Но обратим внимание на одно обстоятельство: без исключения любое свойство, присущее человеческой природе, проявляется по-разному у всех. При этом диапазон индивидуальных отличий, как правило, весьма широк, и крайние выходящие за какие-то среднестатистические пределы - проявления всегда поражают наше воображение. Свойство живой ткани перестраивать внутреннюю организацию своего движения, как и всякое другое свойство человека, также должно иметь какие-то свои рубежи, приближение к которым может казаться выходом в сферу сверхестественного. Между тем любая особенность человеческой природы в той или иной степени подконтрольна сознанию, вопрос лишь в том, в какой именно степени. Но во всяком случае там, где его проявление приближается к самым границам возможного, подобная подконтрольность зачастую становится максимальной. Отсюда допустимо утверждать, что даже крайние формы проявления любой дарованной нам способности хотя бы отчасти управляемы нами. Поэтому можно предположить, что и видоизменение способа организации движения всех субструктур организма, способность менять внутреннюю архитектуру этого движения вполне может поддаваться направленному контролируемому регулированию.

Между тем любая подобная реструктуризация равносильна прямому перевоплощению человека в кого-то иного. В самом деле, точное воспроизведение одним индивидом тех внутренних алгоритмов, которым подчинено движение организационных структур какого-то другого, способно немедленно вызвать в его сознании контуры тех образов, которые должны были бы порождаться психикой его визави. Иными словами, это прямая возможность проникнуть в обычно закрытый от всех чужой духовный мир.

Существует старое, как мир, мнемоническое правило: если хочешь понять, о чем думает человек, нужно повторять за ним все его действия, включая его жесты и мимику. Для того, чтобы на экране воссоздать самый дух военного училища эпохи Александра III, Михалкову пришлось заставить своих актеров несколько месяцев пожить его жизнью, полностью по возможности до конца подчинить все свое поведение строгой букве военных уставов того времени. Впрочем, наверное, каждому из нас хорошо знакомо чувство невольного угадывания чужой мысли, чужих желаний, страхов... словом, чувство случайного проникновения в чью-то чужую душу. Но ведь это и значит, пусть на мгновение, стать кем-то другим. Как правило, возникновение такого душевного резонанса случается только между очень близкими друг к другу людьми и только в очень ограниченном круге условий, словом, там, где он не столь уж и случаен. Однако, наверное, каждый из нас, пусть и не часто, но все же не один раз испытывал подобный невольный контакт и с посторонними. Но как бы то ни было, упомянутое правило возникло отнюдь не на пустом месте, и если бы сама биологическая ткань не обладала должной степенью гибкости, о таком проникновении в чужой мир, наверное, нельзя было бы и помыслить.

Конечно, полное проникновение во все извивы чужого сознания, во все потемки чужой души - вещь абсолютно немыслимая даже по отношению к самым близким нам людям; на деле речь может идти лишь о мимолетном воссоздании каких-то обрывочных фрагментов чужих переживаний - и не более того. Но, повторимся, как и любая другая, эта способность к - пусть и фрагментарному воссозданию чужого опыта также может варьировать в довольно широком диапазоне, поэтому и здесь возможны какие-то свои "рекорды", если не сказать чудеса.

Трудно судить, на чем строятся сбывающиеся предсказания будущего, но представляется, что умение профессиональных гадалок (разумеется, речь не идет о рыночных мошенницах) проникать едва ли не в самые интимные подробности нашего прошлого, не в последнюю очередь, основываются именно на этой таинственной способности человека вступать в тонкий резонанс с чужой психикой.

Годами культивируемый дар может давать поразительные результаты даже там, где его появление абсолютно случайно. Так удивительно ли, что чаще всего поражают нас представители именно тех этнических групп, для которых его формирование и развитие является одним из основополагающих элементов самого строя их жизни, их уходящей еще в глубины каменного века культуры. Конечно, и здесь очень многое - от простого шарлатанства. Но мы знаем, что любое занятие как-то по-своему перестраивает природу любого человека; постоянно совершенствуясь в нем, мы в сущности сами постепенно превращаемся в некий специализированный инструмент выполнения специфической функции. Вот так и это известное уже из самых древних памятников письменности ремесло, оттачиваясь и шлифуясь не одну тысячу лет, не могло не породить какой-то специализированный тип человеческой психики.

В сущности к тому же классу явлений могут быть отнесены и вещи другого рода. Истории памятны многие самозванцы, открыто заявлявшие о своих притязаниях на тождество с кем-то из избранных. Всякого рода авантюристы, больные люди с расстроенной психикой, наконец, просто мошенники, искавшие неправедную выгоду для себя... Но памятны и совсем другие - совершенно искренне убежденные в этом тождестве бессребреники. Именно ими, не только не искавшими решительно никакой корысти, но зачастую обрекавшими себя на тяжелые испытания, и все же не имевшими абсолютно никакого отношения к тем, на замещение чьей личности они претендовали, иногда обнаруживалось знание столь тонких подробностей жизни их героев, какие могли быть известны только самому близкому окружению. Рассказывают, что многое в их поведении было способно не только у посторонних вызвать мысль о переселении душ...

Все это также является демонстрацией чрезвычайной гибкости нашей биологической природы. Болезненное отождествление одного человека с другим, может быть, даже никогда не встречавшимся ему ранее, способно быть объяснено только одним - глубокой перестройкой тонкой организации всех процессов своего собственного жизнеобеспечения. Разумеется, там, где не могло быть и речи о родстве или просто о близком знакомстве, полное перевоплощение тем более исключено: ничей личный опыт, с кем бы кто ни отождествлял себя, не может стать достоянием другого, но все же фрагментарное воссоздание каких-то ключевых его контуров, по-видимому, вполне возможно.

История знала ведь не только явных, подобных Лжедмитриям, самозванцев, которые "узнавались" их близкими лишь из корысти. Недавнее перезахоронение в фамильной усыпальнице Петропавловской крепости Санкт-Петербурга останков семьи последнего российского императора всколыхнуло память, - и в ней вдруг всплыли свидетельства о том, что все истекшие со времени уральского расстрела годы чуть не во всех концах Европы самозванно объявлялись случайно выжившие его дети. Меж тем история зафиксировала и то, что многие из них, как кажется, и в самом деле абсолютно убежденных в своем таинственном чудесном спасении, оказались способными поставить втупик весьма искушенных и весьма скептически, а иногда и враждебно, настроенных экспертов.

Здесь стоит привести одну из тех удивительных историй, которые собрал в своих знаменитых книгах американский журналист Фрэнк Эдвардс.

...В 1926 году в Индии, в городе Дели, родилась девочка, Шанти Дэви. Ничего необычного в ее рождении не было, не было и ничего, что могло бы насторожить врачей или родителей в отношении будущего ребенка, но когда Шанти исполнилось три года, родители стали замечать что-то неладное: девочка настойчиво говорила... о своем муже и детях. Сначала родители пропускали все это мимо ушей, относя детский лепет на счет воображения заигравшегося ребенка, но девочка проявляла упорство. По словам ребенка, ее мужа зовут Кедарнат, что жила она с ним в городе Муттра. Она подробно описывала дом, в котором они жили, твердила, что у нее бы сын, который и сейчас живет там же с отцом.

Родители, очень обеспокоенные психическим состоянием ребенка, обратились за помощью к врачу. Доктор уже слышал эту удивительную версию от родителей и надеялся, что при встрече с ним девочка начнет отпираться или, по крайней мере, откажется все повторить. Но она повторила все, что она рассказывала родителям, и даже больше. Среди прочего она сказала, что умерла во время родов в 1925 году, то есть за год до своего рождения. Ошеломленный врач стал с пристрастием расспрашивать ее о беременности, и ребенок все в точности отвечал, чем совершенно обескуражил его. Она ясно освещала психические и физические ощущения состояния беременности, которое, естественно, не могла испытать.

Ко времени, когда ей исполнилось семь лет, ее успели опросить полдюжины врачей, и все они были повергнуты в крайнее изумление. Когда Шанти исполнилось восемь лет, ее двоюродный дядя, профессор, решил, что пора что-то предпринять. Живет ли на самом деле некий Кедарнат в Муттре? Были ли у него дети и не умерла ли у него жена по имени Луджи в родах в 1925 году? Эти и другие вопросы профессор изложил в письме и отправил его по почте на имя загадочного Кедарната из Муттры по адресу, неоднократно упоминавшемуся Шанти Дэви.

Действительно, такой человек жил в Муттре, и он получил письмо. Сначала он решил, что ему готовят какую-то ловушку и хотят нечестным путем лишить имущества, поэтому отклонил предложение встретиться с девочкой, утверждавшей, что она приходится ему женой, до тех пор, пока не прояснится ряд обстоятельств. Он написал своему двоюродному брату в Дели, который часто навещал Кедарната, когда еще была жива Луджи. Не окажет ли брат любезность зайти по такому-то адресу, для того чтобы самому на месте узнать, что все это могло значить?

Девятилетняя Шанти помогала матери на кухне готовить ужин, когда раздался стук в дверь. Девочка побежала открывать дверь и долгое время не возвращалась. Обеспокоенная мать сама пошла посмотреть, что случилось. Шанти стояла на пороге и с явным удивлением рассматривала молодого человека, стоявшего перед дверью, тот в свою очередь с изумлением смотрел на нее: девочка узнала в нем двоюродного брата своего мужа...

Гость рассказал свою историю, он рассказал родителям Шанти, что приходится двоюродным братом Кедарнату из Муттры, жена которого, Луджи, действительно умерла при родах за год до рождения Шанти.

Было решено, что родители Шанти Дэви пригласят Кедарната и одного из его сыновей посетить их. Шанти ни в какие планы не посвящали.

Через несколько дней приехал Кедарнат с сыном. Шанти вскрикнула от радости и подбежала к мальчику, который явно смутился от внимания, какое ему оказала незнакомая девочка. Шанти пыталась взять его на руки, хотя тот был с ней одного роста. Она обнимала его и называла ласковыми именами. Кедарнату Шанти тоже обрадовалась и вела себя как достойная и верная жена, как Луджи в свое время.

Сведения об этом случае проникли в газеты и вызвали всеобщий интерес. Как это ребенок из Дели мог знать интимные подробности семьи, живущей в Муттре и незнакомой даже ее родителям?

Дэш Банду Гунта, президент Всеиндийской ассоциации издателей газет и член индийского парламента, провел совещание со своими коллегами по правительственным и издательским делам. Они пришли к выводу, что случай заслуживает всяческого внимания и изучения. Необходимо привезти девочку в Муттру и посмотреть, сможет ли она указать дорогу к дому, в котором, по ее собственным словам, жила до смерти.

В сопровождении родителей Шанти господин Гупта, адвокат Тара К.Матур и другие известные ученые и граждане сели в поезд и направились в Муттру. Сюрпризы начались сразу же по прибытии поезда на станцию Муттра. Шанти сразу признала мать и брата своего якобы мужа; более того, она заговорила с ними на местном диалекте, а не на хинди, на котором разговаривала в Дели.

На вопрос, может ли она показать дорогу к дому, где якобы жила, Шанти ответила, что попробует, хотя в Муттре девочка, разумеется, никогда не бывала раньше. Приезжие и встречавшие разместились в двух экипажах и поехали. Дорогу им показывала Шанти Дэви.раз или два она, казалось, терялась, но, немного подумав, в конце концов выбрала правильный путь и довезла компанию прямо к дому, который узнала. Шанти тут же заметила, что сейчас дом выкрашен в другой цвет, в то время как раньше он был желтым.

Шанти немедленно признала двух старших детей Кедарната, но последнего, десятилетнего ребенка не признала. Именно рождение этого ребенка стоило Луджи жизни. Прибыв в дом матери Луджи, Шанти сразу же узнала ее; старушка совершенно растерялась: да, девочка говорила и вела себя как настоящая Луджи, но ведь мать знает, что ее родная дочь Луджи умерла.

В доме матери Луджи господин Гупта спросил Шанти, не заметила ли она каких-либо перемен за все это время. Шанти сразу указала место, где когда-то был колодец. Сейчас его засыпали и завалили досками.

Кедарнат спросил Шанти, не помнит ли она, что сделала Луджи со своими кольцами незадолго до смерти. Шанти ответила, что кольца находятся в глиняном горшке, закопанном в саду под навесом старого дома. Кедарнат откопал горшок, в котором на самом деле оказались кольца Луджи да еще несколько монет...

...Профессор Индра Сен из школы, основанной Шри Ауробиндо в Пондичери, хранит все документы, освещающие всю историю Шанта Дэви. Ученые, принявшие участие в эксперименте и засвидетельствовавшие увиденное, были осторожны в своих выводах. Они согласились, что ребенок, родившийся в 1926 году в Дели, каким-то образом помнит со всей ясностью и всеми подробностями жизнь в Муттре. Ученые отметили, что они не нашли ни одного доказательства обмана или надувательства, но они также не нашли и объяснения увиденному...

Так и хочется назвать все это чудом. Но вот вопрос: чем, собственно, отличается эта ситуация от той, когда ученый, не отрываясь от своего письменного стола, открывает фундаментальные законы Вселенной? Почему все сделанное Ньютоном или Эйнштейном воспринимается почти как обыденность рядом с откровениями этой индийской девочки? Мы искренне поражаемся тому, что порождения детского сознания так точно совпали с подробностями жизни совершенно незнакомых ей людей, но не гораздо ли большее чудо в том, что выводимый в тиши кабинета миропорядок, вдруг обнаруживает абсолютное тождество с тем, которому подчиняется весь Космос? Не большее ли чудо в том, что явившееся Свифту так точно совпало со всеми подробностями жизни никому неведомой до того Лилипутии; в том, что Д'Артаньян, доктор Фауст или Гекельберри Финн вот уже не одним поколением воспринимаются как вполне реальные люди? А ведь природа всех порождений нашего сознания в конечном счете одна и та же. Вот только в культурной среде, где возможность переселения душ от века является чем-то аксиоматическим, тот творческий фантазийный поток, который непрерывно протекает в душе каждого из нас, вполне мог принять и такое, не вполне свойственное европейцу, направление.

Ребенок? Но ведь и Капабланку никто не учил играть в шахматы, а между тем свое восхождение к шахматной короне он начал уже в четыре года. А Гаусс, а Моцарт?.. Впрочем, феномен "вундеркизма" распространен столь широко, что сегодня обращает на себя внимание лишь тогда, когда чьи-то способности переходят границы, имманентные даже самому чуду.

Отсутствие всяких следов какой-то постепенности? Но заметим: многие трансформации духа совершались в результате какого-то внезапного потрясения. Одного поражает световой столб, - и он становится апостолом веры, решительное искоренение которой составляло до того самый предмет его ревностной службы; другой падает оземь - и тут же заговаривает на языке, возможно, о самом существовании которого он раньше и не подозревал; бесчисленное множество третьих начинает творить что-то невероятное, впадая в транс...

Словом, иногда в результате такого потрясения происходит примерно то, что так знакомо многим нашим соотечественникам по опыту общения с приборами советской электроники: вдруг забарахлившему телевизору для устранения дефекта иногда было достаточно хорошего тычка. Может быть, от этого потрясения что-то внутри прибора и в самом деле "вставало на свое место"? Вот так и во всех этих случаях: вследствие физического ли, психического, какого-то другого (но, как кажется, обязательно имевшего место) воздействия что-то внутри "встает на место" и здесь, и организм в целом вдруг начинает работать в каком-то ином режиме. Поэтому все, что может отличать один процесс от другого, лежит в сфере мотивации; но если отвлечься от тех конкретных причин, которые вызывают их к жизни, внутренний механизм действия в конечном счете сведется к одному и тому же - перепостроению фундаментальных основ собственного опыта любого индивида.

Следствия таких перепостроений способны проявляться не только на психике индивида, но даже и на биологической ткани. Так, например, в страстную пятницу у некоторых фанатически верующих людей на местах, где, по преданию, на распятии были вбиты гвозди, появляются кровоточащие раны - так называемые стигмы. Иногда они выступают не только на ногах и запястьях, но одновременно и на месте тернового венца, и там, где римский воин ударил распятого Христа копьем ("...один из воинов пронзил Ему ребра" Иоан. 19-34). Наблюдалось такое давно: из истории религии известно, что эти стигмы впервые были отмечены у основателя католического монашеского ордена франсисканцев Франсиска Ассизского (1182-1226). И официальными церковными кругами (во все времена во всех странах довольно настороженно и весьма скептически относившимися к тому, что подпадало под категорию чуда), и - тем более - научной общественностью факты такого рода не однажды подвергались тщательной проверке. Так, например, в конце XIX века тщательному медицинскому осмотру была подвергнута некая Луиза Лато. Перед очередным пасхальным праздником одну из рук девушки тщательно забинтовали и... опечатали, чтобы исключить возможность мошеннического нанесения ран. В страстную пятницу печати были вскрыты, и когда были сняты повязки, на руке обнаружились кровоточащие стигмы. Этот факт тогда был официально зарегистрирован специальной комиссией бельгийской Академии наук. Долгое время врачи наблюдали баварскую крестьянку Терезу Нейман, скончавшуюся в 1962 году. У нее также регулярно возникали "раны Христа", больше того, у женщины отмечались кровавые слезы и кровавый пот. В такие дни Терезу мучали боли, однако через неделю раны заживали, не оставляя никаких следов.

Впрочем, известно, что стигмы появляются не только на религиозной основе. Анналаы медицины хранят память о случаях, когда у страстно мечтающих о материнстве бесплодных женщин вдруг появлялись все вводящие в добросовестное заблуждение не только их, но и окружающих, внешние признаки беременности. Случаются они и у писателей, когда те силой своего воображения вживаются в образы своих героев. Так, Ч. Диккенс сообщал, что при работе над рассказом "Колокол" лицо его вздулось. М.Горький, описывая сцену, в которой муж в припадке ревности убивает жену ударом ножа в область печени, упал в обморок. Вскоре у него появилась стигма, и именно там, куда наносит удар его герой - в области печени.

Словом, фиксируемые внешним взглядом знаки каких-то глубоких перевоплощений возникают отнюдь не на "пустом месте", но представляют собой результат какой-то невидимой работы, которая вершится в самой глубине биологической ткани.

По-видимому, результатом этой же работы являются и все творческие открытия нашего духа. Постоянная перекомбинация тех микроэлементов движения, из которых строится жизнедеятельность любого биологического субъекта, составляет собой предмет не прерывающейся ни на единое мгновение работы всех структур его организма. Как правило, все эти перепостроения и рекомбинации представляют собой род каких-то незначительных, чисто количественных, изменений, но известно также и то, что эти количественные изменения имеют свойство рано или поздно обращаться в глубокие качественные преобразования. Поэтому можно утверждать, что и все озарения нашего творческого духа - это в конечном счете тот самый диалектический "скачок", которому предшествует скрытая даже от нас самих кропотливая его работа. Многое в ней зависит от исходной конфигурации элементов, формировавших наш интегральный опыт, не меньшее - от доминирующего ее содержания; но, к сожалению, здесь почти полная неопределенность, ибо сознанию человека подчас недоступно не только содержание, но и самый факт наличия этой работы.

Однако, как бы то ни было, факты подобного рода убедительно свидетельствуют о большой, если не сказать неограниченной, гибкости внутренней организации, архитектуры того иерархически структурированного движения, которое, начинаясь еще на внутриклеточном уровне, выливается в вовне направленную деятельность. Пусть все эти вещи, которые так поражают наше сознание, относятся к рекордным достижениям, как и всякий рекорд, они наглядно свидетельствуют о скрытых возможностях собственной природы человека. Поэтому, обобщая, наверное, можно утверждать о том, что в принципе индивид в состоянии воспроизвести любое движение всечеловеческого духа.

5

Впрочем, тот факт, что решительно ничто новое не может быть внесено в нас ниоткуда извне, но всегда самостоятельно воссоздается именно нами, отнюдь не означает собой того, что любой из нас в состоянии в любой момент легко воспроизвести все откровения всечеловеческого духа не отрываясь от собственного дивана. Напротив, все новое дается нам лишь строгой постепенностью и тяжелым трудом; и только постоянное совершенствование в нем позволяет формировать какие-то устойчивые навыки и приемы, со временем позволяющие минимизировать напряжение.

Это и понятно, ведь мы входим в мир неким подобием tabula rasa, на которой без исключения все, впервые встречаемое нами, запечатлевает какие-то свои письмена; и язык именно этих письмен начинает с какого-то момента определять весь строй нашей духовной жизни. Именно то, что уже в самые первые мгновения после появления на свет начинает определять собою конкретный способ нашего бытия в этом мире, и оказывается тем исходным фундаментом, на котором впоследствии будет надстраиваться все, относимое к человеческой культуре. Но вот вопрос: что здесь более весомо - естественно-природное окружение или мир искусственно создаваемых вещей?

Да, это так: все климатические, геофизические, биохимические "et cetera, et cetera..." особенности того региона, в котором мы появляемся на свет, накладывают свою - пожизненную - печать на каждого. Но ведь все это нисколько не отличает нас от животных: именно этим факторам, вероятно, главным образом подчиняется и их онтогенез, по-русски говоря, их индивидуальное развитие. Поэтому отличительную особенность человека необходимо видеть в первую очередь в том, что принципиально недоступно им, а вовсе не там, где обнаруживается глубокое наше родство с ними. Между тем недоступным для них предстает не что иное, как искусственно создаваемый человеком вещный мир. Мир продуктов нашего труда, материализованная плоть цивилизации.

В первом томе составившего целую эпоху в развитии человеческой мысли "Капитала" К. Маркс убедительно показал, что с развитием общественного разделения труда и в особенности под влиянием промышленной революции сложный труд ремесленника вырождается. Изначально содержащий в себе высокую долю творческой составляющей, со временем он последовательно сводится к элементарным, поддающимся строгой алгоритмизации, производственным операциям. В конечном счете именно это обстоятельство и делает возможным передачу той функции, которую выполняет рука человека (технологической функции) - машине. Напомним, что по Марксу основным назначением машины, в отличие от всех до нее искусственно создаваемых инструментов, является переятие у человека именно технологической функции. Именно машина впервые берет на себя осуществление тонкой моторики человеческой руки, тем самым не только многократно увеличивая ее производительность, но и (в исторической перспективе) освобождая человека для выполнения каких-то более сложных - творческих задач. Выше мы уже говорили об этом. Но все же первым итогом становления всеобщего машинного производства оказывается вовсе не освобождение, но, напротив, закабаление работника: сам человек,- и об этом тоже пишет К.Маркс,- постепенно становится простым придатком машины.

Процесс разделения труда в условиях всеобщего машинного производства достигает своего апогея и точно также своего апогея достигает процесс последовательного подчинения человека машине и тем условиям, в которых она функционирует, или, другими словами, его отчуждение, сущность которого впервые была вскрыта и проанализирована им же еще в работах 1844 года. То есть задолго до создания так неоднозначно оцениваемого сегодня многими первого тома "Капитала".

Но ведь подчиненность человека искусственно созданному им вещному миру не замыкается одним только производством. Строго говоря, не только машина, но и вообще любая материальная вещь, производимая человеком, способна внести сюда свой вклад.

Широта всего спектра доступных индивиду материальных результатов человеческой деятельности ныне определяет полноту содержания его жизни. Поэтому в определенной степени справедливо положение о том, что чем шире доступный человеку искусственно созданный им мир вещей, тем богаче и многогранней его собственная жизнь; и до каких-то пределов сохраняется прямо пропорциональная зависимость между развитием и совершенствованием вещного мира и развитием самого человека.

Но в то же время чем более развитым и универсальным становится этот мир вещей, тем в большей мере все мы оказываемся зависимыми от него. Без него теперь уже оказывается невозможным не только осуществление чисто метаболических процессов, но и того более сложного обмена, в результате которого каждый из нас становится носителем всех этнических и социально культурных ценностей. Поэтому любые потрясения, способные повлечь за собой деформацию привычного способа функционирования вещного мира, встающего между человеком, окружающей его природой и другими людьми (как, впрочем, и созидаемым ими миром культуры), ставят под угрозу существование всего нашего общества. Отдельно взятый индивид оказывается принципиально нежизнеспособным вне созданной им искусственной предметной действительности.

Таким образом, чисто количественное развитие вещного мира по самой своей сути глубоко противоречиво: до некоторых пор способствуя определенному развитию человека, оно в то же время может служить и причиной того, что как самостоятельная сущность он теряет способность к существованию. Поэтому, переступая какие-то количественные пределы, неуправляемая "гонка потребления" в состоянии стать и глубоко враждебной самой человеческой природе.

Человек, по словам К. Маркса, становится простым придатком машины главным образом потому, что последняя начинает выполнять то, что ранее было доступно только его руке. Но дело не только в том, что из суверенного субъекта труда, каким был средневековый ремесленник, он превращается в простого оператора, зачастую даже не знающего существа тех технологических процессов, которые выполняются обслуживаемой им машиной. Человек оказывается вынужденным развивать какие-то специфические, ранее вообще не свойственные ему, способности "в угоду" машине: формирование особенностей анатомического развития, мускулатуры, способности свободно ориентироваться в искусственных знаковых системах, то есть умение различать какие-то специфические раздражители и (в соответствии с определенными, диктуемыми условиями производства, нормативами) адекватно реагировать на них и так далее - все это в известной мере становится подчиненным ее собственным физическим параметрам.

Простой пример может пояснить существо сказанного. Советские танки (особенно новых конструкций) по своим техническим характеристикам были значительно лучше немецких. К тому же их было во много раз больше. Но рядовой тракторист, пересев за рычаги танка, не становится от этого танкистом. Несмотря на сходство управления, требуются месяцы и месяцы напряженных учений и тренировок для овладения военной техникой. Лето 1941 года со всей убедительностью показало, что ни количественного, ни даже качественного превосходства техники недостаточно для победы. (Впрочем, и классный танкист не сразу становится пахарем, пересаживаясь на трактор.) Профессиональный водитель, большую часть своей жизни проведший "за баранкой" пассажирского автобуса на улицах многомиллионного города, словом, человек, постигший, как кажется все тонкости шоферской профессии, далеко не сразу впишется в ритмику работу тяжелогрузного самосвала, перевозящего породу из карьера в отвал по замкнутым технологическим трассам, куда запрещается въезжать любым другим видам транспорта. Иными словами, по дорогам, об интенсивности движения на которых не может и мечтать никакой водитель автобуса.

Но подчинение заходит гораздо глубже. Известно, что в расчет конструкции серийно выпускаемых машин принимаются - в лучшем случае - лишь какие-то усредненные антропометрические данные, и теперь уже именно этим стандартным антропометрическим им характеристикам должно подчиняться развитие самого работника. Поэтому с становлением всеобщего машинного производства сама природа человека начинает подвергаться определенной деформации.

Но и эта деформация не ограничивается сферой одного только общественного производства, одним только взаимодействием работника с машиной. Массовое производство потребительных стоимостей, в свою очередь, накладывает свою печать на формирование человека и многих (если не большинства) его способностей. Машина не в состоянии учесть индивидуальные особенности каждого отдельного члена общества, поэтому и весь создаваемый с ее помощью искусственный вещный мир, призванный опосредовать как метаболизм индивида, так и те обменные процессы, которые делают его носителем всех общественно значимых ценностей, подчиняется каким-то жестким стандартам. А все эти стандарты способны учитывать лишь усредненные характеристики человека. В результате "типовые" биохимические, антропометрические, эстетические, наконец, социально-знаковые (т.е. призванные демонстрировать принадлежность индивида к тому или иному социальному слою) характеристики всех вещей, обусловливающих формирование каждой личности, становятся неодолимым препятствием на пути всестороннего и гармонического ее развития. Поточное машинное производство в конечном счете оборачивается поточным производством и воспроизводством "типового" стандартизованного работника. Массовому же производству стандартизованного работника отвечает и поставленное на такой же технологический поток массовое производство стандартизованной "попкультуры".

Во всем этом нет решительно никакого преувеличения. В самом деле. Совершенно разнообразные, как по форме, так и по своему функциональному назначению вещи окружают нас уже с самого рождения, и буквально с первых дней нашей жизни они начинают диктовать нам какой-то свой способ нашего бытия среди них. Понятно, что последняя тайна этого скрытого диктата кроется вовсе не в природе самих вещей, но в том, что воплощается ими. Ведь производимые нами вещи веками аккумулировали и запечатлевали в себе образ жизни всего этноса, поэтому любые ограничения, накладываемые ими на нас, в конечном счете производны именно от него.

Но как бы то ни было, воздействие социума на каждого индивида проявляется в первую очередь через вещи, именно с их помощью он формирует каждого из нас по какой-то своей мерке. Вне искусственно создаваемого человеком предметного мира воздействие общества на индивида, как кажется, вообще невозможно, или во всяком случае весьма затруднено.

Уже способ пеленания младенца, о котором спорили, наверное, и мои родители, и в то время, когда я сам осваивал азы отцовства, спорят, вероятно, и по сию пору, способен заложить основы всей будущей пластики человека. Но вот мы видим, что пластика тела неразрывно связана со всей духовной его деятельностью, поэтому на поверку оказывается, что выбор между свободным или жестким пеленанием представляет собой отнюдь не только академический интерес. Очевидно, что уже покрой одежд, принятый в любой этно-культурной среде, способен определить не только темп, ритмику, амплитуду физически доступных человеку движений, но и весь спектр допустимых (кстати, не одной только общественной моралью) траекторий движения его исполнительных органов и принимаемых поз. Согласимся: глубокое декольте вполне гармонирует с глубоким реверансом, но решительно исключает глубокий поклон; кринолин едва ли совместим с канканом, точно так же, как и "фирменная" поступь кордебалета "Березки" плохо сопрягается с миниюбкой или брючным костюмом; вонзаемый

...в сердце

острый французский каблук

еще уместен в чарльстоне, но требуется незаурядная спортивная подготовка и годы специальных тренировок, чтобы совместить его с рок-н-роллом. Все это лежит на поверхности и буквально бросается в глаза, но под этой яркой поверхностью скрывается то, что составляет едва ли не самую сердцевину любой этнической культуры. Поэтому в том неприятии отступлений от складывающихся в каждом социуме канонов, сквозит отнюдь не фарисейство, но, как правило, какое-то глубинное, если угодно, подкожное охранительное неприятие чуждого и враждебного рисунка движений, искажающего все базисные для него ритмы коллективной психики.

Фарисейство сквозит, скорее, в осуждении подобного неприятия...

Выше, где речь шла о кантовском априоризме, уже приводилось сравнение с литейным производством. Во всем том, что касается нашего взаимодействия с окружающим миром искусственно созданных вещей, это сравнение оказывается еще более уместным: ведь и анатомическая и генетическая предрасположенность человека к какому-то абстрактно возможному спектру движений может быть прямо уподоблена горячему расплаву, которому еще только предстоит застыть в той литейной форме, которая образуется окружающим нас миром вещей.

Но подчинение пластики нашего тела линейным размерам, массовым характеристикам, внешней форме, материалу вещей, режиму их функционирования, словом, тому, что принято обозначать понятием эргономической их определенности, все это - только "физика" формируемого в каждой этно-культурной среде человеческого поведения. А ведь кроме чисто эргонометрических характеристик, есть еще и дизайн всего окружающего нас, которому, в свою очередь, подчиняется многое в нашей природе: нюансировка деталей, узоры и ритмы национальных орнаментов, предпочтительные палитры цветов, и так далее, и так далее, и так далее...

6

Господствующий сегодня взгляд на вещи состоит в том, что стержневым содержанием жизни любого социума является материальное производство; именно степенью его развития определяется развитие всего общества: США и Гвинея, Россия и Китай - единый ранжированный ряд выстраивается в первую очередь как ряд национальных экономик. И уже только потом во внимание принимаются какие-то другие отличия, существующие между нашими народами. Политическая же экономия претендует даже на большее - на то, что и формирование самого человека может быть описано как его "производство и воспроизводство".

В обыденном сознании все это зачастую преломляется таким образом, что полнота нашей и богатство нашей жизни едва ли не всецело определяется степенью материального достатка, который, в свою очередь, едва ли не в каждом случае может быть измерен плотностью и качеством вещного окружения индивида. Говорят, что такой взгляд восходит к К. Марксу. Но это совсем не так; можно по-разному относиться к его теоретическому наследию, далеко не однозначно отношусь к нему и я, но здесь он абсолютно неповинен: в материальном производстве он видел вовсе не производство каких-то "материальных ценностей", но нечто другое, куда более фундаментальное. Видеть в нем исключительно экономиста, значит, совершенно не разглядеть того главного, что было сделано им. Узким же экономистом его делают именно те, кто не способен понять тонкую философскую составляющую его учения.

Несомненной его заслугой является то, что за открытой для всех поверхностью производства вполне осязаемых товаров (потребительных стоимостей) он сумел вскрыть тонкую метафизику созидания такой неуловимой материи, как общественные отношения. Причем это распространяется не только на становление и развитие общественно-экономических формаций в целом, но применимо и к каждому атому любого социума - к любому отдельно взятому человеку. По мысли К. Маркса, сущность человека не только несводима к анатомическим, физиологическим или тому подобным структурам, но и вообще трансцендентна этому сходящемуся к биологии ряду. Это, в первую очередь, совокупность все тех же неуловимых метафизических отношений, которые господствуют в нашем обществе, которые формируют и скрепляют его. Иными словами - подлинная сущность человека - это прежде всего концентрат всех социальных, культурных, нравственных ценностей, порождаемых его эпохой, и только потом вечно алчущая чего-то материального плоть. А следовательно, и процесс его "производства" - это (в первую очередь!) освоение им интегральной структуры именно этих ценностей. И лишь во вторую формирование его анатомии, психики, и уж совсем в третью - воспроизводство расходуемого в процессе труда энергетического потенциала работника.

Не только методологической, но и общенаучной заслугой К. Маркса явилось то, что уже в любом отдельном виде товара, как в биологической клетке, содержащей в себе генетический код целостного организма, он обнаружил концентрат всей системы господствующих в обществе отношений. Проделанный им анализ показал, что любой продукт общественного производства не только обладает свойством опосредовать обменные процессы между человеком и природой, человеком и обществом, но и служит средством освоения всей системы скреп, связующих наш социум. И поэтому главным для любой потребительной стоимости является не столько способность удовлетворять ту или иную потребность, сколько воплощать собою всю совокупность ценностей, вырабатываемых эпохой.

При этом, подчеркнем, Маркс говорит о всей системе общественных отношений, а значит, далеко не только о производственных, то есть тех, которые возникают лишь "по поводу производства, распределения, обмена и потребления". Словом, проблема не может быть ограничена одним лишь эти узким аспектом. Привитие каждому члену общества начал общетехнической культуры, эстетического идеала, всей иерархии этнокультурных и социальных ценностей, разделяемых его средой, незримо осуществляется так же через потребляемые нами вещи - через техническое совершенство, эстетику, эргономику, социальную знаковость и многие другие не всегда поддающиеся формализации параметры, свойственные каждой из них.

Это следует уже из того, что в производство каждой отдельной вещи вкладывается отнюдь не обезличенный, но вполне определенный с технической, технологической, социальной, наконец, духовно-нравственной стороны труд. (Напомню, что полностью обезличенный труд, по мысли К. Маркса, лежит в основе создания стоимости, но вовсе не потребительной стоимости.) Поэтому и качество любого создаваемого человеческим трудом предмета в конечном счете определяется не столько степенью удовлетворения той или иной потребности, сколько скрытой от поверхностного взгляда способностью вводить каждого индивида в широкий конкретно-исторический духовно-нравственный и социально культурный контекст.

При этом и формальная цена, и даже фактическая стоимость каждой вещи далеко не всегда говорят о ее действительных возможностях там, где речь идет не о производстве и воспроизводстве "рабочей силы", но о формировании субъекта всей системы господствующих в обществе отношений, всей системы разделяемых обществом ценностей. В самом деле: стоимость кринолина существенно выше стоимости современного платья, - но только пошитая по сегодняшней моде одежда способна ввести потребителя в мир господствующей ныне эстетики; стоимость собираемой из ценных пород дерева кареты куда выше стоимости рядового велосипеда, - но первая в принципе не способна ввести человека в мир современной технической культуры. Стоимость старинных инкунабул совершенно несопоставима со стоимостью "покетбука", но именно последний открывает действительно массовый доступ к тем духовным откровениям, которые формировали и формируют нашу цивилизацию.

Но если все это присуще любому искусственно производимому предмету, это должно быть свойственно и всему составу потребительных стоимостей, обеспечивающих воспроизводственные процессы. Поэтому, суммируя, можно заключить, что вовсе не плотность непосредственного вещного окружения человека определяет условия его формирования и развития. Чисто количественные параметры всего доступного ему в сфере потребления играют решающую роль только до известных пределов, ниже которых ставится под угрозу уже чисто физиологическое выживание, но с преодолением этих границ вступают в действие совершенно иные факторы.

Все это говорит о том, что решение основных социальных проблем в принципе не может быть обеспечено только за счет механического прироста заработной платы, и механического же расширения доступной рядовому потребителю сферы товаров и услуг. В конечном счете решающим здесь должно быть совершенствование качественных параметров непосредственно окружающей каждого индивида вещной среды. В формировании или, если угодно, в производстве и воспроизводстве человека главенствующим должно быть не столько физиологическое, сколько социально-культурное и духовно-нравственное измерение; а значит, именно им должен подчиниться и весь вещный мир, образующий собой как полную сферу, так и всю инфраструктуру потребления. Только в этом случае может быть удовлетворена потребность и индивида, и всего социума в гармонизации своего собственного развития.

Именно так: не только индивида, но и всего социума, ведь в той аксиоматике, которая развивается К. Марксом, главной производительной силой любого общества является никто иной, как сам человек, а значит, и развитие всей системы производительных сил обеспечивается в первую очередь именно его формированием.

Все это - высокие и, может быть, довольно сложные для понимания абстракции политической экономии. Но история показывает, что неотъемлемым свойством всех теоретических абстракций является их неуловимая способность подчинять себе всю нашу жизнь. Правда, в кристаллизовавшейся к середине ХХ века политической экономии очень многое было от идеологического противостояния политических систем, но ведь - не все; и эти ее выводы едва ли могут быть оспорены. В них уже нет никакой идеологической шелухи, и они действительно подтверждаются не только историей, но и повседневностью.

Вглядимся пристальней. В каждой области человеческой деятельности, как минимум, какая-то часть профессионально занятых в ней исполнителей должна быть в состоянии выражать какие-то новые идеи, способные опережать сложившиеся здесь стандарты или стереотипы. В противном случае говорить о перспективах ее развития и совершенствования было бы невозможно - любое развитие, любое совершенствование в конечном счете движется вовсе не абстрактными силами, но вполне конкретными людьми. А эти люди откуда-то должны браться, как-то и чем-то формироваться.

Даже если и ограничиться одной сферой производства, то, отвлекаясь на минуту от отраслевой и профессиональной принадлежности человека, мы все равно обнаружим, что все отличия в его деятельности сведутся в конечном счете к аккумулированной в ней мере творчества. Правда, следует сказать, что сам К. Маркс говорил только о разных количествах простого труда, который воплощается в сложной работе любого квалифицированного специалиста; и в том, что он не видит здесь разной меры творчества - слабый пункт его учения. Больше того, стоит только заменить градацию сложности труда мерой творческого начала, которое содержится в нем, как общие выводы развитой им политэкономии начинают принимать совершенно иное содержание. Более подробно все это рассматривается в другом месте ("Герой или толпа? Экономическое решение философской дилеммы"). Но не будем педалировать слабости великого мыслителя.

Развитие любой сферы человеческой деятельности - а значит, и материального производства в частности (ибо материальное производство - это только одна из ее разновидностей) - происходит в конечном счете именно благодаря творчеству. Ничто иное не способно внести новое в способ нашего бытия. Поэтому залогом совершенствования каждого сегмента общественной жизни является стихийно складывающееся формирование особого слоя профессионалов, не только восприимчивых ко всему новому и прогрессивному, но и испытывающих прямую потребность в нем. Если говорить не об отдельно взятых индивидах, но о больших статистических массивах, то по преимуществу этот слой отождествляется с квалификационной элитой, складывающейся в каждом цехе.

Но было бы ошибочно видеть в совокупном субъекте творчества одних только работников умственного труда, все это справедливо в применении ко всем без исключения видам труда вообще, а значит, и непосредственно к физическому. Поэтому и в материальном производстве всех товарных ценностей развитие каждого его сегмента обеспечивается не только трудом инженерного корпуса, но и творчеством квалификационной элиты рабочих кадров.

К. Маркс говорил, что все основные качества человека формируются в процессе труда, а значит, в процессе собственно производства, который составляет центральное звено единого политико-экономического цикла "производство-распределение-обмен-потребление".

Это действительно так. Но все же стоит заметить, что способность любого человека к самостоятельному поиску или, как минимум, к адекватному восприятию нестандартных решений, постепенно формирующих новый облик культуры, начинает воспитываться в нем отнюдь не с вхождением в тот или иной профессиональный цех, но, как кажется, уже с самых первых дней после его появления на свет. А это значит, что далеко не последнюю роль здесь играет общение с тем вещным миром, который достается ему в удел уже при его рождении. Именно это вещное окружение обеспечивает действительное вхождение человека и в уже сложившуюся систему общественных отношений (включая все основные измерения духовной и материальной культуры), и в мир опережающих сегодняшний день культурных (технических и гуманитарных) ценностей. Все то, что потом проявится в его сугубо профессиональной деятельности, уходит своими корнями именно в это начинающееся с самых первых дней его существования в этом мире общение.

Трудно сказать, как именно появляются творчески одаренные люди. Но заметим: в теории развития общества недопустимо оперировать измерением отдельно взятого индивида, словом, замыкаться в рамках так называемой социальной "робинзонзонады". Ни один общественный закон не применим к индивиду, практически все они носят лишь статистический характер. Если же принимать во внимание большие статистические массивы, то, наверное, можно утверждать, что включение каких-то таинственных механизмов формирования склонных к творчеству людей происходит благодаря постоянному появлению в каждой группе потребительных стоимостей, призванных удовлетворять ту или иную потребность, особой, престижной группы товаров, которые воплощают собой авангардные тенденции в развитии многих сфер общественной жизни. Говоря иными словами, товаров, воплощающих в себе самые передовые виды общественно необходимого труда. Во многом именно существование таких престижных товарных групп, которые опережают сложившиеся стандарты сегодняшнего дня, способствует формированию у статистических контингентов и способности к восприятию нового, и объективной потребности в нем.

Но дело не только в том, что потребительные стоимости, аккумулирующие в себе самые передовые виды общественно необходимого труда сами по себе способны вводить индивида в мир более высокой материальной культуры, они к тому же обладают еще и совершенно особой социальной знаковостью.

Строго говоря, социальной знаковостью обладает без исключения каждый предмет потребления. Но роль той знакообразующей функции, которую он выполняет, не сводится к одному только указанию на место его обладателя в общей социальной иерархии. Проще говоря, дело не сводится только к тому, что дурное платье свидетельствует о принадлежности к социальным низам, а хороший покрой - о принадлежности к общественной элите. Не менее, а может быть и более существенным является то обстоятельство, что знакообразующие формы любого предмета потребления являются традиционным принятым в социально дифференцированном обществе индикатором той степени условного "кредита", который может быть предоставлен его обладателю со стороны всех элементов национальной инфраструктуры воспроизводства.

Все это можно наблюдать буквально на каждом шагу; об это говорят уже пословицы - концентрированная мудрость любого народа: в жизни и в самом деле "встречают по одежке", и перед человеком, производящим впечатление оборванца просто захлопываются многие двери. Подтверждением этому является и известная реклама, которая утверждает, что даже кажущегося оборванца, на руке которого дорогие швейцарские часы, гостеприимно встречают везде.

Поэтому и относительные возможности гармонизации воспроизводственных процессов у тех социальных слоев, которые имеют доступ к особо престижным группам потребительных стоимостей, как правило, значительно выше, чем это предоставляется им номинальным уровнем их фактического дохода. Ведь сюда необходимо добавить и тот безвозмездный кредит, который предоставляется человеку всей инфраструктурой воспроизводства. Иначе говоря, зависимость между уровнем дохода и степенью оптимизации воспроизводственных процессов в конечном счете описывается не простой арифметической, но геометрической прогрессией.

Все это говорит о том, что любая вещь, рассматриваемая как предмет потребления, имеет как минимум три самостоятельных измерения: способность удовлетворять ту или иную потребность, способность вводить индивида в систему господствующих в его обществе отношений, включая всю систему этнических, социальных и культурных ценностей, наконец, способность играть роль знака, интенсифицирующего социализацию индивида.

Таким образом, в статистическом плане потребительские притязания всех категорий квалификационной элиты всегда будут распространяться именно на такие - престижные - товарные группы. Но объективная стоимость последних, как правило, выше стоимости рядовых потребительских стоимостей, отвечающих среднему стандартному уровню. Поэтому совсем неудивительно, что ее притязания, как правило, распространяются за верхнюю границу оптимального потребительского бюджета.

Оборотной стороной этого феномена является (столь же объективная, сколь и потребность в созидании и восприятии нового) потребность социума в известной доле здорового консерватизма. Этот консерватизм, в свою очередь, необходим во всех сферах человеческой деятельности, в противном случае нарушается преемственность всякого развития, а значит и сама устойчивость социума оказывается под угрозой. Но точно так же, как чувство нового (и постоянная потребность в нем) формируются задолго до присоединения человека к тому или иному профессиональному цеху, задолго до вступления в самостоятельную жизнь происходит и формирование потребности в консерватизме. А значит, и здесь не последнюю роль играет сфера общения с искусственно создаваемым вещным миром, который окружает каждого человека с самого его рождения.

Но если в первом случае социальные притязания и потребительские претензии квалификационной элиты могут быть удовлетворены только доступом к престижной товарной группе, аккумулирующей передовые виды общественно необходимого труда, то объективные потребности не испытывающего склонности к инициативе, подверженного инертности социального слоя могут быть удовлетворены совершенно иной группой вещей, - а именно тех, которые воплощают в себе морально устаревающие отправления общественного производства.

Если тяготение к одному полюсу социальной активности свойственно в большей мере квалификационной элите, формирующейся во всех сферах общественной жизни, то склонность к противоположному полюсу - по преимуществу низко квалифицированным кадрам. (Повторим лишь то, что все это справедливо исключительно в статистическом плане.) Впрочем, здесь существует и обратная зависимость: как правило, именно потребность в инициативе и творчестве стимулирует рост квалификации - и наоборот: приверженность к инертности и иждивенчеству нейтрализует потребность в ее повышении. И если уровень социальных притязаний одних оказывается выше среднего, то уровень притязаний тяготеющей к социальной инертности части общего статистического массива, - как правило, ниже.

Таким образом, можно суммировать сказанное. Формально одноименные потребительские корзины, призванные обеспечить "производство и воспроизводство" человека, могут быть наполнены товарными группами, которые аккумулируют в себе совершенно различные виды общественно необходимого труда. Одним из полюсов этого всеобщего спектра предстают авангардные, способные погружать потребителя в сферу значительно более высокой технической культуры, более совершенной эстетики, более выверенной антропометрии, словом, виды труда, социальная знаковость которых способна акцентировать принадлежность индивида к высшим ступеням общественной иерархии. Этой же знаковостью подчеркиваются и его притязания на соответствующую степень кредита со стороны всех институтов национальной инфраструктуры воспроизводства. Другим, противоположным полюсом оказываются близкие к моральному устареванию вещи, субстанция которых, впрочем, вполне способна обеспечить физиологически нормальное воспроизводство индивида, но вместе с тем знакообразующие их формы замыкают существование человека в мире вчерашнего дня и подчеркивают его принадлежность к социальным "низам". Весь же реальный мир искусственно создаваемых человеком вещей оказывается расположенным между этими крайним точками.

В конечном счете обеспечение гармонического развития всем слоям общества (от тех, которые воплощают в себе творческий его дух, до тех, где коренится столь же необходимый ему консерватизм) может быть достигнуто только там, где производительные силы достигают известного совершенства. Отсюда не случайно К. Маркс связывал становление общества, полностью свободного от любого социально классового расслоения в первую очередь именно с развитием производительных сил. Но такое состояние достижимо, наверное, лишь в далекой исторической перспективе. Там же, где национальная инфраструктура воспроизводства человека в состоянии обеспечить гармонизацию только для ограниченной части общества, действительное социальное равенство в принципе не реализуемо. И попытка претворить извечную мечту о равенстве в России оказалась преждевременной именно потому, что уровень развития ее производительных сил оказался совершенно недостаточным для этого.

Об идеале общественного устройства можно спорить до бесконечности. Но хотим мы того или нет, не в последнюю очередь развитие производительных общества сил обеспечивается деятельностью наиболее активных и склонных к творчеству контингентов, формирующихся в любой сфере человеческой деятельности. Поэтому в историческом смысле там, где возможности общества в оптимизации воспроизводственных процессов являются ограниченными, именно в материальном неравенстве можно разглядеть проявление какой-то высшей справедливости. Словом, вовсе не исключено, что самая суть общественного блага состоит именно в том, чтобы предоставить известные преимущества именно таким контингентам. И лишь по мере развития производительных сил - а значит, и по мере совершенствования национальной инфраструктуры воспроизводства - допустимо расширять доступ к ее институтам всех остальных. Отсюда следует, что там, где обеспечение всеобщего социального равенства на планке воспроизводственного оптимума до поры невозможно, известная социальная дифференциация является не только исторически неизбежной, но и в определенном смысле благотворной.

7

Таким образом, вхождение все новых и новых искусственно создаваемых предметов, которые обставляют наш быт и обусловливают наше развитие, способствует не только окончательному разрыву человека с чисто животным миром, но и (несмотря на всю их вещественность) вхождению в какой-то надматериальный метафизический мир, в принципе не поддающийся описанию в терминах ни биологии, ни психологии, ни даже социологии...

Обратимся к тому, о чем уже говорилось выше, ибо сказанное позволяет наметить определенную эволюционную линию, которая вкратце может быть сведена к следующим ключевым пунктам.

В самом начале этого процесса вещи помогают человеку освоить лишь те технологические связи, которые возникают между зависимыми друг от друга орудиями в интегральном пространственно-временном поле какого-то единого деятельного акта. Позднее вещи и те материальные связи, которые сами собой возникают между ними, начинают подчинять себе практически всю пластику индивида. А это значит, что и внутреннее строение всей уходящей на подпороговый уровень движения динамики его органов и тканей, в свою очередь, становится зависимым именно от них. Поэтому вещное окружение каждого человека, которое застает его при появлении на свет, оставляет неизгладимую всей его последующей жизнью печать на самом способе шифрации явлений реальной действительности.

Отсюда вовсе не удивительно, что в конце концов именно через вещи и их взаимоотношения каждый входящий в этот мир человек воспринимает все выработанные обществом ценности еще задолго до того, как начинается его действительное обучение.

Платоновский раб так никогда и не смог бы воспроизвести доказательство сложной геометрической теоремы, если, подобно какому-нибудь Маугли, он с самого начала воспитывался бы вне мира всех созданных человеком вещей. Кстати, и у Киплинга обретение его героем лучших черт, свойственных человеку, наверное, не в последнюю очередь обусловлено именно тем, что уже формировалось в нем с первых от рождения дней, ибо вне человеческого общества он оказался отнюдь не сразу. Таким образом, собственно знаковые системы, которые последовательно осваиваются нами по мере нашего вхождения в сложившийся социально-культурный контекст, оказываются эффективными исключительно потому, что ими вызывается к жизни то, основание чего уже было заложено в нас задолго до этого вещным окружением человека.

И, наконец, во многом именно полное погружение в мир искусственно создаваемых вещей начинает формировать в каждом из нас что-то выходящее из пределов материальности в сферы отвлеченной от всякой вещественности метафизики, иными словами формировать в нас не только то, что так или иначе связано с их антропометрическими параметрами, текстурой, дизайном или функциональным назначением, но и чисто гуманитарные ценности того общества, в котором мы появляемся на свет. Включая и такие тонкие материи, как его нравственный идеал. Вещи становятся не просто знаками, но символами.

Словом, можно наметить определенную эволюцию того нового начала, которое впервые в природе рождается где-то в нашей душе или нашем сознании при взаимодействии с вещью. С самого начала оно представляет собой некую лишенную осязаемости абстракцию, уровень которой абсолютно недоступен пониманию животного уже только потому, что объективное ее содержание выходит далеко за пределы чисто биологических форм движения. Но чем выше по лестнице восхождения, тем сложней уровень подобных абстракций, тем тоньше и неуловимей их скрытое содержание, тем большее напряжение требуется для постижения их существа.

При этом заметим: поступательное движение всего того, что пробуждается в нас, зачастую происходит совершенно независимо от развития самой вещи. Больше того, сама она может вообще не меняться. В самом деле, вся эта линия может быть прослежена не только в там, где речь идет об историческом развитии всего общества, но и в индивидуальном становлении каждого отдельно взятого человека. Его взгляд на один и тот же предмет может меняться - и меняется (зачастую весьма радикально) - на протяжение всей жизни; на протяжение всей своей жизни человек открывает в нем все новые и новые измерения, в то время как сам предмет может все это время оставаться неизменно тождественным самому себе.

Так, переход от геоцентрической картины мира к модели, созданной Коперником, может иллюстрировать собой оба аспекта: и исторического развития коллективного сознания, и путей искания индивидуального духа - структура же самого предмета, который объясняется ими, не претерпела решительно никаких (значимых) изменений. Поэтому логика подобного восхождения отражает собой не развитие (во всяком случае не только) отображаемой в понятиях действительности, но поступательное развитие собственной души человека.

Здесь нет никакой подмены тезиса; переход от искусственно созданной вещи, не встречающейся в природе, к теоретической модели общего мироустройства - это вовсе не внезапный перескок с одного на другое. Дело отнюдь не ограничивается только кругом непосредственного вещного окружения человека. Вспомним то, о чем уже говорилось в первой части: в определенной мере все то, что обнимается нашим разумом, является искусственно созданной вещью, ведь без исключения все достояние нашего сознания является не чем иным, как результатом сложной и пока еще непонятной логической операции объективации нашей собственной практики. Поэтому сказанное здесь может быть распространено на любой предмет вообще, как, впрочем, и на весь вошедший в нашу практику мир.