Лес Рук и Зубов

Она неодобрительно поджимает губы, разворачивается и стремительно проходит в дверь, спрятанную за занавесом рядом с кафедрой.

— Ступай за мной, — приказным тоном говорит она, и я подчиняюсь. Две Сестры семенят следом.

Мы проходим по коридору вглубь собора — так далеко я прежде не забиралась — и останавливаемся у тяжелой деревянной двери, окованной железом. Сестра Табита открывает ее, берет свечу со столика внутри, и мы вместе спускаемся по крутой каменной лестнице. Воздух здесь холодный и влажный, а в самом низу перед нами открывается гулкий, похожий на пещеру зал с пустыми полками.

Мы идем дальше и останавливаемся в самом темном углу зала. Я мысленно твержу, что мне нечего бояться в этом жутком месте, что Сестры неопасны, наоборот, они защищают жителей деревни. И все же неприятный холод пробирает меня до мозга костей.

Сестра Табита отодвигает штору — за ней оказывается еще одна массивная дверь, — снимает с шеи ключ, отпирает замок и манит меня за собой. Мы попадаем в очередной коридор, больше похожий на туннель: стены и пол здесь земляные, а потолок поддерживают толстые деревянные балки. Вдоль стен находятся полки с небольшими квадратными ячейками; почти все они пусты, лишь кое-где виднеются пыльные бутылки.

— Тебе известно, что давным-давно, за несколько веков до Возврата, это здание стояло на плантации? Что здесь была винокурня? — спрашивает меня Сестра Табита.

Эхо наших шагов отдается в коридоре, пламя свечи тревожно дрожит. Сестра прекрасно знает, что ничему подобному нас в школе не учили, и, не дождавшись ответа, продолжает:

— Вместо Леса вокруг деревни простирались виноградники. Обширные поля до самого горизонта. Стражи до сих пор время от времени натыкаются на участки забора, увитые виноградными лозами.

Туннель плавно поворачивает влево. Порой в стенах нам попадаются рассохшиеся и покореженные двери с крепкими железными засовами. Я на миг останавливаюсь напротив одной, но идущие следом Сестры толкают меня вперед. Интересно, почему историю о виноградниках и этом туннеле хранят в секрете? И почему Сестра Табита решила поведать мне об этом именно сейчас?

— Вино бродило в бочках под собором, но делали его не здесь, — продолжает она.

Наконец мы упираемся в тупик; отсюда наверх ведут деревянные ступени, врезанные прямо в землю. Сестра Табита поворачивается ко мне. Я бросаю взгляд ей за спину и вижу в потолке деревянный люк.

— Вино делали в другом месте, — властным тоном продолжает она, чтобы я не отвлекалась. — Ягоды давили ногами; от такой работы повсюду грязь и насекомые, поэтому специально для этих целей неподалеку стояла давильная. Этот туннель соединял ее с собором, по нему готовое сусло приносили сюда для брожения. Когда почва истощилась, виноградники забросили, а давильная со временем обветшала и рухнула. Но сама винокурня — наш собор — уцелела, потому что была построена из камня.

Сестра Табита медленно поднимается по ступеням, сгибаясь в три погибели под самым потолком. Там она отпирает три замка на люке и возвращается к нам, оставив его закрытым.

— Давильная стояла здесь, — говорит она, грубо подталкивая меня к ступеням, так что я чуть не падаю.

Поднявшись к люку, я вжимаюсь спиной в шершавое дерево, окованное железом. Конечно, я и раньше знала, что Сестры бывают очень строги, нерадивых учеников они даже поколачивали. Но я никогда не видела их такими грубыми, холодными и отстраненными.

— Открывай, Мэри, — приказывает Сестра Табита.

Ее низкий, зловещий голос наводит жуть, и я с ужасом понимаю, что выбора у меня нет. Надавив спиной на люк, я распахиваю его, и он с грохотом падает на землю.

Сестра Табита тотчас принимается меня толкать: если я не выберусь наружу, то кувырком слечу вниз по лестнице. Я выпрямляюсь, словно вырастая из-под земли, и вдруг кто-то с силой пихает меня в ноги. Я оказываюсь на четвереньках в траве, сосновые иголки впиваются в ладони. Слышно птичье пение, под босыми ногами сухая трава, но от растерянности я не могу сообразить, куда попала. А потом до меня доносится первый стон. Чересчур громкий, чересчур близкий…

Я инстинктивно вскакиваю и приседаю, выставив перед собой руки и оскалившись. Попробуй только подойти! Я верчу головой из стороны в сторону: все вокруг как в тумане. Лихорадочно оглядываюсь на люк, но путь обратно, в безопасный подземный туннель, загораживает Сестра Табита.

— Вы что творите?! — ору я.

Мой голос хрипит от страха, слова с трудом вырываются из горла, потому что одновременно я пытаюсь глотать воздух. Руки уже ощупывают землю в поисках какой-нибудь палки или оружия, а стоны все ближе и ближе… Тут раздается знакомый лязг. Нечестивые дергают железную сетку.

Я наконец-то нахожу в себе силы оглянуться по сторонам. Вокруг меня небольшая полянка, окруженная забором в два моих роста. Со всех сторон подступают Нечестивые. Сделай я два шага — и они дотянутся. Кровь бушует в моих венах, панический ужас затуманивает зрение, руки дрожат и пульсируют в такт сердцу.

Я пытаюсь смотреть во все стороны одновременно. Тут Сестра Табита протягивает руку, из складок черной мантии высовывается палец и указывает на деревья за забором. До сих пор я не замечала ворот, но вот они, прямо передо мной: точно такая же замысловатая система заграждений и блоков, с помощью которой зараженных предают Лесу. Сестре Табите достаточно дернуть за веревку, лежащую на земле рядом с ней, и ворота откроются, Сестры спрячутся в своем тайном туннеле, а я останусь наедине с Нечестивыми.

— Что вы делаете?! — пытаюсь закричать я, но язык меня не слушается. — Зачем вы так со мной?

Я икаю, силясь вдохнуть. Куда ни повернись, всюду Нечестивые корчатся и стонут у забора, тянут ко мне руки. Слезы льются из моих глаз, стекают по подбородку.

— Прошу, — шепчу я, опускаясь на четвереньки и подползая к Сестре Табите, цепляясь за ее черную мантию. — Прошу, не оставляйте меня здесь!

— У каждого есть выбор, Мэри, — говорит Сестра Табита. Она стоит на ступенях, широко расставив ноги, нижняя часть ее тела все еще скрыта под землей. — Именно свобода выбора делает нас людьми, отличает нас от Нечестивых.

Я заглядываю в ее лицо, пытаясь найти способ положить конец этому кошмару. Щеки Сестры Табиты пылают от холода снаружи и огня внутри, в уголках глаз пролегли морщинки — свидетельство того, что давным-давно и она умела улыбаться.

Сгорбившись, я встаю на колени перед Сестрой Табитой и обреченно роняю голову на грудь. Я ничего не могу поделать.

Она кладет обе руки мне на голову:

— Я хочу, чтобы ты это понимала, Мэри. Ты должна сознавать, какое важное решение принимаешь, выбирая путь Сестры. Вступить в Союз не так легко.

По-прежнему глядя на землю, усыпанную бледной палой листвой, я киваю. Все мое тело содрогается, я никак не могу унять дрожь в мышцах. Нечестивые вокруг отчаянно трясут забор. Они чуют мой запах.

— Скажи это вслух, Мэри. — Ее руки скользят по моим волосам, и я невольно вспоминаю страшный выбор своей матери.

— Я хочу вступить в Союз Сестер, — говорю я, лишь бы выбраться из этого ужасного места.

— Хорошо.

Руки Сестры Табиты соскальзывают мне под подбородок. Она держит меня очень крепко, мне почти больно. Я заглядываю в ее темные серо-зеленые глаза, — цвета летнего грозового неба.

— В следующий раз ты откроешь рот только затем, чтобы восхвалить Господа.

Я не сразу понимаю ее слова — все кончилось, я в безопасности!.. Я лихорадочно киваю. Сестра Табита делает шаг в сторону и помогает мне спуститься по лестнице. Я молча иду за ней по туннелю в гулкий зал и поднимаюсь в собор, все думая о ее ледяном взгляде. Этот взгляд словно опалил мою душу, я до сих пор чувствую холод там, куда раньше проникало лишь тепло Сестер.

Мы возвращаемся в святилище, и Сестры отводят меня в ту же комнату, откуда я вышла сегодня утром, каморку с видом на Лес и Нечестивых. У окна теперь стоит письменный столик, а в углу — шкаф с двумя черными туниками. В маленьком камине развели огонь, чтобы отогнать холод надвигающейся зимы, но тепла я не чувствую.

Перед уходом Сестра Табита вручает мне Писание.

— Когда прочтешь его пять раз, начнешь отрабатывать свои привилегии, — говорит она.

И оставляет меня одну размышлять о своем выборе.

* * *

Писание — это толстенная книга с потрепанным, растрескавшимся корешком и тоненькими страницами, сплошь усыпанными мелкими буквами. Когда светит солнце, я читаю за столом у окна, а когда солнца нет, просто смотрю на огонь и вспоминаю маму. Я пытаюсь согласовать прочитанное в Писании с тем, что мне известно о жизни в деревне, и наконец прихожу к выводу, что никогда не найду всех ответов.

Мой мир стал крошечным: без присмотра мне позволено находиться только в четырех стенах своей комнаты. Я скучаю по тому, как стояла на холме и смотрела на горизонт, гадая, что скрывается за Лесом, если там вообще что-то есть. По ночам, когда я погружаюсь в сон, мой разум бредет вдоль забора к воротам, за которыми начинается запретная тропа. Но даже в сновидениях я не решаюсь по ней пройти.

Недели тянутся одна за другой. Зима постепенно берет свое, дни становятся короче, и я провожу все меньше времени за чтением и все больше в раздумьях. Ночью я смотрю на звезды и гадаю, чувствуют ли Нечестивые холод, мерзнет ли в Лесу моя мама.

* * *

Однажды днем в середине зимы меня отвлекают от чтения крики и вопли из коридора. Я подбегаю к окну и выглядываю на улицу: неужели Нечестивые в конце концов проломили забор и вторглись в деревню? Но в поле моего зрения все спокойно, да и сирена молчит. Я подхожу к двери и испуганно прижимаюсь к ней ухом. Если что-то стряслось в соборе, лучше мне не высовываться из своей кельи. Потом я вспоминаю, что собор заменяет деревенским жителям больницу: Сестры хранят знание о том, как исцелять раны и лечить болезни.

Крики сменяются встревоженными голосами, и только один мужской голос продолжает надрываться, словно от боли. Я сползаю по двери на пол и закрываю уши руками, однако все равно слышу боль и страх. А потом наступает такая всепоглощающая тишина, что я в ней почти тону.

Ночью мне не спится, я молча лежу под одеялом, прислушиваясь к скрипам и стонам Леса. К снегу, накрывающему деревню, и тихим шагам Сестер, что ухаживают за новым пациентом.

Я размышляю о том, что мы увлечены борьбой с Нечестивыми настолько, что забываем о других, не менее страшных опасностях. Как все-таки хрупок и уязвим человек — будто рыбка в стеклянной чаше, которую со всех сторон обступает кромешная тьма.

V

На следующий день мне велят ухаживать за больным, который за всю ночь ни разу не подал голоса.

— У нас много обязанностей, Мэри, — говорит Сестра Табита.

Из святилища мы выходим в коридор, затем по узкой лестнице поднимаемся на этаж выше и снова идем по длинному коридору.

— Ты уже научилась посвящать свою жизнь Господу, а теперь научишься заботиться о Его детях. Но помни, — она оборачивается и холодными пальцами берет меня за подбородок, — ты по-прежнему хранишь обет молчания. Привилегии надо заслужить.

Киваю. Я прочла Писание пять раз подряд еще на прошлой неделе, но пока об этом помалкиваю. Уж очень мне хорошо в одиночестве.

Сестра Табита открывает дверь, и сразу доносится стон — невольно перед глазами встают Нечестивые. На миг я вся обмираю, заново переживая минуту маминого Возврата, когда ее крики сменились безликими стонами.

Солнце льется в открытое окно напротив двери и блестит на стенах, обшитых деревянными панелями; по сравнению с темным, узким коридором здесь очень уютно и светло. Да и моя келья куда унылее. К стене в дальнем углу придвинута узкая койка, застеленная белыми простынями и потрепанным стеганым одеялом. На ней бьется в муках больной юноша.

— Воды, — просит он, и Сестра Табита тут же велит мне принести в миске чистого снега, а сама уходит за материалами для перевязки.

Я возвращаюсь с улицы — руки красные и чуть занемевшие от сбора снега — и медленно подхожу к койке. Больной немного успокоился. Заслышав мои шаги, он поворачивается и приподнимает голову.

— Трэвис! — охаю я. С непривычки голос у меня хрипит, и я в ужасе озираюсь по сторонам: не слышала ли меня Сестра Табита?

— Мэри, — шепчет он. — О, Мэри…

Трэвис тянется, хватает мою руку и прикладывает к своей щеке, так что я подаюсь вперед, спотыкаюсь и падаю на колени рядом с его койкой. Часть снега высыпается из миски на пол, но Трэвис закрыл глаза и не видит, как хлопья тают на выскобленном дощатом полу.

Щека у него горит, и я кладу руку ему на лоб так делала моя мама, когда мы с Джедом в детстве болели. Я множество раз случайно прикасалась к Трэвису во время игр или по дороге в школу, но сегодня его кожа кажется совсем другой. Это кожа взрослого мужчины, а не мальчишки.

Я беру горсточку снега из миски и подношу к его губам. Трэвис жадно ловит снег горячим языком и проводит им по моим пальцам: они оттаивают словно первый раз в жизни. Внезапно я перестаю видеть в нем просто друга, но усилием воли заставляю себя вспомнить, что он не мой и я не имею никакого права его желать. Трэвис облегченно вздыхает и откидывается на подушки.

— Пожалуйста, Мэри, еще, — просит он с закрытыми глазами.

Я киваю и снова даю Трэвису немного снега: его дыхание словно тает на моих пальцах, все тело, кажется, горит и гибнет от жажды.

— Как больно, Мэри, — шепчет он. — Господи, как же больно.

Мне очень трудно побороть желание заговорить с ним, утешить и расспросить, что случилось, но Сестра Табита может меня услышать и запретить нам видеться. Я прижимаюсь прохладным лбом к его горячей щеке, и в такой позе нас застает Сестра Табита, лицо у нее мрачнее тучи.

Наступает тишина, а потом Трэвис выдавливает:

— Благодарю тебя за молитву, Мэри. Мне сразу стало легче.

Лоб Сестры Табиты чуточку разглаживается.

— Молитва лучшее лекарство, — говорит она и, подойдя к койке, с невероятной нежностью поднимает одеяло, чтобы осмотреть раны Трэвиса.

Кровь пропитала полоски ткани, которыми обмотано его левое бедро, но кровь эта уже коричневая и запекшаяся вроде бы хороший знак. Сестра Табита велит мне держать руки Трэвиса, а сама начинает разматывать повязку. Я пытаюсь морально подготовиться к тому, что увижу под ней.

В жизни я успела насмотреться всяких ужасов и мерзостей, поэтому никогда бы не подумала, что от вида чужой раны у меня может закружиться голова и подогнуться колени. Когда растешь рядом с Нечестивыми, привыкаешь видеть жуткую разодранную кожу, свисающую клочьями с мокрых ран, переломанные пальцы, оторванные руки и ноги, что держатся на одних сухожилиях.

Трэвис крепко стискивает мне плечо, словно желая утешить, а не утешиться. Посередине его бедра зияет алая рана, до сих пор сочащаяся водянистой на вид кровью. Ее стягивают грубые швы. Сестра Табита кладет руки по обеим сторонам раны и слегка нажимает. Трэвис вскрикивает и закатывает глаза от боли.

— Инфекции пока нет, — говорит она, не поднимая головы. — Это обнадеживает. — Она начинает заматывать рану свежими полосками ткани. — Но перелом был очень серьезный, и мы могли неправильно соединить кости. Придется ждать лета, тогда все станет ясно. Одно скажу, — она возвращает одеяло на место и плотно подтыкает его со всех сторон, — зиму Трэвис пролежит в постели, а потом, если повезет, сможет встать на ноги. Теперь все в Божьих руках.

— А можно… — Трэвис медлит, сглатывает слюну, бледное лицо покрывается каплями пота. — Можно Мэри будет приходить за меня молиться? — спрашивает он.

Сестра Табита долго и пристально смотрит на Трэвиса, потом на меня; я все еще держу его руки. И коротко кивает, движение это длится не дольше одного стука сердца.

— Можно. Но сейчас ей пора возвращаться к учебе. И помни, Трэвис, Мэри хранит обет молчания, вслух ей можно только молиться. Не проси от нее большего.

Трэвис сплетает свои пальцы с моими. Я вспоминаю тот день, несколько месяцев назад, когда мы с его братом Гарри держались за руки под водой и он пригласил меня на Праздник урожая. Я вспоминаю, какой неестественно мягкой и теплой казалась мне его кожа, и думаю, какая шершавая, мозолистая рука у Трэвиса.

Я переворачиваю его руку ладонью вверх, рассматриваю скрещенные линии и думаю о том, сколько всего потеряла с тех пор.

* * *

Каждое утро я прихожу в комнату Трэвиса и помогаю Сестре Табите обрабатывать его рану, которая никак не затягивается и вызывает у Сестер серьезные опасения. Проходя мимо комнаты, они хмурят лоб и бормочут молитвы. Все молятся за его здоровье. Конечно, я хочу узнать, что с ним произошло, но молчу, как мне и велели. В сущности, это не имеет большого значения, важно лишь то, что у него серьезный открытый перелом и рана почему-то не зарастает.

В минуты наших свиданий Трэвис обычно лежит в бреду и даже не узнает меня. Иногда он хватает меня за руки, молит принести воды и прекратить его мучения.

Если мы одни, я встаю на колени рядом с кроватью, стискиваю его ладони, наклоняюсь близко-близко и начинаю шептать. Мне положено молиться. Сестры искренне верят, что спасти Трэвиса можно только этим, но я не могу себя заставить.

Не могу доверить жизнь своего друга Тому, в Кого не верю и на Кого до сих пор так зла за смерть родителей.

Поэтому вместо молитв я рассказываю Трэвису истории, в которые верю всем сердцем. Мамины истории о жизни до Возврата.

Я рассказываю ему об океане.

За несколько месяцев я окончательно влюбляюсь в Трэвиса. Это ясно хотя бы по тому, как больно мне видеть его муки. Будь моя воля, я бы выжала из себя все жизненные силы и отдала их Трэвису. Не понимаю, как это возможно: я каждый день прихожу к нему в палату, чахну над ним, касаюсь губами его щек и ушей, а он до сих пор не поправился.

Когда я сижу одна в своей комнате, все мои мысли о том дне на берегу ручья, когда заразили маму, а Гарри сообщил мне, что Трэвис выбрал в невесты мою подругу Кэсс. Только вот Кэсс почему-то не приходит в собор и не сидит с ним, как я. Пусть она его и не заслуживает, я всегда помню: Трэвис уже обещан. Если бы не перелом, он бы сейчас ухаживал за моей лучшей подругой. Это наполняет мою душу гневом и тоской; они так сплетаются друг с другом и укореняются внутри меня, что я уже не могу их различить и чувствую лишь одно необоримое влечение.

Так я понимаю, что никогда не смогу по-настоящему служить Господу, никогда не смогу полностью отдаться Союзу Сестер. Я слишком люблю Трэвиса, чтобы о нем забыть.

VI

Все это время я рассказывала ему об океане. Сегодня Трэвис спит, сморенный лихорадкой, губы безвольно приоткрыты, но я продолжаю нашептывать ему свои истории, надеясь, что в конце концов они его вылечат. Я, как обычно, стою на коленях возле койки Трэвиса, одной рукой поглаживая ему волосы, когда дверь внезапно открывается. Не глядя, кто вошел, я вслух произношу «Аминь» и вскакиваю на ноги: щеки горят, дыхание тихими рывками слетает с губ.

Я удивленно глазею на посетителей. За Кэсс и Гарри в палату входит Сестра Табита.

— Мэри! — вскрикивает Кэсс.

Она бросается ко мне и крепко обнимает, я тоже ее обнимаю, зарываясь лицом в белокурые волосы. Даже зимой Кэсс пахнет солнцем.

Слезы уже жгут мне глаза и горло; я так скучала по своей подруге, так хотела обнять ее, вдохнуть солнечный свет, но при этом я чувствую себя предательницей. Ведь я влюбилась в ее жениха. Впервые я рада обету молчания, иначе что бы я сказала Кэсс, как объяснила бы прикосновения моей руки к волосам Трэвиса?

— О, Мэри, как он?