Я стою у ресторана: замуж – поздно, сдохнуть – рано

Он. Что это ты делаешь?..

Она. Выставляю на стол твой вермут… И мои грибочки… Чтобы как-то обозначить первую сценку в ресторане… Пить твой вермут не буду, не бойся, как и ты, надеюсь, не тронешь мои грибочки? Ха-ха-ха! Итак, в тот день он увидел ее в… во всеоружии ее тогдашней губительной красоты…

Он. Ты это говорила.

Она. Но как приятно повторять. Ха-ха-ха. Это была их третья встреча. Но, как и при первых двух, он сказал ей: «Идем!» И она пошла… побежала — собачка у булочной… Здесь можно для выразительности включить пленку с радостным собачьим визгом. (Изображает .) Ха-ха-ха! Короче, они пришли в ресторан. Заметь, действие идет, а мы обходимся без твоих слов. В ресторане можно обходиться совсем без слов. Потому что он болтал о чепухе, а она все ждала, когда он спросит о судьбе несостоявшегося лже-Мартиросика. Но он так и не спросил о злосчастном плоде. Ха-ха-ха! И тогда она почувствовала бешенство. Понимаешь, его беда была в том, что он видел ее всегда в любви — собачкой у булочной. Он не знал, что в детстве ее звали психованной. Потому что, когда на нее накатывало… Ха-ха-ха! И еще он не знал главного: как они рядышком — любовь и ненависть. Знаешь, совет: ты всю их болтовню в ресторане выбрось из пьесы. И вместо этого вставь то, что она думала. Точнее, вспоминала… Еще точнее — никогда не забывала… Как в десять лет она обожала девочку из своего класса. Это была раскрасавица девочка… с роскошными волосами… Как она ее любила! Но та совсем не хотела с ней дружить. А она безумно хотела и бешено ревновала ее ко всем ее подругам. И вот как-то зимой… эта девочка играла в снежки… И она подошла и включилась в игру. Она кинула в девочку снежок, та засмеялась и не ответила ей. Девочка кидала снежки в своих подруг… Она почувствовала ярость. В мгновение она превратила игру в снежки в побоище. Все разбежались — она осталась один на один с обожаемой девочкой. Она яростно кидала в нее снежки, она залепила ей снегом все лицо, а та только смеялась. Она била ее снежками в упор, а та в ответ — хохотала! Хохотала, хохотала, хохотала! И тогда она стала на колени и, зарыдав, поползла к ней по снегу… Она протягивала к ней руки, она молила: «Витя, художник, я здесь! Я Нина!» Ата смеялась, смеялась ей в лицо… И вот тогда в ресторане… Она вдруг услышала тот смех, который преследовал ее всю жизнь… (Швыряет тарелку с грибами на пол .)

Он. Ты что?!

Она. Ты просто забыл: в ресторане вот так же я уронила тарелку с едой… чтобы не надеть ее тебе на голову. А потом мы вышли, и ты ловил такси. (Выскакивает на середину комнаты .) Вот так. Смешно и отчаянно ловил… такси посреди мостовой! И очередной шофер, который ехал в парк и которому ты загородил дорогу, высунулся из окна и плюнул тебе в лицо.

Он судорожно закрывает лицо.

Ты что?! Я все могу… но плюнуть в лицо человеку!!! И ты стоял посреди мостовой с оплеванным лицом и вдруг сказал добро-добро: «Устал, парнишка?» И когда я увидела этот оплеванный гуманизм… Боже мой, вся моя прежняя нежность… вернулась… и кости посыпались на мостовую.

Так он смог увезти ее. И возобновились их вечные отношения: хозяин и собачка у булочной! И он приходил к ней после очередного загула… и после ссоры с женой. Короче, приходил, когда хотел.

Он. Спасибо, что ты все-таки вспомнила: он был женат на другой.

Она. Он всегда был женат на другой. Сначала он был женат на той и жаловался этой… Потом… Он был женат на этой и жаловался… Жены были его право — постоянно бежать. Кролик, беги! Ха-ха-ха! А она — вечное дополнение к его бракам. Боже, как все у них тогда было легко и весело… Только жаль, что у нее в это время «проклюнулся возраст». Это предательское ощущение, когда уже не можешь легко и весело шастать по случайным квартирам и ночевать в каютах и на прогулочных пароходах. Это когда уже не веселит безбытность… и появляется… банальная жажда своего дома… то есть семьи и детей. Но… ему ничего этого не было с ней нужно. Вот отчего он очень обрадовался, когда узнал, что после… после убиения в ее чреве лже-Мартиросика — никогда не начнется в ней другая жизнь. И она не простила ему этой его радости. Вот здесь опять нужно включить пленку с тем смехом девочки… Ха-ха-ха… Ха-ха-ха… Ха-ха-ха… Она опять познала бешенство… И начались ее ссоры с ним по пустякам… Страшные ссоры… В тот день… Она с ним опять поссорилась — и он, счастливый своим правом от нее убежать, умчался куда-то. Она безумно ждала его звонка — но он позвонил ей только через два дня. Как она умирала эти два дня… Он сказал по телефону, что ему нужно приехать, забрать очередные кроссовки. Она ответила: «Не приезжай, я сама их тебе привезу». Так надо было ответить, чтобы показать, что она сердится. По правилам их ссор — он должен был все равно настаивать и приехать… Но он… охотно согласился встретиться на улице. И самое страшное — она почувствовала почти облегчение в его голосе: «Талак… талак… талак!»

Он (показывает всем своим видом, что не слушает). Все?..

Она. Да, мы подошли наконец к твоим словам… (Читает ремарку его пьесы) «Они встретились в полдень». (Читает текст пьесы) «Привет… Ха-ха-ха»…

Он (читает). «Послушай, ты пьяная»…

Она. Не халтурь. Он сказал не безразлично, а нарочито брезгливо… чтобы она сразу поняла, что больше всего он боится сейчас ее нежности… ее вечно несытой нежности. (Читает текст) «Ничего, я пьяная, но все равно все видят, что я порядочная. Хочешь, мы спросим вон у того толстячка? (Кричит) Товарищ толстячок, я порядочная или… (Кричит) Художник! Витя! Я порядочная, или я…» Пардон, это я от себя.

Он (читает). «Послушай, не надо…»

Она (читает). «А ты испугался? И тебе не надоело все время бояться меня, себя, толстячка, жену?»

Он. «Тебе очень хочется меня оскорблять?»

Она. «Невероятно! Я только слов не могу найти! Понимаешь, мне что обидно — я все время хотела тебя бросить… Но не решалась… И вот пока не решалась я…»

Он (читает). «Перестань».

Она. «Перестань» — я буду говорить своей собачке, песику, которого я заведу вместо тебя… Своей невинной трезвой собачонке, которая еще не шастала по постелям легко и весело…»

Он (читает нарочито безразлично). «Что с тобой происходит?»

Она. «А вот этого ты не поймешь!»

Он (вдруг заводясь). «Куда уж мне! Я всю жизнь слышу, что я не пойму чего-то, невероятно тонкого, таинственно женского. Я слышу это от всех, начиная с жены…»

Она. «Кончая женой. В нашей ситуации так звучит лучше. Как ты заводишь себя, чтобы быть решительнее. Ну, скажи, ну хоть один раз в жизни не бойся. Ты ведь расставаться со мной пришел?!» (Остановилась .) Неужели все это говорила я? Ха-ха-ха! Да, это говорила я. Какая чушь! Мне сейчас кажется, что я все время спала — и ночью и днем — с открытыми глазами… Ха-ха-ха!

Он. Ты будешь читать свой текст?

Она. Зачем? Я тебе посоветую вместо всего этого глупого потока ненужных слов — оставь всего одну фразу, кажется, из Бернарда Шоу: «Нет в мире женщины, способной сказать «прощай» меньше, чем в тридцати словах». Ха-ха-ха… Это я в одной пьесе говорила. Я любила эту фразу. И еще совет: всю сцену замени пластическим этюдом: она идет от него, но все ее бедное тело как бы просит, умоляет: «Остановите меня, остановите меня!» Она идет от него мучительно долго, тысячу лет!

Он. Интересно… И как он должен ее остановить?

Она. Бедный! Забыл? Примечание: «Как ему нужно было остановить ее». В ее ухе… в ее ничем не примечательном, обычном ухе таился предательский кусочек кожи… Когда он дотрагивался до него губами — земля мчалась прочь из-под ее ног. А если он клал ей руку на позвоночник — она тотчас теряла все свои кости. Они становились такие мягкие… и выпадали из ее тела. Кость за костью… Падали, мерзавцы, на пол, и все тут. Поэтому… когда поняла, что он так и не остановит ее — шла по переходу… и шептала одну фразу. Это тоже из какой-то пьесы: «Остановите Землю, я хочу слезть!» Ха-ха-ха!

Он. Так она его любила…

Она. Так она его тогда любила.

Он. Он об этом подумал… когда она валялась на клумбе… после того, как…

Она. После чего она валялась, мы еще выясним! Но учти: она не валялась. Она возлежала на клумбе среди цветов, как Офелия на дне пруда! К сожалению, пришел растреклятый директор вашего тысячеклятого театра — и все опошлил!

Он. А я уверен: ты не была тогда пьяной… как не была пьяной, когда пришла тогда объясняться… Ты играла в это, чтобы меня мучить! Чтобы мне было больно!

Она. Все для него! Так она его тогда безумно любила!

Он. Он подумал об этом вчера, когда она пустилась в пляс в ресторане с первым встречным грузином.

Она. А она тоже только об этом и думала, когда танцевала с грузином. Понимаешь, она все ждала, что грузин положит ей также руку на позвоночник — и она останется без костей. Но у него не вышло. У них, у всех мерзавцев, всегда оказывались не те руки… Даже когда она помогала себе китайским вином… Боже, как она была вчера несчастна… впрочем, как всегда… когда она пыталась… заменить его… Она даже забыла, что она феминистка. Как положено просто несчастной бабе, она спустилась в туалет и уставилась на себя в зеркало. Знаешь, первый признак, когда я несчастна — у меня лицо становится бесформенным… просто не лицо, а детская задница! Она поняла… что ей уже не стянуть этот зад со своей физиономии, пока… (Остановилась .)

Он. Пока что?

Она (не отвечая). Поэтому она вынула из сумки остатки «цвета лица» и спустила их в унитаз… в связи с их полной бесполезностью… Жаль! Была такая замечательная французская тушь! (Вдруг) Пока я не освобожусь… от тебя! Мне иначе нельзя начать нормально жить. Ты умный, ты все знаешь. Что мне нужно, чтобы освободиться от тебя?

Он (открыто издеваясь). А ты попробуй трусцу.

Она. Молодец! Я знала, что ты так ответишь. Трусцу мне нельзя! Я могу бегать только за деньги! Ха-ха-ха.

Могу бежать, например, на радио… на телевидение… И вообще я (шепотом ) боюсь вас, бегуны трусцой. Однажды… под утро… мы еще вернемся с тобой к этому утру… Это был рассветный зимний час, я плелась домой… с очередным детским задом на физиономии. Я брела в этой мгле… и вдруг из сумрака, прямо на меня понеслась красная фигура. Представляешь: пустота, снег, фонари — и на тебя несется кровавый человек! Боже, как я закричала! И он в ужасе заорал тоже! Ха-ха-ха! Ну, конечно, это оказался он, бегун трусцой в красном тренировочном костюме! Ха-ха-ха! С тех пор я боюсь вас, бегуны-спортсменщики!

Он. Скажи, это все — до бесконечности?

Она. Прав! Уже нужно торопиться. Итак! (Читает) «Ресторан, где они случайно встретились — после того как он ее бросил». Вранье! Это не была случайная встреча. Она ходила, ходила, ходила… в этот чертов ресторан, потому что знала: туда любил ходить он. И он это знал. И всякий раз, когда замечал ее… трусливо уходил, делая вид, что не заметил. Ха-ха-ха. А она все ходила, умирая от любви… и уже от ненависти! В тот день ей вдруг повезло, он пришел в ресторан не один. Он привел с собой обедать известного кинорежиссера… и бабника. Впрочем, можно сказать наоборот — известного бабника и кинорежиссера! Кинорежиссер был урод… и через несчастных баб самоутверждался в этой жизни! Ну, а дальше все играем, как у тебя в пьесе. Кинорежиссер действительно сразу «положил на нее глаз», потом кинорежиссер подошел к ней и пригласил ее танцевать. (Все это смешно изображает .) Знаешь, я страшно реагирую на уродов. Однажды я разговаривала с одним уродом — и упала в обморок… Причем человек может быть абсолютно нормальный, но мне он кажется — уродом. Это у меня просыпается «третий глаз». Такой чертов глаз. Например, человек очень серьезный, а я вдруг вижу его, как в «комнате смеха». Рот до ушей, щеки висят, как галифе! И начинаю хохотать. Ха-ха-ха! Никто никогда не понимает, только моя подруга Мариша всегда спрашивает: «Он проснулся?» Ха-ха-ха! С тех пор как я стала феминисткой — «он» часто просыпается. Особенно под утро… Когда я вижу вдруг «третьим глазом»… того, кто рядом.

Он. Я просто в восторге от всей этой информации. Я торчу здесь ночью, чтобы все это выслушивать?

Она. Нет-нет, я знаю, ты пришел за кроссовками… и тренировочными брюками. Просто тебе пришлось вступить в мою «Лилу». Ха-ха-ха… Но я хочу, чтобы в этой игре была полная ясность. Потому что это — божественная игра. Так что знай: когда твой друг режиссер, победно подпрыгивая по привычке всех маленьких мужчин, подошел к ее столику… ее «третий глаз» тотчас пошалил. И она вдруг увидела его космическим уродом: чувственные губы… раздуты, каку покойника, зубы вперед «фэ-фэ-фэ», а на его лысом черепе торчит какая-то мерзкая кепочка. И ей даже показалось, что он стаскивает перед ней эту кепочку, слюнявит палец своими страшными плотоядными губами и, прикладывая к своей лысине, говорит: «Гаже вы что-нибудь видели?» Ха-ха-ха! Теперь ты представляешь, сколько сил ей стоило пойти с ним танцевать? Но я пошла! Вот так, Саша…

Он. И это тоже ради меня?

Она. Мы же договорились — все ради тебя! Ха-ха-ха! (Танцует одна .) А ты в это время… как написано в твоей пьесе — ты сидишь за своим столиком. И бешено ее ревнуешь! Мы поверим в это? Ты плохо слушаешь?

Он. Знаешь, мне кажется…

Она (почти испуганно). Болит? (Страшно торопливо .) Не может быть! Не может! Слышишь? (Продолжает танцевать) Она танцевала… подставив свой вечно жаждущий позвоночник. И кинорежиссер возложил на него свою мертвую руку! И вот тогда, танцуя, кинорежиссер обнажил свои чудовищные зубы: «фэ-фэ-фэ» и предложил ей с ним уехать. Она погибала от его уродства. И «третий глаз» вовсю рисовал «каприччос»! «Мне бежать за такси?» — шептал кинорежиссер. Она поняла: свершается, свершается! То, о чем она столько раз мечтала! И она согласилась, и кинорежиссер убежал… А она все смотрела на столик — где сидел он один… И умирала от любви!

Он. Мне по правде… больно!

Она (выкрикнув ). Мнительный! Как все мужчины. Ты просто мнительный, понял? Что у нас дальше? И ты вдруг встал и подошел ко мне… Свершилось! Боже! Она замерла, предчувствуя боль объяснения, счастье примирения… И нежный собачий визг уже стоял в груди. Ха-ха-ха! Ну что же ты сидишь? Мы же играем! «Лила»! Торопись!

Он (с трудом поднимается). Я не понимаю… Почему больно?

Она (визжит). Мнительный, мнительный! Ну, иди, иди… Подойди ко мне, как тогда. Близко-близко, чтобы я увидела… то — в глазах. А дальше… мы заговорили… В общем, ты точно записал наш разговор, все точно. Читай! Читай! Ну! Ну!

Он (читает). «Послушай, ты сошла с ума?»

Она. Ты забыл схватить меня за руку.

Он послушно хватает.

«Не надо хватать за руку… синяки остаются… у меня кожа ненормальная»…

Он (читает). «Послушай, ты видишь его в первый раз».

Она. «Когда тебе кто-то нравился в первый раз, ты с ней уходил? Почему я не могу? Мы работаем на равных. Давай уже все на равных»… Ха-ха-ха.

Он. «Ты с ним не пойдешь…»

Она. «Мне опять больно».

Он. «Он — мой друг».

Она. «Не надо иметь таких друзей».

Он. «Он — мразь, урод»…

Она. «Ну зачем же так о друге?»

Он. «Ну давай поговорим. Ну в последний раз…»

Она. «Ага… Пусть у нас будет вечер расставанья… Потом ночь расставанья… А потом весь этот ад потянется сначала?» Ха-ха-ха… Ты правильно все записал в своей пьесе. Точнее — правильно записал слова. Только укажи, пожалуйста, в примечании, что эти слова, как и все другие слова в твоей пьесе, не имеют никакого значения! Потому что все свои «ужасные» слова она произносила совсем счастливым голосом: она торопила счастье примирения… И ему достаточно было… как всегда, дотронуться губами до ее сумасшедшего уха… или возложить персты на ее сентиментальный позвоночник… Но он… Он спрятал свои лгущие глаза. Он показал, будто верит ее «ужасным словам». И вот тогда он сделал единственное, чего нельзя было делать, — он ударил ее! Точнее, он сделал единственное, что нужно было сделать, чтобы она ушла с тем, с другим. Почему же он… который знал все о ней… (Шепчет .) Он хотел, чтобы она ушла с другим? Тсс… Но что же ты сидишь? Что там у тебя по тексту… «Он бьет ее». Ну бей! Бей! Бей, скотина! Корзинка для мухоморов! (Вопит?) Ну? Ну? Что же ты?

Он вдруг бьет ее.

Не так! Бей, как тогда!

Он. Мне… плохо…

Она (азартно). По вопящему рту! Ну! Ну! Ну!

Он неожиданно бьет ее.

Молодец… Теперь я могу прочесть ремарку: «Она убегает». (Бежит по комнате и застывает?) Заметил? Я остановилась в дверях! Как вкопанная! Потому что вдогонку… как выстрел! В спину! Ты ударил последней фразой! Ну! Давай ее! Ведь ради нее все было! Что же ты?! Ведь вся сцена была, чтобы ты имел право прокричать вслед эту фразу! Ну! Ну! Кричи!

Он. «Ну что ж, теперь действительно все!..»

Она (аплодирует). Ах, какая фраза! Знаешь, я ее часто вспоминала… потом… Но до конца поняла ее однажды зимой, когда «третий глаз» пошалил! Ха-ха-ха! Дело происходило в парке «Сокольники». Стояли сосны в снегу. И там, среди сосен, я часто встречала милого старичка пенсионера. Он носил еду белкам. А зима была холо-о-одная. И белки ради еды стали совсем ручные. Они его узнавали и поедали орешки прямо из его рук. А потом однажды я увидела, как били моего милого старичка. И лицо у него было какое-то покорное, равнодушно-спокойное. Оказалось, он этих белочек… как бы это сказать… едой завлекал… приручал. А потом… когда они становились совсем ручные — он бац их — в мешок! И на шапку! Ха-ха-ха! Он был — беличий соблазнитель. И тогда я подумала: когда он их в мешок швырял — он наверняка приговаривал: «Вот теперь действительно все!» Ты не слушаешь?

Он. Меня… мутит.

Она. Знаешь, я подумала… если эти грибы действительно… Жаль, что я их тоже не съела. В конце концов, может быть, смерть — самое интересное в жизни…

Он. Послушай!

Она. Ха-ха-ха… Шучу, шучу, не бойся. Просто мне один тип, у которого была клиническая смерть, рассказывал, что все это было так весело. Он вдруг увидел в ярком-ярком свете, как на помосте танцевали развеселые люди. А перед этим помостом стояли носилки… и на носилках лежал он сам… Ха-ха-ха!

Он (вдруг бросился к дверям, бьется в дверь) — Ключ! Дай ключ сейчас же! (Бросается к ней, хватает за руку) Ключ! (Орет) Ключ!

Она (шепотом). Он — там… (Указывает на окно) Только сумей прокричать в темноту: «Витя! Художник!» Ха-ха-ха! Или, может, ты хочешь меня еще разок ударить?

Он (вдруг засмеялся). Ха-ха-ха…

Она. Ха-ха-ха! Ну вот! Молодец! Ты вспомнил про чувство юмора! (Шепчет) Совсем немного осталось — и получишь ключик! Какие-то две сценки! Делов-то! (Читает) «Она и кинорежиссер пришли в квартиру кинорежиссера». Ха-ха-ха! Я так смеялась, когда это читала. Какую приличную сценку ты здесь написал. Но она больше относится к области научной фантастики. Ха-ха-ха. (Читает текст, почти открыто издеваясь) «Как у вас славно… Телефон у вас есть?» (Ему) Ну что ж ты? Читай за него. Работай!

Он (читает). «Да, конечно… Может, вы плащ хотя бы снимете?»

Она (читает :). «Вызовите мне такси по телефону?»

Он. «Ну почему?» (Читает почти без выражения, все время ожидая и боясь, что повторится боль)

Она. Я думаю, здесь публика будет очень добро смеяться. Публика любит, когда отлегло от сердца. (Читает, все издеваясь над текстом) «Ах, с какой собачьей преданностью вы сейчас на меня смотрите! Я хочу, чтобы вы сохранили этот взгляд до конца. Представляете, до какой беды надо довести женщину, чтобы она сама полезла в постель к первому встречному? Кстати, у вас есть жена? Она — красивая? Вы ее любили? Впрочем, это все пошлые вопросы… и мои и ваши… Иностранцу в чужой стране дают переводчика… Мы с вами мужчина и женщина. Нам переводчик нужен поболее, чем иностранцу…»

Он. «Я и сейчас ее люблю. Но она вдруг так стала похожа на свою мать. Она была совсем другая. И уж точно не была сварливая. И у нее был юмор…»

Она. «Вы хотите сказать, что вы со мною из-за отсутствия у нее чувства юмора?»

Он. «А если я вас не выпущу?»

Она. «Для этого вы слишком…»

Он. «Да, я вас выпущу».

Она. Ха-ха-ха! Здорово! Здорово выкрутился! Главное, ты написал моральную сцену… Почему-то считается моральным — писать морально об аморальном! И наоборот! Ха-ха-ха!

Он. Но ведь ничего не было. Ты сама сказала… потом!

Она. Ха-ха-ха! Знаешь, потом… когда под утро я возвращалась от него… Ну, я тебе уже рассказывала про этот грязный рассвет, когда выбежал на меня кровавый бегун… Вот тогда… после ужаса бегуна — я зашла в парадное. И вдруг увидела кошку. Это была ночная ободранная кошка, уставшая от мартовских гуляний. Я потом часто встречала ее в парадном. Я даже постепенно начала с ней разговаривать. Это было большое достижение, поверь… потому что после разговоров с кошкой я уже смогла говорить вслух сама с собой. Хожу по комнате и болтаю… «Лила»! Игра… Вот этой кошке как-то под утро я сказала… по-моему, замечательную фразу: «Когда женщина возвращается рано утром от мужчины, у нее всегда есть сознание легкого поражения». Ха-ха-ха!