого недопустимо ни для кого. Но все же и здесь остается широкий простор для творчества. Поэтому во всех случаях даже заранее провидимый результат самостоятельно воссоздается каждым человеком, и никакого иного пути к его получению, кроме собственного творчества, нет. Поэтому, не отказываясь от выше приведенных аналогий, роль знака можно сравнить и с подробным техническим заданием, и с церковным каноном. В сущности все эти сравнения по отдельности одинаково справедливы в том смысле, что способны охарактеризовать какие-то из атрибутивных знаку ключевых черт. Хотя, разумеется, ни одно из них в отдельности не вправе рассматриваться как исчерпывающее.

Впрочем, тот факт, что ни одно порождение человеческого сознания не может быть приписано знаку, не дает оснований принизить и его роль. Ведь никакого другого средства инициировать и направить в нужное русло развертывающийся в каких-то потаенных глубинах нашего духа творческий процесс, кроме знака, не существует.

Разумеется, все то, что порождается нашим сознанием в ходе того творческого процесса, который постоянно вершится где-то в глубине нас, отнюдь не является тем, что тот же Кант называл априорными синтетическими суждениями. Другими словами, все эти порождения на самом деле не такие уж и чистые (то есть незамутненные никакой эмпиричностью) продукты деятельности нашего разума. На самом деле самостоятельное извлечение разгадок всех тайн этого мира из каких-то неведомых глубин нашего собственного духа оказывается возможным только потому, что миллионы и миллионы лет развивающаяся по законам этого мира живая ткань воспроизводила их в законах своей собственной жизнедеятельности. В сущности вся организация движения живой плоти является своеобразным отражением того единого порядка, которому подчинено движение всей окружающей ее реальности. Поэтому все порождаемое человеческим сознанием в конечном счете является ничем иным, как отражением реальной действительности; и даже заведомые химеры нашего вымысла не могут не нести на себе явственный отпечаток все тех же властвующих именно в этом мире законов. Больше того, по-видимому человеческий разум вообще не в состоянии вообразить себе начало, которое во всех своих проявлениях было бы абсолютно свободным от подчинения этому единому миропорядку.

Да, разум, как следует из построений Канта, предписывает свои законы Вселенной, но увиденное нами выше позволяет утверждать, что все эти законы берутся им отнюдь не из пустоты, а все из той же объективной реальности. Поэтому допустимо утверждать, что этот кантовский вывод в сущности ничем не противоречит диалектико-материалистическому взгляду на вещи, и знаменитая "вещь в себе" действительно тождественна тому, чем она открывается именно для нас.

Еще к глубокой древности восходит учение о микро и макрокосме. Согласно ему, микрокосм, этот ничтожный атом Вселенной, полностью копирует в самом себе все, не исключая и самые тонкие, детали ее устройства; абсолютно все, присущее большому миру, как в оптическом фокусе, концентрируется здесь. Остается добавить одно - подобное копирование не сводится, как у Брюсова (вспомним:

Быть может, эти электроны

Миры, где пять материков...)

к простому уменьшению линейных размеров всего отображаемого. На самом деле оно всегда трансформируется в какие-то иные формы бытия, поэтому прямого тождества двух этих образований нет, речь может идти лишь о специфическом моделировании одного другим...

Под микрокосмом древними понимался сам человек, вернее сказать, его душа. И, если принять приведенную поправку, то, как видим, ничего фантастического и противоестественного в этом учении не обнаруживается - оно довольно точно, хотя и своеобразно, описывает вполне реальное соотношение вещей.

Но все же следует считаться и с тем, что, помимо общих законов макрокосма, существуют и какие-то свои местные особенности, и даже аномалии, которые способны в определенной мере видоизменить их действие. Ведь в сущности любой закон, включая и самые фундаментальные, проявляется по-разному в разных условиях. Поэтому все то, что шифруется в структурах и алгоритмах движения живой ткани, обязано сохранять какой-то свой местный колорит, выдающий генетическую и этотипическую ее принадлежность к строго определенному региону.

Кроме того, как уже говорилось здесь, в организации жизнедеятельности существует не только прямая детерминация, когда общее строение организма определяет собой все особенности его поведения на внешнем слое движения, но и обратная, - когда интегральный опыт индивида накладывает свою печать на динамику всех иерархически нисходящих вплоть до клеточного уровня своих составных элементов. Вследствие этого любая структурная часть биологического тела, пусть и в несколько преобразованном виде, должна нести в себе информацию о ключевых факторах интегрального опыта взаимодействия индивида с внешней средой. И если в каждом регионе обязан складываться свой тип поведения, в котором закрепляются все ее геофизические, климатические, биохимические и всякие иные аномалии, - характерные эти особенности, в конечном счете, должны закрепляться в способе организации жизнедеятельности не только каждого отдельного организма, но и каждой отдельной биологической скрупулы.

В соединении с местными особенностями внешней среды, типовые черты, свойственные поведению обитающих в ней индивидов, служат причиной того, что даже у представителей одного биологического вида в каждом данном регионе может складываться свой, присущий только ему, способ шифрации даже общих, единых для всех, законов Космоса. Поэтому одни и те же законы объективной реальности, образно говоря, могут быть записаны на разных языках, а значит, и не всегда поддаваться точному прочтению тем, кто не владеет ими в полной мере. Собственно говоря, именно в этом и состоит, может быть, самая глубинная сущность этотипа.

4

Между тем допустимость шифрации одних и тех же законов реальной действительности на разных "языках" организации жизнедеятельности говорит, по меньшей мере, о двух вещах. Во-первых, о принципиальной возможности своеобразной изоляции этотипически разных общностей друг от друга, когда всякое взаимопонимание между ними оказывается предельно затрудненным, во-вторых, о прямо противоположном - о способности живой ткани преодолевать едва ли не любые изолирующие ее барьеры.

Известно, что развитие любого организма, который силой обстоятельств в самом раннем возрасте переносится в какую-то иную среду обитания, практически полностью подчиняется основным характеристикам именно того нового окружения, в котором он вдруг оказывается. Конечно, отдельные наследуемые фрагменты типовой организации движения его тканей, которые должны нести в себе информацию о месте происхождения, могут сохраняться им на протяжении всей его жизни, но все же этотипически он становится гораздо ближе к аборигенам, нежели к своим прямым предкам. И не исключено, что уже у ближайших его потомков этотипическая связь с родиной предков утрачивается полностью. Но ведь если одна и та же биологическая ткань способна по-разному структурировать свое собственное движение, значит, она обладает довольно большой, если не сказать избыточной, гибкостью. Другими словами, в силах самой ткани произвольно менять тот код организации собственного движения, которым ею шифруются все характеристики окружающего ее мира. Правда, известно и то, что с годами эта гибкость исчезает, больше того, - организм становится враждебным едва ли не всему этотипически чуждому. Но все же можно предположить, что полностью утратить всякую способность живой ткани к перестройке внутренней организации своего движения невозможно; пусть и в незначительной мере, она должна сохраняться индивидом до конца его дней.