Скажи, что ты жива…
«Прав Ты, о Господи, трижды прав…»
Прав Ты, о Господи, трижды прав в этом обвале бед, но разреши обратиться в прах — сил моих больше нет. Прав Ты, и кара Твоя проста: в белый смертельный сплав слиты время лёгких растрат и время тяжких расплат. Трижды прав Ты, но в муке дня, который там, впереди, Господи, убивая меня, любимую пощади! 1976 Пруд. Зима
В глубоком чёрном льду ветвистые расколы прозрачно-известковы, и я по ним иду. А было — шли вдвоём, ещё живые оба, и завитком сугроба кончался водоём. 2003 «Скорлупка бигуди…»
Скорлупка бигуди. Пылятся кружева. Послушай, разбуди, скажи, что ты жива. Такой подробный бред — до складочки по шву. И пачка сигарет лежит — как наяву. 1996 «Вот и осень с позолотцей…»
Вот и осень с позолотцей. Всюду тонкий запах тленья. Крашу крестик, правлю тризну, разговариваю с твердью. Самому ещё придётся отвечать за преступленье, именуемое жизнью и караемое смертью. 2002 «Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь!»
Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь! В беспощадные ночи, когда подбиваешь итоги, вновь приходит на помощь весёлая сильная плоть, и убийца по имени совесть уходит с дороги. Но когда твою плоть на глазах твоих скормят земле и шагнёт к тебе совесть с застывшей усмешкой безумца, ты ещё затоскуешь, дружок, о кипящей смоле, раскалённых щипцах и зазубренных тяжких трезубцах. 1995 «Над рекой, над кручей яра…»
Над рекой, над кручей яра, начиная клокотать, шла гроза — как Божья кара или Божья благодать. Полыхая белокрыло, шла по сутолоке вод — и уже не важно было: воскресит или убьёт. 2003 «Вот и кончен поединок…»
Вот и кончен поединок. Навсегда. Впереди ещё какие-то года, слёзы пьяные да карканье ворон. На зубах скрипит песчинка с похорон. 1996 Теперь уже недолго…
«Будут ли тому причиной войны…»
Будут ли тому причиной войны или наступленье тяжких льдов — мы уйдём. Земля вздохнет спокойно, распрямляя шрамы городов. Разве это не издёвка злая: пробуя на ноготь остриё, взрывами и плугами терзая, люди звали матушкой её! Из окна — запруженная Волга. Берега в строительной пыли. Ждёт Земля. Теперь уже недолго. Мы уходим. Мы почти ушли. 1978 «Мне снятся сны, где всё — как наяву…»
Мне снятся сны, где всё — как наяву: иду проспектом, что-то покупаю. На кой я чёрт, скажите, засыпаю — и снова, получается, живу? Я эту явь когда-нибудь взорву, но не за то, что тесно в ней и тошно, и даже не за подлость, а за то, что мне снятся сны, где всё — как наяву! 1997 «Когда ты предаёшься хлопотам…»
Когда ты предаёшься хлопотам в толпе таких же человечин, внутри нашёптывает кто-то там: «Ты, парень, случаем, не вечен? Со страхом или с умилением, но пережил ты, спору нету, любовь, Отечество, миллениум… Осталось пережить планету». 2003 «Забавно сознавать, но Робинзон-то…»
Забавно сознавать, но Робинзон-то — в тебе. Не на рисунке. Не в строке. Куда ни глянь, враньё до горизонта, и ты один на малом островке. Что остаётся? Верить в милость Божью, когда волна пугающе близка, да подбирать обкатанные ложью обломки истин с белого песка. 1998 «Ужасен русский Бог…»
Ужасен русский Бог. Услужлив русский бес. Один — молчит, другой — не умолкает, словами сыплет, локотком толкает — по долгу службы, что ли, отвлекает от грозного молчания небес? 2004 «Ничего мы не обрящем…»
Ничего мы не обрящем — только темечко расплющим, пребывая в настоящем и мечтая о грядущем. Не дури, едрёна вошь! Рок тебя не проворонит. Здесь ты все-таки живёшь, а в грядущем — похоронят. 2002 «Когда возвратишься в пустую…»
Когда возвратишься в пустую бетонную гулкую клеть, где лампа горит вхолостую и где предстоит околеть, ты лепет воды в туалете прими за журчанье ручья — и нет уже каменной клети, и вновь боевая ничья! 2002 Белая усадьба
«Неба серое болотце…»
Неба серое болотце. Влажная стена. У балкона чайка бьётся, будто простыня. Бедолага, шаромыга[14], марлевый испод. Это утро. Это Рига. Это Новый год. 1995 Белая усадьба
Людмиле Козинец
Ох, упрям! Сижу в кабаке. Сыт и пьян, и нос в табаке. То ли песня вдалеке, то ли где-то свадьба… Штоф вина на столе пустом у окна, а в окошке том — над господским над прудом белая усадьба. Сыр да бор да негромкий сказ, мол, недобр у барыни глаз — привораживает враз, хуже не сказать бы… Черти пьяные, вы о ком? Я-то с барыней не знаком! Ну а сам взгляну тайком в сторону усадьбы. Что ж, колдунья, твоя взяла! Грош кладу я на край стола. Углядела, повела… Век тебя не знать бы! Волшебством ты и впрямь сильна: я в шестом кабаке спьяна́, а в окошке вновь она — белая усадьба… 1992 «Я к тебе уже не приду…»
Я к тебе уже не приду. Никогда тебе не спою. Оставайся в своём раю — я останусь в своём аду. Иногда лишь приснится сон: позолота старинных книг, за окошком — прибоя стон и раскинувший крылья бриг. Я бы мог за тобой пойти в чёрный ад под вороний грай. Только в рай не могу, прости, потому что не верю в рай. Наша жизнь — как прокля́тый круг из предательств и суеты. Иногда лишь приснится вдруг всё, о чём говорила ты. Выбирай тут, не выбирай — не раздвинутся створки врат. Да и рай твой — лишь с виду рай, а присмотришься — тот же ад. Я к тебе уже не приду. Не бывать нам с тобой вдвоём. Я останусь в своём аду. Оставайся и ты в своём. Иногда лишь приснится сон… 1993 «Как ты там, за рубежом…»
Далии Трускиновской
Как ты там, за рубежом, у стеклянных побережий, где февральский ветер свежий так и лезет на рожон… Та ли прежняя зима в городках, где даже тюрьмы до того миниатюрны, что уж лучше Колыма… Ты в моём проходишь сне мостовой черногранитной за новёхонькой границей в новорожденной стране. Взять нагрянуть невпопад в город вычурный и тесный под готически отвесный прибалтийский снегопад. Ты откинешь капюшон, на меня с улыбкой глядя. Растолкуй мне, бога ради: кто из нас за рубежом? 1994 «Так неистово светла…»
Далии Трускиновской
Так неистово светла грань весеннего стекла, что хотел бы жизнь растратить — да растрачена дотла! Четвертованная грусть. Четвертованная Русь. Я к тебе через границу и ползком не проберусь. Кружевные берега да непрочные снега — всё как есть перечеркнула полосатая слега[15]. Вот и водка налита, да какая-то не та: вроде пробую напиться — не выходит ни черта. Колобродит у окна одичалая весна. Впору гибнуть за Отчизну, хоть и бывшая она… 1993 «Счастье, выглянув едва…»
Счастье, выглянув едва, обернулось пьяным бредом. То ли предали слова, то ли я кого-то предал. Цве́та крови и чернил грязь и ржавчина в горниле. То ль кого похоронил, то ль меня похоронили. Безнадёжное «зеро». Где же адская бумага, петушиное перо, опереточная шпага? Год любви любой ценой — вот и всё, о чём просил бы. Как ты выдуман, Хромой, беспощадно и красиво! 1980 Найдёныш
«Точно не твою судьбу, но чью-то…»
Точно не твою судьбу, но чью-то одарил Господь, попутал бес. Краткое, свершившееся чудо. Больше не предвидится чудес. Говори что надо и не надо, только о случившемся молчи. В чёрном кофе кубик рафинада — белый домик раствори в ночи. 1997 «Пересыпан городок…»
Пересыпан городок снегом, будто нафталином. Утро зимнее, пошли нам лучезарный колобок. После вьюжных веретён пусть мигнёт румяным веком, по заоблачным сусекам добрым Боженькой метён. 2003 Иней
Идите к чёрту, господа, прямыми стройными рядами — и возраст вашими годами не измеряйте никогда! Нам, слава богу, не до вас, когда мы, рук не разнимая, глазеем на январский вяз, а он цветёт, как вишня в мае. 2002 «И постигаешь в размышленьи праздном…»
И постигаешь в размышленьи праздном, что чувство, полыхнувшее из тьмы, сравнимо лишь со старческим маразмом, когда и впрямь становимся детьми. Прилично ли, скажите, в наши годы по скверу, взявшись за руки, брести, где скалят зубы взрослые уроды, которым часто нет и двадцати? 2008 «Нет, никогда уж нам не стать…»
Нет, никогда уж нам не стать ни патриархом, ни матроной: пропустишь миг определённый — и возраста не наверстать. Нужна особенная стать, авторитет, по крайней мере, учить на собственном примере, как можно этакими стать. 2004 «Ещё жива отзывчивая плоть…»
Ещё жива отзывчивая плоть. Ещё чудит, петляет колея. Поистине всемилостив Господь, когда щадит такую тварь, как я. Самовлюблённый жадный упырёк, что я творил! И что я говорил! А Он меня не только уберёг — Он мне с тобою встречу подарил. 1997 Фарфоровая речь
«Моя пятидесятая весна…»
Моя пятидесятая весна перебирает ивовые плети, как будто на пятидесятилетье неладное задумала она: «Вот эта розга, — пробует, — длинна, та — коротка, а тоненькие эти и вовсе не откликнутся в поэте… Когда бы в молодые времена!» 2000 «Метафора — намёк…»
Метафора — намёк на то, что всё похоже: и ветреный денёк, и рваная рогожа, и рожей за пенёк задевший друг Серёжа везде одно и то же, а нам и невдомёк. 2009 «Человек интересен, когда ему нечего делать…»
Человек интересен, когда ему нечего делать, а иначе он скучен и прост, как деталь агрегата: вычитает из ста восемнадцати семьдесят девять, отправляется спать поздновато, встаёт рановато, исправляет косилку, поскольку грядёт косовица[16], сочиняет статью о полезных сортах маринада. И кончается жизнь. И не то чтобы там удавиться, а подумать-то некогда: «На фиг мне всё это надо?» 2010 «Согласно индийским гультяям…»
Согласно индийским гультяям[17], любое деяние — зло. А я уродился лентяем — и, стало быть, мне повезло. И, стало быть, спрошенный небом, скажу, незапятнанно бел: «Не брал. Не участвовал. Не был. Нескладные песенки пел». 2003 Фон
Не давать им пряников! Отхлестать орешником! Из-за этих праведников я считаюсь грешником! Повстречаешь — тресни-ка в лоб зелейной скляницей! Из-за этих трезвенников я считаюсь пьяницей! Стих утоплен в вермутах. Стро́ки — нищета и сушь. Из-за этих лермонтовых я и не считаюсь уж! 1995 «Звуки пошли не те…»
Звуки пошли не те — глу́хи, невнятны, ту́пы. Яблоки в темноте падают — словно трупы. Вот и сижу в саду, внемля недобрым звукам. Скоро ведь упаду с тем же коротким стуком. 2003 Взбаламученный сонет
Н. Л.
Проспект — и ни единого мента, хотя обычно по менту на рыло. Остолбенел. Накрыла немота. Потом надежда робкая накрыла. Неужто впрямь? Неужто белокрыло взбурлило небо, и легла, крута, архангела разящая пята? Слабо́ легавым против Гавриила. Его пята — надгробная плита. А ты мне что намедни говорила? Мол, не молись, не выйдет ни черта… Ты погляди, какая лепота! И улица лежит, не пронята ни трелию, ни топотом мента. 1997 Складуха
Хуже злого костоеда[18] зарубежный Кастанеда, и мосол, как кастаньета, жалко щёлкает в коленке, и черновики нетленки между томом Короленки и записочкой от Ленки затаились в аккурате в том бумажном зиккурате, что воздвигся у кровати, угрожая покарати мощным оползнем культуры — житием Бонавентуры, редкой книжицей «Уйгуры» и запиской этой дуры: дескать, где мой Кастанеда?.. 1996 «Достаётся нынче правдам…»
Достаётся нынче правдам — травят как хотят! Я сижу любуюсь прайдом рыженьких котят. Что мне правды! Что мне травли! Помыслы просты, как мелькающие в травке рыжие хвосты. 2003 «Тает жизнь в осеннем шелесте…»
Тает жизнь в осеннем шелесте, усыхает, как лоза. У меня вставные челюсти и безумные глаза. Скальте, скальте зубы юные! Нет бы скальда поберечь за глаза его безумные и фарфоровую речь! 2001 «Заклубились беды вороньём…»
Заклубились беды вороньём. Да и ладно! Съеду я куда-нибудь в район Таиланда. Там, в густом тропическом саду, с загибона я, пожалуй, как-нибудь сойду за гиббона. 2003 «Век растрачен…»
Век растрачен. Родина украдена. В жёлтой прессе — перечень разборок. Общество — бессмысленная гадина — давит тех, кто мил тебе и дорог. Поселить бы их в отдельной рощице где-нибудь в районе Балашова… И возникнет маленькое общество — точное подобие большого. 2003 «Не поймёшь, что с тобою сталось?»
Не поймёшь, что с тобою сталось? Вынь аптечку. Прими фестал. Это старость, а не усталость — не настолько уж ты устал. Вот и принял. Теперь постой-ка, вновь живым себя ощути. Хорошо бы устать настолько, чтобы сам захотел уйти. 2009 «Не говори, что счастье мнимо…»
Не говори, что счастье мнимо, сиди и пей себе коньяк за то, что жизнь проходит мимо, как невнимательный маньяк. 2003 После обыска
