Лес Рук и Зубов

Она занимает мое место рядом с Трэвисом и берет его за руки, точь-в-точь как я. Даже во сне он прислоняется к ней головой.

Видно, он тоже почуял солнечный свет и хочет его вдохнуть.

— Трэвис, — тихо окликает она его, — Трэвис!

Одной рукой Кэсс нежно гладит его по лицу, а он в ответ тихо стонет и льнет к ней.

Видеть его бессознательную нежность невыносимо больно. То же самое я чувствовала, когда вернулась домой из собора, а брат отправил меня обратно к Сестрам, потому что никто не сделал мне предложения. Та же пустота пронизывает насквозь мое сердце.

В какой-то миг мне хочется схватить Кэсс и оттащить от койки, от Трэвиса. Хочется наорать на него и сказать, что она не заслуживает его нежности. Ведь это я была с ним с самого начала, а не Кэсс!

Конечно, ничего такого я не делаю. Наверняка есть веская причина, почему моя подруга не приходила навещать Трэвиса. Кэсс очень хрупка, и даже вид бьющегося в ознобе Трэвиса для нее почти невыносимое зрелище. Пусть он ее жених, пусть мы четверо знали друг друга и дружили всю жизнь.

Из нас двоих Кэсс всегда была самой слабой и нежной, я постоянно чувствовала необходимость ее защищать. То, что она пришла к Трэвису хотя бы сегодня, уже говорит о ее глубокой преданности и любви. Сознавая это, я еще сильнее ощущаю пустоту в сердце. Как я вообще могла позволить себе мысли о Трэвисе?

Она приложила руку к щеке и тихо плачет; слезы бесшумно струятся из глаз.

— Долго он пробудет таким? Когда он поправится? Когда очнется?

Я перевожу взгляд на Сестру Табиту — мне-то говорить не позволено. Она встает между нами с Кэсс и начинает отвечать на вопросы. Какое облегчение, что я ничего не должна объяснять! Я отхожу в сторонку, чтобы они могли поговорить наедине.

— Здравствуй, Мэри, — говорит Гарри.

Все это время он молча стоял у двери, и я совсем про него забыла. Молча киваю. Волосы у него заметно отросли и заправлены за уши, отчего скулы кажутся еще острее, а лицо суровее. Мы стоим плечом к плечу, и в груди у меня бушуют стыд и обида на того, кто меня отверг.

— Сестра Табита предупреждала, что тебе нельзя разговаривать, ты приняла какой-то обет… У Кэсс, наверно, вылетело из головы.

Я снова киваю. Не знаю, что бы я ему сказала, если б могла говорить. Может, спросила бы, почему он так со мной поступил — позвал на Праздник урожая утром, а вечером исчез и не показывался до сегодняшнего дня. Почему так и не попросил разрешения у Джеда. Почему вынудил меня вступить в Союз Сестер.

А может, я бы спросила, что случилось с Трэвисом, откуда у него такой страшный перелом, и почему Гарри до сих пор его не навещал.

— Трэвиса нашел твой брат, — говорит Гарри, словно прочтя мои мысли.

Мы оба смотрим, как Кэсс склонилась над Трэвисом, а сестра Табита стоит у изножья кровати и тихо все ей объясняет. Удивительно, какой заботливой и ласковой она становится, когда речь заходит о ранах Трэвиса.

— Он и принес его сюда. Бет страшно расстроилась, что не может прийти навестить своего брата. Но Сестры боятся, что любое движение вызовет выкидыш.

Я сглатываю слюну, пытаясь смягчить жжение в горле. Выходит, Джед сюда приходил… Всего несколько дней назад. Он был рядом, но не зашел меня проведать. Не удосужился даже сообщить, что его жена снова беременна.

Я могу только кивнуть и прилагаю все силы, чтобы бушующие внутри меня чувства не вылились краской на щеки. Нечеловеческим усилием воли я заставляю себя безмятежно сцепить руки на животе.

Гарри поворачивается ко мне лицом, но я смотрю прямо перед собой. Как и Трэвис, он выше меня ростом и глядит на меня сверху вниз.

— Никто не знает, что случилось, Мэри, куда он ходил и зачем. — Гарри на секунду умолкает. — Джед сказал, что нашел Трэвиса в поле… он полз к деревне и уже бредил. Мы так и не смогли выяснить, что произошло.

Он всматривается в мое лицо, словно я должна что-то знать, словно я храню ответы на незаданные вопросы. Я молча поднимаю глаза. Наконец он слегка наклоняется ко мне и тихо шепчет, чтобы остальные не услышали:

— Мэри… Извини… Я просто…

Он упирается взглядом в пол, потом переводит его на брата и Кэсс. Только он открывает рот, чтобы продолжить, как тело Трэвиса на койке слегка вздрагивает: Кэсс отпускает его руки и встает. Она шмыгает носом, глаза у нее красные, лицо осунулось — страдания Трэвиса словно отняли у нее все силы.

Кэсс уйдет отсюда совсем другим человеком.

— Можно мне его навещать? — спрашивает она.

Мы стоим так, что Сестре Табите почти не нужно шевелиться, чтобы посмотреть на меня, поймать мой взгляд и тут же ответить:

— Конечно можно! Мэри ежедневно молится о его выздоровлении. Вы можете делать это вместе. Если вы обе обратитесь к Господу с просьбой, возможно, Он смилостивится.

Я чувствую, что Гарри не сводит с меня взгляда, умоляет посмотреть на него. Но сейчас мне не нужны извинения. И я не хочу объяснять, почему столько времени провожу с его братом.

Кэсс ласково прикладывает руку к моей щеке:

— О, моя Мэри… Ты так добра!

Я могу думать лишь о том, что ее руки пахнут Трэвисом — и это почти невыносимо.

* * *

После ухода Кэсс и Гарри Сестра Табита провожает меня до комнаты.

— Ты прочитала Писание пять раз, — говорит она.

Это не вопрос, лгать ей в лицо я не могу и потому киваю.

— Тогда твой обет молчания окончен.

— Хорошо, — отвечаю я. После стольких недель молчания мой голос звучит непривычно грубо и громко, ведь я привыкла едва слышно шептать на ухо Трэвису.

— Скоро ты перейдешь на следующую ступень обучения. А пока твоя задача помочь Кэсс справиться с тяжелым испытанием и продолжать молиться за Трэвиса.

Киваю. Хоть мне и разрешили говорить, это не значит, что я хочу разговаривать. Ведь тогда мне придется объясниться с Кэсс.

* * *

Я не решаюсь признаться подруге, что с меня сняли обет молчания. Когда она приходит молиться, встает на колени у койки и бесшумно шевелит губами, я сижу у окна. Лихорадка не уходит, Трэвис почти все время лежит без сознания, но иногда стонет и мечется в кровати. После нескольких таких посещений я замечаю, что Кэсс совершенно вымоталась и не знает, как ей быть. Тогда я встаю рядом на колени и обнимаю ее за плечи. Она вся обмякает в моих руках и заливается слезами.

На седьмой день Кэсс не приходит, и меня охватывает тревога: как бы с ней не случилось неладное. Но потом вместо нее в собор является Гарри и говорит, что ей невыносимо видеть страдания Трэвиса.

Он не задерживается. Не спрашивает, как дела у меня или у Трэвиса. На секунду Гарри замирает на пороге палаты. Я сижу в кресле у окна и смотрю на его мирно спящего брата.

— Ты его любишь, — говорит он. Без всякого упрека в голосе.

— А ты так и не сделал мне предложения.

Его глаза на миг вспыхивают, но потом он отводит взгляд и смотрит в окно. Я хочу, чтобы он объяснился. Вместо этого Гарри только роняет: «Прости», разворачивается и уходит, напоследок окинув меня растерянным взглядом.

Я сползаю с кресла и на четвереньках подбираюсь к койке Трэвиса. Давно я не стояла на коленях рядом с ним. Последнюю неделю мое место занимала Кэсс, и Трэвис пошел на поправку, даже покраснение вокруг его раны спало. Но окончательно в сознание он не пришел и часто проваливался в беспокойный сон, а его рассудок был затуманен болью.

Я вцепляюсь в него и рыдаю. Я плачу по своим умершим родителям, по лучшей подруге, которую предала, по Гарри, который предал меня, и по своей любви к Трэвису. Я оплакиваю разбитые надежды и мечты. Я оплакиваю судьбу людей, Нечестивых, Лес Рук и Зубов, Сестер и Стражей, себя и Трэвиса, который может умереть, а если и не умрет, может навсегда остаться прикованным к кровати… Я плачу по завтрашнему дню, когда начнется новый этап моего обучения и мне могут запретить свидания с Трэвисом…

Я плачу, потому что это не жизнь. Жизнь не должна быть такой, но я понятия не имею, как все исправить.

Слезы впитываются в подушку. Щека и шея Трэвиса уже тоже мокрые, однако я не могу остановиться и рыдаю, рыдаю до тех пор, пока не спирает грудь, а все тело не содрогается от попытки набрать воздуха в легкие.

Тут кто-то кладет руку мне на голову. Я поднимаю глаза: это Трэвис. Удивился ли он, когда увидел меня вместо Кэсс? Ведь последнее время у его кровати дежурила только она, и только на ее присутствие он хоть как-то реагировал.

Но потом он шепчет:

— Все будет хорошо, Мэри. — И прижимает мою голову к груди, и обвивает меня руками, а я думаю только о том, почему время не может остановиться на этом мгновении, почему мы с Трэвисом не можем остаться в нем навсегда.

Тут возле двери раздается какой-то шорох, я поднимаю голову и вижу Сестру Табиту. Она принесла Трэвису ужин и смотрит на меня, удивленно приподняв брови. Я встаю, вся красная и растрепанная, отхожу от койки и вытираю лицо рукавом.

Трэвис снова уснул, его тело обмякло, руки лежат по бокам. Может, мне все это померещилось?

Сестра Табита молча провожает меня взглядом: я выхожу из комнаты и бегу по лабиринту собора в святилище собственного одиночества. Но уже через несколько часов она приходит ко мне в комнату и объявляет, что новые занятия отнимут все мое время, поэтому я больше не смогу навещать Трэвиса и молиться за его здоровье.

Всю ночь я сижу за столом у открытого окна, ледяной воздух обдувает мое онемевшее тело. Я смотрю на Лес, на забор и гадаю, где сейчас мои родители. Стала ли их жизнь проще? Знают ли Нечестивые, что такое страх? Что такое боль утраты, любовь и влечение? Разве не проще нам жилось бы без этих мук?

VII

Сестра Табита оказалась права: новая работа не оставляет мне времени на визиты к Трэвису. Нужды собора для меня теперь превыше всего. По утрам я чищу дорожки от снега, вытираю пыль со скамеек и раскладываю книги для служб. Делаю ритуальные свечи для алтаря, каждый слой воска требует особых молитв. Готовлю еду и мою посуду. Но за ворота собора меня не выпускают: я не могу пойти ни к колодцу, ни на поля, ни к ручью.

Поэтому людей я вижу, только когда они сами приходят в собор.

Кэсс и Гарри навещают Трэвиса почти каждый день. Иногда они приходят вместе, иногда поодиночке. Это ужасно с моей стороны, но, завидев Кэсс, я всегда прячусь. Не могу смотреть в лицо подруге, зная, что Трэвис предпочел ее. Меня сводит с ума одна только мысль, что в тот вечер, когда я рыдала на его груди, он мог иметь в виду Кэсс, хотя и назвал мое имя.

Однажды ночью, когда терпеть эту муку больше нет сил, я выбираюсь из кровати, закутываюсь в одеяло и иду по коридору в самое сердце собора. Испокон веков деревня пристраивала к собору новые крылья, и теперь бесконечные коридоры отходят от главного святилища под странными углами, некоторые пересекаются, некоторые нет. Моя келья — часть самого первого каменного здания, поэтому здесь всегда темно и сыро. Остальные Сестры предпочитают жить в новых пристройках, окна которых выходят на деревню, а не на погост и Лес. Возможно, дав мне такую комнату, Сестра Табита хотела наказать меня и полностью отрезать от остального мира. Но я не стала возражать: мне даже приятны тишина и уединенность моего безлюдного коридора.

Я подхожу к святилищу. Потолки взмывают в непроглядную тьму, большой зал открывается несколькими рядами скамей. Я прижимаюсь к стене, чтобы не попасться на глаза Сестрам, совершающим ночное бдение. Они стоят на коленях, склонив друг к другу головы, и пламя свечей отбрасывает тени на их лица. Сестры что-то яростно шепчут, можно подумать, что они молятся, но вдруг одна из них шипит и тихо произносит:

— Так было и будет всегда, Союз не допустит иного мнения. Запрещаю тебе даже думать об этом, не то что произносить вслух!

Я подкрадываюсь ближе, чтобы расслышать весь разговор. Но тут в святилище влетает Сестра Табита, и я поспешно скрываюсь в соседнем коридоре. Оттуда я сбегаю по узкой лестнице в другой коридор и через минуту уже прижимаюсь к двери в комнату Трэвиса. Я часто дышу, руки и ноги покалывает от страха, ведь я скрылась от Сестры Табиты и самовольно пришла к Трэвису! Медленно поворачиваю ручку.

На столике у кровати горит свеча, ее пламя вздрагивает от сквозняка из коридора. Я сразу притворяю за собой дверь. Трэвис сидит в кровати, откинувшись на подушки, и смотрит прямо на меня, словно ждал моего прихода.

До меня не сразу доходит, что он не спит. Трэвис протягивает навстречу мне слегка дрожащую руку.

— Мэри, подойди, помолись за меня, — говорит он.

Я тут же подбегаю к койке, падаю на колени и прижимаюсь к нему лицом.

Гнилостный запах исчез, лицо у Трэвиса порозовело и больше не покрыто испариной. Он кладет руку мне под подбородок, и я вдруг понимаю, что снова плачу: все лицо уже мокрое от слез.

— Помолись за меня, Мэри.

— Я… не умею. Не знаю ни одной молитвы.

— Давай ту, что про океан, — просит он и смеется.

Потом, снова улыбнувшись, Трэвис осторожно ложится, а я склоняюсь поближе к нему и начинаю шептать. Его рука крепко стискивает мою. Ничего не могу поделать со своим сердцем — оно колотится часто, как никогда.

* * *

Последнюю неделю я навещала Трэвиса каждую ночь и рассказывала ему истории моей мамы. Я вымоталась, но была безумно счастлива. По ночам мы оказывались в другой вселенной, нашей собственной, и принадлежали только друг другу, словно навек забыли обо всех остальных обязательствах.

Сегодня, когда я стою на коленях у его кровати, мое тело пульсирует от напряжения. Наши пальцы сплетены, кажется, мы уже очень давно дышим воздухом друг друга, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд. Между нашими губами бесконечность, и они никогда не соприкоснутся. Как в математике: делить пополам можно сколько угодно, ноль все равно не получится.

Наконец мои губы почти дотрагиваются до губ Трэвиса, и я забываю обо всем: о Кэсс, Гарри, Джеде и нашей деревне. Сегодня ночью в этой комнате есть только Трэвис, я и наш первый поцелуй.

В этот самый миг я чувствую неладное. То ли сквозняк подул в другую сторону, то ли где-то скрипнула открывающаяся дверь, но я немного отстраняюсь и заглядываю в глаза Трэвису. Он тоже что-то заметил и насторожился.

— Ш-ш-ш… — Я прикладываю палец к нашим губам, мысленно удивляясь, что между нами поместился целый палец.

Прислушиваюсь, и вот оно! Шаги по коридору, шаги сразу нескольких человек. Я в страхе подскакиваю на месте, а Трэвис хватает меня, перекидывает через себя, прижимает к стенке и накрывает одеялом нас обоих.

Я, затаив дыхание, жду.

В коридоре раздаются отчетливые шаги, затем шепот. Дверь в нашу комнату отворяется, чуть скрипнув, и меня тут же прошибает пот. Наши с Трэвисом сердца бьются беспорядочно, не в такт, этот грохот просто нельзя не услышать. В такой позе я не вижу, что делает Трэвис, но чувствую его ровное глубокое дыхание: он притворяется спящим. Я крепко зажмуриваюсь и проклинаю себя за то, что пошла на такой риск.

Заходят в комнату.

— Трэвис?

Я прикусываю губу. Это голос Сестры Табиты: она проверяет, спит он или нет. Трэвис молчит и не шевелится.

Наконец дверь закрывают и запирают на щеколду. Мы выжидаем несколько секунд. Трэвис откидывает одеяло; в мои легкие врывается прохладный свежий воздух, но я боюсь пошевелиться.

Стены в этой пристройке тонкие, и нам слышно, что происходит за соседней дверью. Там передвигают мебель, а потом кто-то шипит, призывая остальных не шуметь.

Мы с Трэвисом молча смотрим друг другу в глаза. Слов за стенкой не разобрать, лишь поднимаются и затихают голоса: говорящие тараторят и перебивают друг друга.

— Может, принесли нового пациента? — спрашиваю я шепотом.

Трэвис качает головой:

— Мы бы услышали крики.

Я пожимаю плечами. В конце концов, больной мог потерять сознание.

— Меня бы не стали запирать в комнате из-за нового больного, — едва слышно выдыхает Трэвис.

Я поворачиваю голову и прижимаюсь ухом к стенке. Внезапно одна из Сестер резко и злобно осаживает другую:

— Нет, мы ничего им не скажем! Еще не время. Держи рот на замке, ясно?..

Потом она отходит в дальний угол, и я снова ничего не могу разобрать.