— Хм, — задумчиво посмотрел он на Ариадну. — Нет, никто не вставал. С одиннадцати до трех мы даже ни разу не взглянули на часы.

— А кто-нибудь входил в оранжерею?

— Нет, я никого не видел…

— Как же, — перебила его «Царица египетская». — Вы, Федор, с Лизой входили. Или мне показалось?

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался батюшка.

— Мне хотелось уточнить время гибели Эммы Францевны. Доктор по секрету сказал мне, что ему удалось установить лишь примерный отрезок времени — от одиннадцати до двух часов ночи, так как она ничего не ела за ужином.

К нам подошла одна из женщин, кажется, владелица приютов, и принялась бурно изливать соболезнования. Мы с Федором отошли в сторону, чтобы случайно не попасть в амплитуду ее эмоциональной жестикуляции.

— Что тебя смущает?

— Меня смущает звон посуды в час ночи, который слышал Галицкий. А теперь еще и подозрительный лязг.

— Интересно, почему отец Митрофаний не заметил, что мы входили в оранжерею?

— Женщины вообще более надежные свидетели, чем мужчины. Думаю, это результат естественного отбора еще с доисторических времен. Недостаток физической силы компенсировался наблюдательностью. Представительницам слабого пола приходилось на основе незначительных примет определять уровень безопасности.

— Странно, а почему не видно Галицкого?

— Он вчера сбежал. Так и не дошел до светелки, а прямиком подался в леса. И, к сожалению, не оставил письменного отчета о своей филерской деятельности. Ну, да, найти его, при желании, будет не трудно.

Тут Глаша и ее помощница из деревенских жительниц внесли подносы с десертом и выставили коньяк и ликеры. Поминки вошли в новую фазу, уже не такую печальную. Голоса зазвучали громче, кое-кто рассказывал анекдоты, а некоторые, воспользовавшись неформальностью момента, решали деловые вопросы в оперативном порядке. Как представители со стороны родственников и друзей мы старательно опекали гостей. Думаю, Эмма Францевна приемом осталась бы довольна. Участники поминок разъехались уже к ночи. Глаша с помощницей убирали посуду в парадной столовой. А мы — Аркадий Борисович, Влад, отец Митрофаний, Ариадна, Федор и я — расположились в зимнем саду. Стол был сдвинут в сторону, плетеные кресла живописным кружком стояли недалеко от искусственного водопада. Китайские фонарики подсвечивали карликовые пальмы и апельсиновые деревья. Ариадна выглядела уставшей. Отец Митрофаний, по-моему, немного перебрал, его движения были несколько порывисты. Влад и Аркадий Борисович о чем-то негромко разговаривали возле водопада. Федор кормил меня клубникой из хрустальной вазы и, кажется, совсем забыл, по какому поводу мы здесь собрались, во всяком случае, он шептал мне на ухо милые глупости, от которых я краснела и прятала глаза. В оранжерею вошла Глаша. Она держала в руках большой поднос с заварным чайником, кофейником, молочником, чашками и блюдом с пирожными.

— О, Боже, — вздохнула Ариадна. — От моей талии останется одно воспоминание.

— Глаша, Вы сегодня и не присели ни разу. Зовите дядю Осипа из кухни, помянем Эмму Францевну все вместе по русскому обычаю, — предложил Аркадий Борисович.

Глаша благодарно улыбнулась доктору и похромала из комнаты. Мы сидели в молчании, осознав, что это наш последний вечер в Трофимовке. Скорее всего, мы больше никогда не встретимся в суете повседневной столичной жизни. Дни, проведенные в имении, канут в прошлое, оставив привкус неразгаданной тайны. Дядя Осип вплыл в зимний сад, так и не сняв белый фартук и поварской колпак. За ним семенила домоправительница с подносом в руках, на котором стояли рюмки и бутылки коньяка, красного вина и португальского портвейна.

— Вот ироды, — ворчала она. — Всю водку вылакали, а ведь десять ящиков было. Придется коньяком поминать.

Мужчины благоговейно наполнили пузатые рюмки коньяком сорокалетней выдержки. Глаша подумала и разрешила себе налить до краев высокий стакан портвейном. Мы с Ариадной переглянулись и попросили красного вина в чисто символической дозе.

— Ну-с, — вздохнул Аркадий Борисович. — За помин души рабы Божей, необыкновенной женщины, незаурядной личности и яркой представительницы вечной тайны мироздания. Пусть земля ей будет пухом…

Доктор заблестел глазами, глотнул из рюмки и закашлялся.

— Надо будет памятник поставить, — задумчиво сказала Ариадна. — У меня есть знакомый скульптор. Думаю, черный мрамор ей бы понравился.

— Боже мой, Боже мой! — совсем закручинился Аркадий Борисович. Подумать только, мы больше не будем собираться в этом гостеприимном доме и раскладывать пасьянсы. Ах, какая несправедливость… Ну, почему она пошла по этой лестнице? Какая сила толкнула ее на этот роковой шаг по ступенькам?

— Действительно, интересно, куда Эмма Францевна направлялась ночью по боковой лестнице? — облек Влад в словесную форму всеобщее смутное недоумение.

— Какая нам разница! — воскликнул отец Митрофаний, широко взмахнув рюмкой. — Душа ее, я уверен, уже беседует с ангелами в садах Эдема. Редкостной доброты и кротости нрава была женщина. Не будем же копаться в причинах и следствиях, а положимся на десницу Божию.

— Ах, вот Вы как заговорили, святой отец, — хихикнула Глаша. — А помнится, когда Эмма Францевна отказала Вам в продаже землицы за еловым лесом, Вы совсем не церковные выражения употребляли.

Мы с удивлением посмотрели на домоправительницу. Стакан с портвейном был почти пуст, ее сморщенные щечки налились румянцем, а глаза озорно поблескивали из-под платочка.

— Что же Вы, батюшка, теперь в святость ударились, али тогда Ваш кровный интерес был затронут? Чем Вам так еловый лес приглянулся? Говорят, где-то в наших краях Ванька-Удалец клад закопал. Неужто, Вы его обнаружили?

Мы разом повернули головы в сторону отца Митрофания. Батюшка сидел в кресле, бессильно откинувшись на спинку, с приоткрытым ртом.

— Откуда знаешь? — просипел он. Потом грозно восстал из кресла, повернулся в мою сторону, указал перстом и загромыхал: — Ты выследила и разболтала? Говори, Диавол в юбке, почто меня в искушение вводила?! Я чуть не впал в смертный грех в храме и не порешил тебя, прислужница Сатаны!

Федор тоже вскочил, набычив шею и сжав кулаки. Ариадна ухватила отца Митрофания за плечи. Все что-то загомонили, размахивая руками, а я съежилась за спиной Федора.

— Что, клад, действительно, существует? — раздался насмешливый голос Влада.

Все застыли, разом умолкнув. Ариадна крепко держала батюшку, с мольбой заглядывая ему в лицо. Тот все еще играл желваками, но уже не порывался наброситься на «Диавола в юбке». Федор сжимал меня в объятиях и тяжело дышал.

— Да, клад существует, — ответил Владу дядя Осип. — Это уже секрет полишинеля, отец Митрофаний. Зря Вы на Лизу напустились. Паренек немой ко мне приходил столоваться и золотыми самородками расплачивался. Вам он, наверное, тоже их дарил, не ведая, что это такое? Это я Лизе показал самородки и рассказал, что видел Вас с Божьим человеком у реки.

Святой отец рухнул обратно в кресло и совсем растекся по спинке и подлокотникам. Ариадна держала его за руку, как тяжело больного.

— Ах, сколько сил потрачено впустую, — простонал он. — Сколько интриг, ухищрений, лжи. Господи! Грешен я, грешен… Гордыня взыграла… Я хотел доказать оппонентам, что монах Авель был вовсе не юродствующим отшельником, а великой личностью, которому были доступны божественные откровения. Я хотел убедиться сам, что видения его — не бред, а реальность, и присовокупить для вящей убедительности этот клад. Сведения о нем есть в письме Авеля к настоятелю Евлампиевского монастыря: «Аще было мне знамение: злата немерено сокрыто во тьме сырой, а отрыть клад надобно при яркой луне. Вы, преподобный, сию захоронку возле села Трофимовка поищите, а как найдете, так на богоугодное дело пустите — храм Вознесения на том месте возвести укажите». Господи, прости меня, грешного…

Голос его все тускнел, пока не перешел в еле слышный шепот. Казалось, он совершенно обессилил и впал в прострацию, модные очки съехали на самый кончик носа. Ариадна стояла рядом, гладила его ладонь и кусала губы, еле сдерживая слезы.

— Не расстраивайтесь, отец Митрофаний, — Аркадий Борисович взял батюшку за другую руку и проверил пульс. — Все пройдет. Перемелется, мука будет.

Не слышен бег воды в реке, крутятся лопасти колеса, вращаются жернова мельницы, перетирают зерна в муку, память в забвение. Тайны скользят по поверхности насыщенного раствора слез. Свинцовая жидкость смыкается над головой. Мерзкие чудовища покидают свои норы. Ненасытные раки пожирают плоть, обглоданные кости тихо опускаются на дно и тонут в иле. Кости… Бульонки… Геркулес с мясным бульоном… Собачьи консервы, на худой конец… Ну, когда же меня накормят?!

Глава 18

— Ха! — воскликнул Влад. — Уже интересно. Нельзя ли поподробней про клад?

— Куда уж подробней, — буркнул дядя Осип. — Отец Митрофаний прибыл в наши края и привез свою артель для восстановления церкви. Рабочие уехали, примерно, месяц назад, а святой отец, я так понимаю, принялся прочесывать лес по квадратам. Женщина из Трофимовки, которая помогает Глаше по хозяйству, говорила, что он все время в лесу пропадает. Видимо, в этих странствиях он и обнаружил приют Убогого человека и поручил ему искать захоронку. Паренек этот производит жуткое впечатление огромным телом и несоразмерно маленькой головой, да и лицом страшен, вылитый Йети. Однако, существо безобидное. Он немой, но слух имеет. А на днях Божий человек принес мне пять золотых самородков. То есть, клад он нашел… Я правильно говорю, отец Митрофаний?

— Да, все так и было, — покивал батюшка.

Он уже пришел в себя. Ариадна отпаивала его крепким чаем.

— Ага, так в чем же дело? Давайте сходим в гости к Йети и узнаем, где он золото добывает, — потер Влад руки.

— Он живет возле омута в шалаше, но золота там нет, — остудил его пыл Федор.

— А Вы, простите, откуда знаете? — удивился Аркадий Борисович. — Вы тоже кладоискательством занимаетесь или как?

— Мы с Лизой ходили на поиски Гоши, когда тот пропал, и случайно наткнулись на место жительства Снежного человека.

— Постойте… Снежный человек живет возле омута… Значит, Лиза, ты сказала мне правду, — Влад засновал между креслами и кадками с розовыми кустами. — Ты говорила еще об утопшем Мустафе и о скелетах, вываливающихся из шкафов. А я тебе не поверил, думал, бред обиженной барышни. Что за истории с Мустафой и скелетами? Кто-нибудь может рассказать?

— Мустафа-татарин у Эммы Францевны конюхом работал, — пояснил дядя Осип. — И поработал-то всего ничего, и пропал. Его шапку и ватник за мостом нашли. Мы с отцом Митрофанием баграми в том месте шарили, но тела не обнаружили. Загадочная история… А про скелеты в шкафу я ничего не знаю.

— Скелет из тайника в ореховом шкафу, который стоит в малой гостиной, я обнаружила. Он на меня упал, — сказала я голосом Красной Шапочки. — Батюшке срочно понадобился граммофон, и мы с Глашей спрятали останки под кровать в спальне Эммы Францевны. Все обернулись в сторону Глаши. Она дремала в кресле, прижав к груди пустой стакан. — Глаша, — тронул ее за плечо Аркадий Борисович. — Что Вам известно о скелете из орехового шкафа? Домоправительница подслеповато похлопала глазами и поерзала в кресле. — Не знаю я ничего. Мое дело маленькое, что сказали, то и делаю. — А что Эмма Францевна говорила про скелет? — Она попросила от него избавиться, чтобы не впутывать сюда милицию и общественность. Страдалец еще с незапамятных времен в тайнике шифоньера стоял, весь истлел. Мы к этому касательства не имеем. Барыня велела Галицкому закопать его где-нибудь. Он и закопал, а я ничего не знаю и не ведаю, — она поудобнее устроилась в кресле и прикрыла глаза.

— А где Галицкий? — удивился дядя Осип. — Я его уже который день не вижу, и на похоронах его не было.

Ему никто не ответил.

— Глаша, подождите не засыпайте, — сказал Федор. — Вы знаете, где Галицкий закопал скелет?

— Кажется, в ореховой роще, за полянкой с незабудками.

— А кто его выкопал и куда дел?

— Да-к, кто ж выкопал?! Божий человек, больше некому. Он там хозяин. Он его, скорей всего, к себе в омут пристроил, чтоб под рукой был… — и она засопела, нахохлившись, как воробей.

— Что-то мне не хочется в гости к этому Божьему человеку, передернулась Ариадна. — Вдруг надумает и нас в омут пристроить, чтоб под рукой были.

— От золота одни неприятности, желтый дьявол. Тьфу! — сплюнул дядя Осип. — Надеюсь, мы никогда не узнаем, где тот клад лежит. — Дядя Осип, Вы рассказали Эмме Францевне о самородках? — осмелилась спросить я. — Нет, деточка, не успел. — Я подумала, может быть, Эмма Францевна узнала про клад и хотела уточнить что-то. Вот и спускалась по боковой лестнице в направлении Вашей комнаты. — Что ж теперь гадать… — А вот, интересно, как по нашему новому законодательству, кому принадлежит клад, найденный на приватизированной земле? Кто-нибудь в курсе? — спросил Влад, и перебил сам себя: — И вообще, что будет с имением? Кому отойдет наследство? — Да, что ж тут гадать, — опять хихикнула, проснувшись, Глаша. Известно кому… Елизавете Петровне… А Вы, Федор Федорович, не промах, богатую невесту отхватили. Все повернули головы в мою сторону. Я забилась Федору под руку и приготовилась заплакать. — Откуда Вы знаете, Глаша? — спросил мой защитник. — В завещании все точно указано. Мы с Осипом самолично его подписали, аккурат в ту самую ночь, когда Эмма Францевна преставилась. — В котором часу вы его подписали? — взволновался Федор. — Ну, мы после кофия прибрали все. Гости сели играть в карты. А Эмма Францевна к себе направилась. Тут она мне и велела с Осипом подойти минут через тридцать. Мы в малую гостиную пришли, было самое начало двенадцатого. Барыня нам бумагу показала, все подписи и поставили. Эмма Францевна в конверт запечатала и Осипу на хранение отдала. Мы разом посмотрели на дядю Осипа. Тот кивнул в знак согласия. — Ну, что ж, пожалуй, самое время огласить завещание, — предложил Аркадий Борисович.

Все, кроме меня, выразили одобрение.

Дядя Осип очень быстро вернулся с белым конвертом, запечатанным сургучом. Аркадий Борисович прочистил горло и зачитал документ.

Завещание Эммы Францевны претерпело некоторые изменения с тех пор, как я его видела. Уточнялось, что Елизавете Петровне Климовой отходило имение в Трофимовке вместе со всей обстановкой. Также прибавились имена еще трех наследников: внучатая племянница Полина Александровна Завьяловская получала на память наборную шкатулку для рукоделия, Владу бабушка завещала компьютер, а Федору — лошадь, которая до сих пор обитала в конюшнях Аркадия Борисовича.

Ариадна, услышав, что ей Эмма Францевна оставила коллекцию фермуаров, разрыдалась. Отец Митрофаний трогательно отпаивал ее крепким чаем. Влад хохотал, как сумасшедший, а Федор сидел с вытянутым лицом и повторял одну и ту же фразу: «Вот это женщина!».

Через некоторое время эмоции поутихли, мужчины вновь наполнили свои рюмки марочным коньяком, мы с Ариадной перешли на кофе.

— Интересно, почему Эмма Францевна так поспешила с завещанием? Как будто, предчувствовала свою скорую кончину, — печально вздохнул Аркадий Борисович.

— Мне кажется, что-то такое произошло в тот вечер, отчего она заторопилась, — предположил Федор. — Владимир, Ваш рассказ о партийных деньгах имеет какое-то касательство к Эмме Францевне?

Тот пожевал нижнюю губу.

— После того, как вы с Лизой застали меня в будуаре, было бы глупо отпираться.

— Как Вы догадались, что она владеет анонимным счетом?

— Мне сказала Лиза.

Все уставились на меня. Я отрицательно помотала головой, ничего не понимая.

— Ну, как же, Лиза?! Мы познакомились в Бадене, в гостинице, и Эмма Францевна показалась мне забавной старушкой из бывших господ… Полгода спустя я проводил одно журналистское расследование и с удивлением обнаружил, что моя знакомая бабулька — «божий одуванчик» раздает российским предпринимателям кредиты на такие суммы, что даже хваленый Международный Валютный Фонд побледнел бы. И тогда я вспомнил, что ты сказала в тот злополучный вечер в Бадене… Мне неловко говорить об этом, но ты, Лиза, была просто невыносима… Помнишь, ты ворвалась в мой номер, хотя я был… хм-м… не один, исцарапала моей гостье лицо, устроила в комнате настоящий погром, а потом заперлась в ванной и вскрыла себе вены осколком стакана. Мне пришлось взламывать дверь и вызывать скорую помощь. А когда я заматывал тебе руки полотенцем в ожидании доктора, ты плакала, и обещала рассказать, откуда у Эммы Францевны деньги, и раскрыть мне тайну анонимного счета. Я тогда не поверил тебе, думал — очередная ловушка экзальтированной дамочки, и отделался какими-то шутками… Ну, Лиза, не отпирайся!

Влад взял меня за руки и повернул их запястьями к себе. Его брови поползли на лоб. Понятное дело, ведь, никаких шрамов на моих руках не было.

— Как же так? — поморгал он ресницами. — Ведь я собственными глазами…

— Влад, скажите, — отвлек его Федор. — Вы не просили Эмму Францевну спуститься вниз, чтобы обсудить… гм-м… некоторые вопросы, связанные с партийными деньгами?

— Вы хотите спросить, не стал ли я причиной гибели Эммы Францевны? Нет, после кофе мы сразу сели играть, а Эмма Францевна пожелала нам «спокойной ночи» и поднялась к себе. Больше я ее не видел.

— Она погибла между одиннадцатью и двумя часами ночи, — вклинился Аркадий Борисович. — Все это время преферансисты провели за столом в оранжерее. Никто ни разу не выходил. А если учесть, что Глаша и дядя Осип подписали завещание в начале двенадцатого, то получается, что мы, вчетвером, не можем быть свидетелями несчастного случая.

— Позвольте уточнить, — сказал Федор. — Мы с Елизаветой Петровной вернулись с прогулки в половине второго ночи и поднялись наверх по боковой лестнице. Эмму Францевну мы не видели. Остается полчаса отпущенного Вами, доктор, времени на ее смерть. В эти полчаса я ничего не слышал, хотя светелка расположена рядом с роковым местом. Согласитесь, падение тела производит какой-никакой шум. И не забудьте о медном подсвечнике, который должен был звякнуть металлом… Дядя Осип, и Вы, Глаша, слышали что-нибудь подозрительное? — они переглянулись и покачали головами. — Вы, Ариадна, обратили внимание на лязгающий звук. Но боковая лестница расположена так далеко от оранжереи, что Вы не смогли бы его услышать. Отсюда получается, что Эмма Францевна имела возможность упасть только с парадной лестницы. Вопрос: каким образом ее тело к утру оказалось у бокового входа?

Все молчали, переваривая услышанное.

— А она не могла упасть с одной лестницы и доползти до другой в поисках помощи? — подала голос Ариадна.

— Нет, — ответил доктор. — С такими травмами, как у нее, смерть наступает почти мгновенно.

— То есть, кто-то перенес тело Эммы Францевны с одной лестницы на другую? Но зачем? — изумилась «Царица египетская».

— Видимо, чтобы обнаружили не сразу, — предположил Влад. — Но кому это могло понадобиться?

— Очевидно, тому, кто был заинтересован в ее смерти, — усмехнулся отец Митрофаний. — И я, кажется, знаю, кто это был.

— Кто? — воскликнули мы хором. — Тот, кто получает наибольшую выгоду. А кто у нас после оглашения завещания приобретает больше всего? Елизавета Петровна!

Все загалдели, я вскочила и собралась убежать, но Федор удержал меня за руку.

— Елизавета Петровна не могла перенести тело Эммы Францевны на другую лестницу, так как мы все время были вместе. — Вы, Федор Федорович, в Лизу влюблены, посему вам веры нет, — поправил очки батюшка. — Сообщник из Вас замечательный получается.

Федор хотел ответить резкостью, но тут я подала голос:

— Вы ошибаетесь, отец Митрофаний, по завещанию я получаю меньше всех наборную шкатулку для рукоделия. Я — не Лиза, я — Полина.

Все опять повскакали, загалдели и долго не могли успокоиться. Даже Глаша пробудилась и по-птичьи водила головой, причитая: «Ой, что делается, ой, что делается». Потом страсти улеглись, все взяли по чашке кофе, и я рассказала в общих чертах о том, как попала в дом Эммы Францевны.

— Вот дурак! — застонал Влад, обхватив голову руками. — Обвели меня вокруг пальца, как мальчишку.

— Простите, а где же настоящая Лиза? — встрепенулся дядя Осип.

— Думаю, Глаша знает. Без ее участия в этом доме ничего не происходит, — предположила я.

— Померла она, померла, сиротинушка.

Все оцепенели.

— Как умерла? — не поверил Аркадий Борисович. — От чего?

— Руки на себя наложила, целый флакон моей настойки из корня ландыша выпила. От несчастной любви. Вон к нему, — кивнула она в сторону Влада.

Как по команде, мы развернулись в его сторону.

— Что вы на меня смотрите! Я тут ни при чем. Мы с ней год не виделись!

— Влад, что было в письме к Лизе, которое Вы передали через Галицкого? — нахмурился Федор.