Чудаки с Улики. Зимние птицы

«Неужели это все мне и моим детям? На всю жизнь!» Людмила порывисто взяла на руки подбежавшего Мишутку и стала его тискать, целовать в запачканную сажей рожицу.

— Какой дурачок наш папка!.. Знал бы он, что оставил здесь…

— А может, он там лучше найдет, — проговорил Петруша.

По всей релке слышались голоса нанайцев. Иногда кто-нибудь подходил к Милешкиным, спрашивал добродушно: «Ну, как дела, есть маленько орляк?» — и растворялся в кустах. Акулина тоже держалась подальше от удальцов, чтобы крики не мешали ей курить длинную трубку и думать за сбором папоротника о былом.

Дед Сукту незаметно куда-то исчез и не появлялся до самого вечера. Он любил тишину и одиночество, оттого плавал на веслах и, чтоб совсем не слышать лодочных моторов, уходил рыбачить в марь, на мутную речушку, за двенадцать километров от стойбища. Там ставил сетку, ситцевый полог и несколько дней жил в полном одиночестве. Жег костер, варил уху, жарил рыбьи шашлыки — жил так же, как его предки не в столь далеком прошлом. Собирая орляк, дед Сукту тоже уединялся.

Милешкины разглядывали вывороченные корни, сравнивая их с диковинными зверями; в кустах находили птичьи гнезда и, не дыша, рассматривали пестрые яйца, пятились от гнезд осторожно, словно от спящих младенцев.

У нанайцев рюкзаки быстро наполнялись орляком, у Милешкиных вовсе не тяжел мешок. Людмиле не нужен был заработок на орляке.

Для нее важно в эту короткую пору, между весной и летом, побывать с ребятами в лесу. Потом лес заглушат листва и лианы, запоет гнус.

К вечеру удальцы стали редко подбегать к матери с пучками папоротника, не искали смешные и забавные деревья, редкие травы. Они бродили за ней по пятам, как уставшие собаки за охотником. Сморил их хмельной дух леса, проголодались. Людмила давала им пожевать кислые побеги дикого винограда, сочные стебли пучки. Пора бы уж домой плыть, но Акулина и Сукту не откликались.

— Во-он за теми сопками БАМ, — сказала Люсямна, показывая на далекие, бледно-синие перевалы. — Туда уехал папа…

На сопках, рассказывал Люсямне отец, древние люди посадили кедры. Если смотреть на кедровый лес с вертолета, то кажется: гигантские деревья выписывают какие-то слова…

— Мама Мила, ну, этим летом мы пойдем на Цветочное озеро? — спросил Василек. — Ты все только обещаешь…

Мальчуган смотрел на запад, где должно быть, по рассказам Людмилы и бабки Акулины, озеро, на котором цветут алые лотосы. Лотосы древнее кедров и человека. Слышал Василек от матери сказки о диковинных цветках и красавицах русалках, будто бы обитающих в Цветочном озере. Он каждый год просился на озеро, но Людмила говорила ему: «Подрасти», — будто нужен особый возраст, чтобы увидеть лотосы.

У нанайцев тоже наконец иссякло желание ходить по лесу и нагибаться за каждым стебельком орляка; они начали скликаться, потянулись сквозь светлый березняк к лодкам. Откуда-то появилась и нанайка Акулина с тяжелой котомкой, за ней и Сукту.

Лодки одна за другой возвращались к домику заготовителя. Теперь нанайцы были молчаливы, выглядели рассеянными, и ребятишки не шумели, тоже устали. Даже псы, выбираясь из лодок, сразу ложились на траву, высунув длинные языки. Улэнцы волокли из кустов сухой тальник, разводили костер, чистили на уху карасей и касаток-скрипунов.

Приемщик Митькин, уже успев сжечь на солнце шишковидный нос, сразу преобразился — он суетился и был слишком разговорчивым.

— Ай да бабка Акулина! Сеткой не боится рыбачить и в тайге смелая — полный рюкзак орляка нашла. А ты, Кирюшка, пошто так мало собрал? — присел Митькин возле подростка. — Поди, с кикиморой под кустом процеловался? — У приемщика было этакое игривое настроение, как перед вкусным застольем. Он прочно уселся на чурбан, нетерпеливо постукивая большим ножом по столу.

— Ну, ребята, кто первый? Подходи. У первого меньше обрежу…

Митькин клал на край столика пучок папоротника, перетянутый белой резинкой, и отрезал от корня столько, чтобы пучок оставался не длиннее пятнадцати сантиметров. Сорванный папоротник быстро стареет с корня. Его положено, по инструкции японской фирмы, перед крутой засолкой обрезать. Орляк, едва распустивший первые листки, тоже не годится в пищу: его стебель волокнист.

У женщин в аккуратные пучки ростки набраны сочные — любо посмотреть. Мужчины привозили немало и старого. Особенно никак не мог научиться собирать папоротник пожилой Донкан с одним левым глазом, правый был под черной повязкой. Он сдавал, точно назло Митькину, сплошь листовой орляк. Разговаривал Донкан по-русски без акцента и слыл отменным жестянщиком: лучше его никто не умел склепать охотничий камин, а вот с орляком человек каждый год маялся. И теперь, с достоинством на продолговатом лице, нанаец выкладывал из корзины на стол свои ростки.

— Слону не пережевать эти палки, — небрежно заметил Митькин, — где уж с ними справиться худощавому японцу. Японец тебе, товарищ Донкан, за каждый росток орляка платит чистым золотом и ест его только в богатых ресторанах, а ты что припер?..

— По ресторанам-то капиталисты ходят, им и палки сойдут, — отшучивался Донкан. — Вот рабочему я бы из последних сил постарался набрать самых молодых росточков.

— Читал ли ты мою похвальную грамоту? — Митькин указывал ножом на избушку.

Под козырьком у двери висела какая-то солидная бумага — в добротной рамке, под стеклом, — написанная японскими иероглифами. Сверху бумаги не то печать, не то герб: камень, кривое дерево и ручеек.

— Читал или нет? — допытывался у Донкана Митькин.

— Ради твоей грамоты зимой выучу японский, — пошучивал Донкан.

— Так я тебе наперед скажу! — четко и громко говорил приемщик, чтоб в десятый раз послушали все. — Японская фирма «Сутари» награждает Митькина Степана Федоровича за доблестный труд и честную заготовку орляка. Ясно тебе, товарищ Донкан?

— Все понятно! — живо отвечал Донкан. — Давно знаю…

— Так неужели ты думаешь, что из-за твоих палок я решусь позориться перед двумя державами? — постукивая о стол рукояткой ножа, возмущался Митькин. — Ты, дружище Донкан, наверняка думаешь: папоротник собирают по всему Дальнему Востоку, так и Митькины бочки среди других бочек легко затеряются. Думаешь ведь так? В корне неверно соображаешь: мигом разыщут халтурщика Митькина!.. Каждая контора имеет свой номер, а заготовитель — свой индекс. У Митькина девять-Ш. Раскупорят в Японии бочку с девять-Ш, а в ней голые палки обнаружат да напишут жалобу директору конторы. Директор вызовет Митькина. «Гони, — прикажет ему, — тысячу рублей…» Вот какая обстановка в мире на сегодняшний день, товарищ Донкан. — Приемщик решительно снял со стола орляк. — Понимаю тебя, с одним глазом какой там промысел, и все-таки забирай свою полынь…

Донкан не ожидал, что приемщик забракует всю корзину, рассердился, вывалил у забора папоротник и поплыл на оморочке вниз по течению Улики. Сородичи стали и осуждать и жалеть Донкана. Целый день ходил он по лесу, напрягал единственный глаз, кланялся каждому ростку — и все зря. Попросил бы вежливо Митькина — глядишь, тот и принял бы папоротник, а то осерчал, уплыл… Разве так можно? Донкан и с медведем связался в драку сгоряча — глаз потерял, а теперь вот — заработок.

Акулина выбрала кое-что из пучков Донкана, стянула резинкой и сдала на имя вспыльчивого нанайца. Хоть на хлеб и чай будет ему — и то ладно.

Митькин тут же рассчитывался со сборщиками наличными из дерматиновой хозяйственной сумки, стоявшей в ногах, под столиком.

Сборщики, взрослые и ребятишки, сходили в магазин, принесли на берег много сладостей и устроили на лужайке у костра пир на весь мир.

За дальней полосой леса скрывалось солнце. Тихая речка светилась малиновыми и голубыми огнями; на другой стороне, в затопленных кочках, неугомонно, по-ребячьи плескались на нересте сазаны и караси; всплеск воды вечером звенел, как струны. Уже при звездах улэнцы неохотно сели в лодки, завели моторы и уплыли в свое стойбище. Отправились домой и Милешкины, озаренные лесным дивом.

Вплавь по морю

Васильку исполнилось одиннадцать лет, но колхозники давали ему не меньше четырнадцати. Крепеньким и сообразительным рос парнишка. Наверно, потому, что был в семье Милешкиных старшим и все мужские заботы по дому сами собой ложились на его плечи. Дровишек нарубить в лесу да привезти на салазках — доставалось Васильку. Требовался частокол или прутья для изгороди — Василек брал топор. Подладить плетень, развороченный свиньями, — опять дело Василька. Раз мальчуган выполнял работы мужчины, то, конечно же, присматривался к взрослым: торчал в кузнице и возле конюха, внимательно слушал, как председатель и бригадир распоряжались в колхозе. Взрослые уважали мальчишку и говаривали, что, по нынешним временам, когда дети прут в кость и мясо, а мозгами малость отстают, Василек — редкость.

Вредные привычки и замашки к Васильку не прилипали, добрые косяками слетались в его душу. От кого и когда, например, мог научиться мальчишка все делать добротно? Возьмется коромысло выстругивать, так неделю пропыхтит, на улицу ни разу не выбежит, зато смастерит коромысло — хоть отправляй на выставку в Москву. Едва научился Василек починять обутки, уже губы в кровь искусал. Видишь ли, не всегда получалось шитье так прочно, как у деда Пискуна. Василек и думать не хотел, что Пискуну было время наловчиться сапожничать, даже не глядя на руки. Держать слово перед друзьями и старшими мальчугана никто не приучал — тоже откуда-то само по себе взялось. «От природы такой настырный и сообразительный!» — удивлялись деревенские. Маму Милу они в счет не брали. Разве она наставница! Сама-то как ребенок. Отец, редкий гость в семье, тоже не мог влиять на сына.

Отчаянным парнишкой слыл Василек. Один раз вот на что отважился…

Между деревней и Угольной — так называется место, где раскинулись колхозные поля, — летом марь заливало половодьем. Взрослые на глаз мерили: километра два от села до Угольной. А мальчишкам разлив представлялся настоящим морем.

Однажды накупались до посинения сорванцы и растянулись на песке греться. Видят: от Угольной лодка едва подвигается к ним, возле лодки кто-то чернеет кочкой, пыхтит и плещется. Глазеют на непонятный предмет мальчишки и гадают: кто же такой плывет и почему не погрузят его в лодку?

Кочка оказалась головой Сергея Гладкова. Молодой тракторист плыл от самой Угольной, два приятеля подстраховывали его на лодке. Наконец Сергей достал ногами дно и побрел к ребятам, зачарованным его подвигом. Он шатался, лицо было сине-серым. Он упал на песок и, раскинув руки, долго лежал бездыханным, закрыв глаза. Приятели восторгались Сергеем: еще никто не насмелился переплыть разлив! Охотники и раньше находились: они просились в лодку уже на середине разлива. Выходит, Сергей — чемпион по плаванию в Павловке, а может, и во всем крае.

Серега мало-помалу пришел в себя; скучно усмехаясь на лестные возгласы дружков, ополоснулся, оделся, побрел в село. Один из парней, проходя мимо изумленной ребятни, стукнул по затылку друга Василька, беловолосого хлипенького Гришку, и сказал оскорбительно:

— Вот как надо плавать, мелочь комариная, а не сверкать задницами в лужах.

Гришка промолчал, опустив голову. Да и что отвечать этакому верзиле.

А Василек сильно задумался, остро глядя на разлив, будто примеривался к нему, потом выпалил:

— Сам ты мелочь пузатая! Вот захочу и тоже переплыву.

Гришка испуганно рот разинул; он знал: Василек на ветер слов не бросает.

— Опомнись! — воскликнул Гришка. — Ты видел, какие у Сереги мускулы на руках? Бочатами перекатываются. Серега пудовую гирю одной рукой запросто поднимает…

— Друга моего обидели.

Василек встал с песка, поправил коричневые плавки — отцовский подарок, немного подумав, скинул, чтобы не тормозили, и зашел в воду. Мальчишки бросились к лодкам — лодки все на замке. Под забором лежало полусгнившее корыто — стащили на воду. Корыто протекало, как решето. Однако видели мальчишки: Василек-то уплывал. Забрались они в корыто и палками захлюпали следом за ним.

Шел Василек травянистым дном до тех пор, пока вода не достала до подбородка; оттолкнувшись, поплыл неспешно, прижимая к бокам локти и скупо двигая ногами.

— Ты давай вразмашку! — подзадоривали Василька ребята с лодки. — По-собачьи и до вечера на ту сторону не перетянешь.

Увлеченные пловцом, мальчишки не заметили, как корыто их доверху залилось. Начали раскачивать, выплескивая воду, и перевернулись. Вскарабкались на днище, заметались перепуганными зайцами, глядя с тоской на ближний берег. Покричали Васильку, чтоб вернулся и подождал: они сбегают попросить лодку у деда Пискуна.

Мальчишки умчались к деду. У воды остался хлипенький Гришка. Василек тоже повернул было назад, но вдруг им овладело отчаянно веселое настроение.

«С лодкой-то каждый переплывет! Вот один попробуй», — и опять взял на Угольную.

— Ты сдурел, Васька! — в страхе кричал Гришка. — Утонуть захотел? Вернись!..

Василек не послушался.

Сквозь желто-зеленую воду, настоянную на травах, он видел заплесневевшие космы осоки, сникший вейник. Травы чуть пошевеливались, будто о чем-то разговаривали между собой. Над головой мальчугана летали стрекозы и крохотные синие бабочки, садились на былинки с белыми венчиками и снова пускались в танец-полет. Иногда перед мальчуганом тяжело взбурливала большая рыбина, и круги раскачивали былинки, косматили подводную траву.

— А-а!.. — не унимался Гришка. — Васька утонет!.. — и побежал в полуденную пустынную деревню.

Василек уплывал все дальше. Ему вспомнилось, как недавно ловил он в речке Улике карасей. Поплавок нырял в темную глубину, Василек хватал удилище, оно, согнувшись дугой, выпрямлялось пружиной — и грузило без крючка пулей летело на куст. Мальчуган навязал два запасных крючка, и оба откусила таинственная рыба. Кто это был? Сазан, сом или калуга забрела из Амура?.. Может, есть в бучах Улики невиданные рыбины?.. Наверно, та рыбина, которая откусывала крючки с удочки, выросла с бревно, вся в колючках, с клыками, как у племенного кабана… Василек, испугавшись своей фантазии, с недоверчивостью посмотрел на море воды в редких былинках.

В деревне по-прежнему было тихо. Мальчишки на берегу не появлялись — видно, не могли отыскать деда. Над разливом царила знойная тишина. Василек слышал шелест прозрачных крылышек стрекоз, порханье бабочек; он даже будто бы слышал, как в глубине воды пошевеливались травы. Когда трава виделась совсем близко, Василек пытался встать на ноги, — дна не доставал, а если и доставал, то уходил под воду с руками. Ему было гадко и жутко путаться в осклизлых длинных водорослях, он выныривал пробкой.

Василек начал петь про красный лихой эскадрон, налетевший на шайку бандитов, но быстро утомился. Собственное тело казалось ему все тяжелей и тяжелей, к рукам словно подвязывали камень за камнем. Носком одной ноги он встал на что-то твердое — отдыхал, высоко задрав голову, загребая руками, чтоб не сорваться с твердого пятачка. В глубокой, не прогретой солнцем воде мальчугана пронизывал холод. Ему бы надо всплыть и согреться, но он боялся оставить пятачок. Сорвутся пальцы ноги с твердого — и конец. Ему казалось, что больше он не сможет проплыть и двух метров. Он хотел поудобней встать — пятачок исчез. Плыть до деревни и Угольной одинаковое расстояние. Василек хотел закричать — и не кричал, подумал повернуть домой — и не повернул. Поплыл к Угольной.

Лодка с друзьями так и не показывалась.

Еще ему вспомнилось, как тонул в шесть лет. Нырнул на мели, а вынырнул — и ногами дна не достал, хватанул ртом воздух — и снова утащило его под воду. И теперь Василек явственно видел, как его тащило течением по дну возле крутого берега; вспомнил, какого цвета была вода, какие камушки попадались… Не забыл Василек и мутно-зеленую траву, за которую цеплялся… Тогда ему не было страшно, только жалел маму Милу и удальцов. Вода, поиграв Васильком, как слепым котенком, выкинула его на косу.

До сих пор мальчуган не сказал матери, что тонул, не хочет расстраивать ее. И теперь, если выплывет на Угольную, мать не узнает.

Постепенно руки отказывались слушаться и ноги деревенели. Мальчуган лег на спину, в самый теплый слой воды; закрыв глаза, отдыхал, едва пошевеливая конечностями. Временами Васильку чудилось, будто не лежал он на воде, а парил в небе ястребом и обнаженным телом ощущал теплые целительные волны воздуха, упругие под маховыми крыльями. Он сам — безголосая птица, и все вокруг безмолвно… Вот захотел он поближе к солнцу и набирает высоту, с каждым взмахом крыльев все сильнее чувствуя на себе солнечный зной…

И верно, Васильку стало отчего-то теплей. Он ослабил движение рук, медленно погружаясь в густую темную зелень воды. Ему покойно и безмятежно. Он с любопытством следил за своим внутренним состоянием, думая о том, что в сладком забытьи начинает превращаться из человека в птицу. Захлебнулся, замахал руками, выгребаясь наверх.

Теперь и на спине Василек едва держался; и голова стала непомерно тяжелой, как налитая свинцом. Он уходил столбиком на дно, не чувствуя измученным телом разницы между поверхностной и донной водой…

А берег Угольной с высоким вязом как будто удалялся от мальчугана. Осилит Василек метр — и вяз на столько же отступит…

Летал ли в отчаянии над пловцом ангел-хранитель его? Кто знает. Только, откуда ни возьмись, очутился возле парнишки крохотный мышонок. Мышонок кое-как перебирал лапками и кружился на одном месте. Василек обрадовался, воспрянул духом, даже в руках прибавилось сил — наверно, потому, что захотел спасти случайного попутчика.

Мышонок, как бы поняв доброе намерение мальчугана, по плечу и волосам вскарабкался на макушку головы.

— Какой ты хитрец! — сказал Василек. — Ладно уж, отдыхай.

Не много сил придал мышонок. Мальчуган тонул, все труднее выбираясь на поверхность воды. Когда исчезал, мышонок, кружась, ждал появления своего спасителя. Увидев темную голову, снова взбирался на макушку. Теперь Василек больше плыл под водой, по осклизлой траве. Вынырнув за новой порцией воздуха, поджидал или возвращался к мышонку. Потом не смог и под водой плыть. Ему хотелось лежать на траве, и он лежал, не то засыпая, не то теряя сознание. Когда иссякал в легких кислород, прояснялся разум. И Василек выныривал, сажал на свою голову цепкого мышонка, продолжая плыть к Угольной.

Василек утратил способность думать: в голове шум и тупая боль. Он стал чаще захлебываться и, всплывая на поверхность, с надрывом кашлял. Так и плыл поплавком, то исчезая в воде, то вновь появляясь и возвращаясь за мышонком. Раз вынырнул, мышонка поблизости нет. Утонул или все-таки проглотила рыбина?.. А мышонок вскарабкался на тростинку и сидел в паху длинного жесткого листа, весь дрожал. Никак не хотел даваться Васильку, кусаясь, слабенько пищал: «Я так измучился, что жить не хочу. Пусть лучше съест меня сом или ястреб».

— Дурачок… — шептал мальчуган, сажая на свою макушку зверька. — И откуда ты навязался на мою голову…

Ноги уперлись во что-то твердое. Он шагнул — опять твердое… С каждым шагом вода все ниже спускалась с Василька — сначала до плеч, потом до груди, до пояса… Он шел чужими ногами, путаясь в сникшей траве, запинаясь о кочки. Падал, вставал, ловил мышонка и шел к зеленому берегу. Выбрался на ландыши и свалился как мертвый. «Если бы я перешел на тот свет, я бы тогда не смог видеть муравьев и траву, — думал Василек. — А вот и земляника…»

Он дотянулся до кисточки с тремя переспевшими, жаркими ягодами, сорвал, принюхался, как бы что-то вспоминая.

Мышонок сидел возле мальчишки, мокрый, едва живой; черные бусинки глаз неподвижны. И никуда не хотел убегать.

Шумели дубы и липы, солнце щедро согревало пловцов. От села появилась лодка — это спешили приятели Василька с дедом Пискуном.

Вот с тех пор уже никто не решается обижать и дразнить Василька, его товарищей: он скорее погибнет, чем даст в обиду себя и друзей.

Мишуткин хлеб

Солнечным утром по деревне наперегонки мчались Милешкины.

— Куда вы?.. — встретилась им соседка Степановна в чистом белом платке — шла из больницы — и погналась за Милешкиными.

Пробежала метров сто, схватившись за сердце, остановилась и погрозила пальцем вслед удальцам:

— У, баламуты! Хворую завихрили. Мне ли не знать вас, а туда же — бегу…

Резерв председателя колхоза летел на скотный двор за конем, чтобы отвезти хлеб из пекарни на помидорное поле.

Конюх Петруха Дымов повязал голову марлей — от комаров, — сатиновые шаровары заправил в олочи, сшитые из голенищ кирзовых сапог. В такой необычной одежде конюх выглядел ловким и подбористым. Он стоял на телеге и сбрасывал вилами свежее разнотравье: тут и привязчивый дикий горошек с синим бисером цветков, осока и вейник, пылящий пыльцой, сникшие рюмочки вьюнков… Две лошади пегой масти и два маленьких с короткими волнистыми хвостами жеребенка громко хрумкали траву, поглядывая на Милешкиных воронеными яблоками глаз.

— Это кто, паря, примчался? — удивленно спросил Петруха, не оставляя дело. — А, старый рыбак Васька, Фомка и Мишутка здесь!

Конюх всегда встречал Милешкиных радушно. Как встретит, сразу затевает разговор о рыбалке. Несут ребята на тальниковой рогульке улов — возьмет и подержит, расспросит, где удили да на какую наживку хорошо клевало, потом выдернет из фуражки крючок и подарит удальцам. Каждого мальчугана дед Петруха окрестил по-своему. Петрушу — Фомкой: мальчишку чуть было не задавил трактор, значит, он как бы заново народился, поэтому имя ему положено другое. А Василька конюх уважительно называл старым рыбаком или, когда особенно нравился ему Василек, рыбачком. Кроме дома Милешкиных, в деревне был еще один дом, в котором дневали и ночевали ребятишки — дом конюха Петрухи. Сам Петруха увлекался удочками, его бабка, толстая Любава, внук Витька, ровесник Василька, и семнадцатилетняя внучка Дина тоже слыли страстными рыболовами. В дождливую погоду в огороде делать бывало нечего и кони привольно паслись на лугу — все Дымовы отправлялись на речку с лесом удочек.

В детстве и девичестве Людмила часто хаживала с Дымовыми на речку и озера, теперь Василек и Петруша бегали за ними. Милешкины так и тянулись к семейству Дымовых, особенно к деду Петрухе. Может быть, оттого, что Петруха был какой-то не такой — особенный среди мужчин деревни, старых и молодых. Конюх выделялся приветливым отношением к детям и простотой в образе жизни. Были у Петрухи еще два брата: Илья, сколько помнит Людмила, в бригадирах полеводов ходит, другой — Павел, мастеровитый кузнец и механик, трактора и комбайны дошлый ремонтировать. Оба брата имели по мотоциклу с коляской, оба грузовые машины водили. Петруха вечно с лошадьми.

Когда-то, помнит Людмила, лошадей колхоз держал целый табун. С каждым годом все больше стали привозить машин — табун хирел, теперь осталось всего-то две кобылки, два мерина и один племенной жеребец вороной масти, злой как черт и неукротимый. Жеребца запрягает в легкую кошевку деревенское начальство и щеголяет по району. Кобылки год от года дарят весной Петрухе жеребят. Радуется старый конюх жеребяткам несказанно, глаз не сводит с игривых, разговаривает и забавляется, как с родными внучатами. Но потом, когда матки отвадят от молока жеребят, их продают на сторону. Последнюю ночь старый конюх сторожит и пасет жеребят, утром уходит с удочкой на Кур, просиживает там целый день — безмолвный и глухой.

Трудится Петруха как будто на задворках современной жизни, не то что его братья, однако Петруха самый уважаемый старик в деревне. Братья приходят к нему за советами, как управлять колхозным хозяйством и ладить с людьми, чужие — помочь устроить мир в семье. Особо важные дела в правлении никогда не решаются без Петрухи.

Запрягая коня в телегу, дед знал, что Людмила не загонит, не покалечит, не даст от жары и от паутов гибнуть животине. А кто бывал ласковым к животным, тот и для Петрухи друг.

Конь, серо-дымчатой масти, никак не уходил от вороха зеленой травы.

— Ну, трогай, — гудел конюх и тянул упрямого за повод.

Телега, погромыхивая, выкатилась из двора. Чужие ребятишки пытались на ходу заскочить на телегу.

— Марш домой! — зашумела на них Людмила. — Опять матери скажут, что я увлекла вас беспризорничать.

Дед сажал удальцов на телегу, на охапку душистой травы. Василек, как самый старший, широко расставив ноги, засвистел, закрутил над своей головой концами вожжей, и конь лениво побежал к пекарне.

Пекарня — бревенчатый дом на берегу Кура, возле пристани. Бывало, едешь по реке, домов не видно, а густой запах только что испеченного хлеба, смешанный с ароматом луговых и лесных цветов, дает знать о близкой деревне. Хоть и позарез некогда, однако все равно пристанешь из-за вкусного хлеба.

Милешкины лихо подрулили к пекарне. Из распахнутой двери так и валил хлебный жар. Две полнотелые молодые женщины, в коротких белых халатах и косынках, вынимали деревянной лопатой из жерла печи, вытряхивали из противней на полки золотистые булки.