Формула смерти

Поймав ее взгляд, Егор попытался увидеть этот свой приют ее глазами — глазами обеспеченной дамы, привыкшей к пятизвездочным отелям. Судя по сквозящему в ее взгляде растерянному презрению, наверно, думает о том, какое это нищенское, непрестижное жилье… Вот так же она будет смотреть и на Селин, голову можно давать на отсечение…

— И что, вот здесь ты и живешь? — с легкой издевкой спросила она наконец.

— А что? Очень симпатичный отель. Вино из крана течет, кухня отличная. Чуть ли не сам Генрих останавливался… Да и до автодрома недалеко, удобно.

— И кто тебе порекомендовал эту конюшню?

— Ну зачем так? Тут бассейн есть при отеле, и все такое… Порекомендовал Берцуллони, а что? Мне здесь нравится, честное слово.

— Ну и жлоб этот твой Берцуллони! Почему тебя не в самом городе поселили? Ты звезда! По крайней мере, для нашего автоспорта. Мы столько бабок вложили, чтобы все в это поверили, а ты позволяешь так себя унижать… Может, мне сразу вернуться назад да надрать ему задницу? Как я поняла из твоих слов, до гонок тебя пока не допустили? Почему? Он столько всего напел — ты и тест-пилот, и к тренировкам ты приступил, и в спарринге с ведущими мастерами катаешься… И вообще, он не ест, не пьет, а только и думает, как бы из тебя великого гонщика сделать… Я даже подумала, а не «голубой» ли он. Это что, все брехня, что ли, все эти похвалы?

— Практически да. К машине он меня подпустил, когда тянуть уже не было возможности. Но сколько времени потеряно! В команду включать явно не собирается — ни на одну квалификацию меня пока не заявлял…

Говоря это, он вдруг увидел хозяйку отеля, которая с любопытством разглядывала их через окно кухни.

— Ладно, пойдем, что ли, в дом, что мы в машине сидим? Там и договорим…

— Нет, придется с этим что-то делать, и немедленно! — Она вновь тряхнула волосами. — А я-то, дура, еще хотела журналюг с собой привезти. То-то бы они раструбили… Да еще этот отель твой задрипанный… Как будто мы на тебя денег жалеем… Не хватало еще Аркадию Яковлевичу, чтобы его имя стали трепать, пришив какое-нибудь скупердяйство… Дескать, мультимиллионер пожадничал… Ладно, давай веди в номер. Хочу все посмотреть сама. Где там у тебя, говоришь, вино течет…

Только бы ему повезло хоть немного и Селин не приехала! Господи, ну почему он с ней не условился о предварительном звонке! А самому при Олесе неудобно звонить. Ведь это черт знает что получится, если они встретятся.

— Ну что опять уши прижал? — хмыкнула она. — Веди показывай, как ты тут живешь.

Похоже, никакие его заклинания не помогли: он увидел стоявший во дворе «фольксваген» Селин, видимо, она уже ждала его, хозяйничала в апартаментах.

— Может, сначала тебя устроим, — предложил он, — а потом уж все остальное?

— Экие вы, мужики, смешные! — снова хмыкнула она. — Нашкодите — и в кусты. Давай-давай, веди к себе. И нечего крутить хвостом!

«Да что ты мне, в конце концов, мать, что ли? Законная жена? Опекунша?» — возмутился про себя Егор.

— Ну пошли.

Селин сидела у горящего камина, стол в номере был накрыт для ужина, все тут было красиво и торжественно.

— Наконец-то! — сказала она, едва дверь открылась. — Я тебя уже заждалась, шери! — И осеклась, увидев незнакомую женщину, которую Егор, как положено, пропускал впереди себя, стараясь в то же время оказаться в комнате одновременно с ней.

— Знакомься, Селин, это жена моего босса, Олеся Викторовна, — представил гостью Егор.

— Здравствуйте, мадам! — приветливо улыбнулась Селин.

Олеся Викторовна так бесцеремонно разглядывала француженку, словно та была и не девушка, а специально выставленный посреди номера манекен. Повисла было неловкая пауза, но Селин легко разрядила ее, хотя и прочла в глазах гостьи неприязнь, спросила у Егора:

— Мадам надолго? У вас дела? Я лучше приду в другой раз, шери?

— С чего ты взяла? — буркнул Егор. — Мы сейчас снимем мадам номер, и она пойдет к себе…

— Да? — с сомнением спросила прозорливая Селин. — По-моему, она смотрит на тебя как хозяйка… Знаешь, я, пожалуй, все же пойду, Жорж. Хорошо?

— Да-да! — одобрительно вклинилась Олеся Викторовна, не скрывая своего злорадного удовольствия. — Давай на выход, подруга! Гет аут, — грубо добавила она почему-то по-английски.

— Вообще-то я говорю и по-русски, мадам. — Теперь уже Селин окинула гостью насмешливым взглядом, поцеловала Егора, ласково провела рукой по его волосам и направилась к двери.

— Я тебя провожу! — Егор выскочил за нею, они спустились во дворик. — Извини, что так вышло! Она приехала совершенно неожиданно. Типа инспекторской проверки. К нам приехал ревизор. Я не мог тебя предупредить…

— Да ты не нервничай так, не волнуйся, — улыбалась Селин. — Я все понимаю: она хозяйка, это бизнес.

— Я люблю тебя!

Он обнял девушку, крепко прижал к себе.

За нескончаемо долгим поцелуем, кусая красивые губы, наблюдала из окна Олеся Викторовна.

Когда Егор вернулся в номер, ему показалось, что недобро сверкающие глаза Сомборской покраснели.

— Ну садись, «шерри», — ерничая, произнесла Олеся, бесцеремонно наливая себе вина из фирменного гостиничного кувшина. — Поговорим… — Она первая уселась за приготовленный для другой прибор. — Господи, я-то расстраивалась, когда узнала, что у тебя женщина: ах, француженка, ах, отобьет у меня мальчика. И что же я вижу? Какую-то пигалицу, какую-то уличную дешевку! — Как и предполагал Егор, она хамски издевалась. — Ты посмотри, кто она, и кто я! Разве можно нас сравнивать?!

— Кто тебе сообщил? — угрюмо спросил гонщик, так и не присев к столу.

— Кто надо, тот и сообщил, — отрезала она. — Я, между прочим, знаю о каждом твоем шаге. — Олеся привычно отвела за уши белые пряди, подняла бокал с вином, посмотрела через него на огонь в камине. — Господи, как только они такую дрянь хлещут, да еще и нахваливают… — Помолчала. Сказала, тяжело роняя слова: — Некрасиво это, Егор, кусать дающую руку… Ладно, попробуем забыть об этом… инциденте. Ты рад? Ты ведь, наверно, даже и не мечтал, чтобы тебе все это просто так сошло с рук, а?

— Я о тебе вообще не мечтал, — буркнул Егор. — Сошло, не сошло… Детский сад какой-то. О чем тут торговаться, если я ее люблю?

— Ну вот, сразу и «люблю»! — поддразнила она и вроде как пошутила: — Я ему всю молодость и красоту, а он мне тут изменяет…

— Молодость и красоту — это не мне, — не захотел поддержать шутку Егор.

— Ну да, конечно, — раздраженно сказала она, — я же сама тебе навязалась… А ты меня, старую кошелку, осчастливил.

И вдруг несколько злых слезинок поползло по ее щеке. Она отвернулась, чтобы Егор не видел этой ее слабости. Но Егор увидел и произнес как можно мягче:

— Послушай, Олеся! Я все сказал тебе еще там, в аэропорту, полгода тому назад.

— Пять месяцев, — поправила она.

— Не важно. Ничего между нами быть не может, ни-че-го! Я люблю другую женщину, ты принадлежишь другому мужчине.

— Я вот нажалуюсь этому другому мужчине, что ты здесь не делаешь ни хрена, — завизжала вдруг она, делаясь вдруг некрасивой, жалкой, стареющей женщиной. — Только за юбками волочишься! И он выпрет тебя из команды! Ты вернешься назад, босяк!

— Да и хрен с тобой, жалуйся! Неужели ты думаешь, что можно заставить любить себя угрозами, силой? А у меня не стоит на тебя, ясно? — озлясь, сорвался Егор.

— Ты… Ты пожалеешь! Я тебя вышвырну из команды! Ты и в Москве работу не найдешь, понял? Никакую! Тебя даже в таксисты не возьмут!

— Да выгоняй! А я женюсь и останусь здесь. И буду таксистом работать! Неужели ты думаешь, что можешь распоряжаться моей жизнью? Думаешь, все решают деньги? Ну и дура же ты…

Она не ответила, тяжело, глухо разрыдавшись. Егор расстроился. Он совсем не хотел обидеть ее. Он вообще никогда не обижал женщин. Но она, Олеся… Она будто и не женщина. Волчица, собственница…

А все равно жалко. Ведь было же, было время упоительнейшего счастья с ней… И вот так резко обрубилось.

Глава 13

ПЕРЕБУЛГАЧЕННЫЙ ДЕНЬ

Только дураки думают, будто быть миллиардером — дело исключительно приятное. Спору нет, оно и впрямь во многом приятное, но если сравнить все удовольствия, проистекающие от капитала, и всю мороку, связанную с тем, что этот капитал надо сначала нажить, а потом не пустить по ветру, да еще и приумножить, то, будучи объективным и по возможности независтливым, нетрудно увидеть, какая это обуза.

Аркадий Яковлевич Соболевский недовольно покосился на охранников, неотступно следовавших за ним, даже здесь, во дворе его огромного загородного дома, пусть и на приличной дистанции. Вот, к примеру, эти обормоты. Только что до ветру вместе с ним не ходят да в одной постели с ним не лежат, хотя случись что — толку от них никакого. Но в его положении без них никак нельзя — положение обязывает. Да он и привык, человек ко всему привыкает. Ходят, и пусть ходят — с ними все же как-то спокойнее, чем без них.

Он очень ценил свое время, а потому давно не бывал в магазинах, не сидел. за рулем автомобиля. Его мозг, мозг крупного финансиста и предпринимателя, круглосуточно — даже во сне — был занят одним: приумножением капитала, и грех было занимать его чем-то другим. Этим объяснялось и то обстоятельство, что он уже несколько лет жил в огромном загородном доме, где без дополнительной головной боли можно было разместить всю обслуживающую его ораву, да и для здоровья полезнее. Все-таки тишина, чистый воздух, ну и так далее.

Обычно в это время, рано утром перед завтраком, он совершал небольшую прогулку, сосредоточиваясь и обдумывая текущие дела созданной им империи. То есть, он думал о них всегда — ночью, днем, в туалете, в ванне, за едой, у телевизора, — и еще не было случая, чтобы какое-то происшествие, связанное с многосложным бизнесом Аркадия Яковлевича, застало его врасплох. Дефолты, кризисы, катаклизмы — ко всему этому он был готов постоянно, поскольку все возможные варианты развития событий были загодя просчитаны и спрогнозированы его высокотренированным умом математика. Итоги этой сложной работы, с которой не справился бы ни один компьютер, как раз и подводились вот здесь, на обихоженной дорожке, которую дизайнеры по просьбе Аркадия Яковлевича разбили среди специально оставленных на участке старых елей. За этой дорожкой, выложенной плитняком, тоже ухаживал специальный человек — следил, особенно зимой, чтобы она была расчищена, чтобы исправно горели освещающие ее на всем протяжении изящные испанские фонарики.

Именно здесь, на этой дорожке, счетная машинка, непрестанно щелкавшая у олигарха в голове, работала наиболее эффективно и неизменно выручала его, хотя порой и доставляла массу неудобств, утомляя своей неутомимостью. Впрочем, в душе он гордился этим своим даром, который и сделал его богатым. А если все и дальше пойдет так, как он планирует, эта «машинка» сделает его не только богатым, но и всесильным — планы олигарха простирались много дальше простого наращивания банковского счета. В перспективе Аркадий Яковлевич видел себя на политическом Олимпе — не просто магнатом, но еще и выдающимся деятелем этой несчастной страны (так обычно называл он про себя Россию, хотя именно России обязан был всем — и своим математическим образованием, и богатством, и политическим весом)…

Однако как раз сегодня он не мог думать о делах, как ни старался, и виной всему была Олеся, его Лялька.

Она позвонила ему в четыре часа утра! Что само по себе неслыханно. Была пьяна! Это ей, свято берегущей свое здоровье и красоту, также совершенно несвойственно.

То хохотала, то плакала! Несла какую-то чушь, из которой он понял лишь одно: она во Франции.

— Что ты там делаешь? — окончательно проснувшись, прохрипел он в трубку.

— Я… С инс-п-к-т-рской проверкой, я ж тебе уже час толкую! Здесь полный бардак! Я разрываю контракт с этим… Берлуцкони..

— С Берцуллони? — не поверил услышанному олигарх.

— Да! Он подлец! — Она неожиданно разрыдалась. — Он плохо готовит Калашникова-а-а…

— Леля! Немедленно прекрати истерику и ложись спать! Ты пьяна! И не смей без меня ничего предпринимать, слышишь? Ты не, имеешь права! Это наш совместный бизнес!

— О Арканчик! Как я несчастна! Ты не представляешь! Разве тебе понять? У тебя вместо сердца калькулятор! Я устрою ему скандал, этому макароннику! Я забираю Калашникова в Москву!

— Леля! Не смей!

— А я хочу!

— Я сейчас же отправлю самолет и заберу тебя оттуда, слышишь?

— Нет, Арканчик, не надо… Я… Я буду паинькой… — И она опять зарыдала.

— Ложись спать! Я позвоню тебе в десять.

Короче, Лялька своим звонком ухитрилась перебулгачить ему весь предстоящий день.

Он давно подозревал, что она неравнодушна к этому самому Калашникову и даже, кажется… Нет, он не будет сейчас об этом думать, а уж до разговора с Лялькой на эту тему точно не опустится…

Но вмешаться все же должен. Не говоря о том, что все эти любовные шашни были сейчас совсем некстати, Лялька приняла совершенно неправильное решение: вместо того чтобы заставить французов выполнять условия договора, она собирается расторгнуть его. И что это даст? Только то, что у них не будет гонщика, да еще за это придется заплатить французам приличные деньги за неустойку, заложенную в контракте. Можно ли назвать такое решение рациональным? Хотя о какой рациональности может идти речь, если еще вчера утром у Ляльки и мыслей не было о том, чтобы оказаться во Франции!

Формально подготовка команды русских гонщиков, Калашников, его стажировка — все это было Лялькиным делом, ее забавой, но именно забавой! Не думает же она, что он позволит ей действовать вопреки его замыслам. Хорошо еще, хоть догадалась позвонить, дурища…

Это ж надо было ей так угадать! У него именно на сегодня запланирована, например, крайне щекотливая встреча с членом московского правительства, ведающим иностранными инвестициями, и встреча эта как раз насчет иностранных вложений в трассу «Формулы», стройки, в которой он, Соболевский, при всех своих миллионах, кровно заинтересован.

Ведь если Лялька порвет контракт с французами, это скандал на всю Европу, это ненужный шум, это лишний козырь врагам и конкурентам, подтверждение того, что он, Соболевский, не имеет никакого права фактически единолично осваивать такое ответственное дело, как стройка для «Формулы». И ведь всего-то, поди, захотела перетащить своего мальчишку в Москву, чтобы был поближе…

А может, и правда — приехала дуриком да увидела что-то такое, что разозлило ее, вывело из себя… Уж кто-кто, а он знал, как это у нее бывает.

Ровно в десять он связался с ней по спутниковому телефону. Она к этому времени протрезвела, но намерение свое о разрыве контракта с итальянцем подтвердила.

— Ни в коем случае! — сквозь зубы сказал он Олесе. — Ни в коем случае не трогай сейчас ни Берцуллони, ни Калашникова, ты поняла?

— Но ты же сам говорил, что я хозяйка, что это мой бизнес!

— Это и есть твой бизнес, только не забывай, что кроме этого мы с тобой еще и партнеры. С этим, надеюсь, ты не станешь спорить?

Она молчала, обиженно сопела в трубку.

— Партнеры или нет? — настойчиво переспросил Аркадий Яковлевич.

— Ну партнеры, — нехотя выдавила она, тяжело вздохнув, и он представил ее красивое лицо с падающей на щеку прядью белых волос.

— А раз партнеры, мы должны ответственные решения принимать вместе, понимаешь? Вот я тебя и прошу как партнер партнера… партнершу: Леля, умница моя, не трогай пока ни Берцуллони, ни Калашникова! Поняла? Ты слышишь меня?

— Но если я хочу! — не сдавалась она.

— А я хочу, чтобы по-умному! Говорю же тебе: не трогай пока ни того, ни другого. Пусть работают. Это приказ! — не выдержав, сорвался Аркадий Яковлевич.

— С какой это стати ты начал мне приказывать? Ведь это мое дело, сам все время это твердишь! Так или нет? Или я имею свой бизнес только на словах? Так нечего было дарить то, что все равно считаешь своим… — Ее понесло.

Соболевский так и представил ее дерзко вздернутый сейчас нос, ее горящие яростью глаза.

— Хорошо, — чуть мягче сказал он. — Я прошу тебя… Как партнер партнера… И вообще, очень бы хотелось узнать, какого черта ты так внезапно оказалась во Франции, да еще не предупредив меня? — перевел он стрелки.

В трубке повисла секундная тишина, затем уже спокойный, миролюбивый голос произнес:

— Просто захотелось проветриться, вот и все. Неужели тебе денег жалко? Для меня, для своей птички?..

— Так уж и просто?

— Уж не подозреваешь ли ты меня в чем-нибудь? — холодно осведомилась она.

Сейчас швырнет трубку и наворотит там дел, уж он ее знает! Нет, так разговор прекращать нельзя!

— Давай еще разок все проговорим. Не хочу, знаешь ли, никаких от тебя сюрпризов. Ты действительно считаешь, что нам надо с Берцуллони расплеваться?

— Да, я так считаю, — сухо и непреклонно сказала она и добавила, не забыла: — И считаю, что Калашникова надо отозвать в Москву.

«Нуда, это-то, конечно, тебя больше всего и волнует! — утвердился Аркадий Яковлевич. — Ну ничего, мы тебя все равно переиграем, деточка».

— Хорошо, — сказал он, поворачивая разговор нужным ему образом. — Увози своего Шумахера, если по-другому напугать Берцуллони не можешь. — Пусть считает, что это она придумала: забрать Калашникова не для чего-нибудь, а именно для того, чтобы надавить на французов. — Но в таком случае у меня к тебе и соответствующее задание: обставь все так, чтобы напугать итальяшку как следует. Поняла? Но только как следует, чтобы он в штаны наложил. Как, постараешься?