Царь Алексей Михайлович

Члены делегации, и Павел среди них, разговаривали с самыми высокопоставленными лицами, включая Царя и Патриарха, и получали от них многие сведения, которых другие иностранцы получить не могли. Он был потрясен увиденным, написал много восторженных слов о русском благочестии, не раз при этом подчеркивая, что пишет не по заданию или за деньги, а — по искренности православных чувств. «Пусть никто не говорит, что христианам господство не подобает, ибо, кто не видел собственными глазами, тот, быть может, не поверит этим известиям и описанным нами превосходными качества, но Бог свидетель, что я лжи не говорю и не взял с них взятку за то, что так хвалю их»[124].

Антиохийских гостей, в том числе и архидиакона Павла, хозяева встречали радушно и открыто. Они посещали храмы и монастыри, в том числе и те, куда до того не ступала нога ни одного иностранца, много раз были на службах, в том числе и патриарших, молились вместе с русскими в главных соборах Кремля, свободно общались с прихожанами и архиереями. Благодаря этому, Павел видел и знал то, что другие не видели, и не знали. Потому «Путешествие» Павла Алеппского и представляет уникальную ценность. Это — не беглые «записки путешественника», а — свидетельство знающего и понимающего предмет очевидца. Многие события, описываемые им, не содержат ссылок на какого-то анонимного «поставщика информации»; он говорил в первую очередь о том, что видел собственными глазами, слышал собственными ушами.

Сочинение велико по объему, но во всех его частях архидиакон с умилением, восхищением, а порой и просто детским восторгом говорит об увиденном в России, где гости из Дамаска находились с февраля 1655 по май 1656 года. Вот пассаж Павла после приезда в Москву в феврале 1655 года: «Приехав на место, мы пали ниц и возблагодарили со многим славословием Всевышнего Бога, Который даровал нам милость и благоволил нам увидеть этот великий город, столицу, новый Рим, город церквей и монастырей, славный во всем мире»[125].

Павла охватывали умиление и удивление, вызванные строгой литургической традицией русских. «Представьте себе, читатель, они стоят от начала службы и до конца неподвижно, как камни, беспрерывно кладут земные поклоны и все вместе, как бы один уст, поют молитвы; и всего удивительнее, что в этом принимают участие и маленькие дети. Усердие их к вере приводило нас в изумление. О, Боже, Боже! Как долго тянутся у них молитвы, пение и литургия!».

Религиозное усердие русских являлось всеобщим. «Более всего нас удивляло, — констатировал Павел, — что дети и малютки, и притом не простолюдинов, а вельмож, стояли с непокрытой головой, неподвижно и не шевелясь, как статуи. Какая выносливость! Какая вера!»[126].

Лично наблюдая много раз христианские чувства русских, описывая различные их проявления, приводя детали и подробности, гость из Дамаска заключал: «Нет сомнения, что Творец (да будет прославлено имя Его!) даровал русским Царство, которого они достойны и которое им приличествует, за то, что все заботы их — духовные, а не телесные. Таковы они все»[127].

Все четыре Восточных Патриархата, в том числе и Антиохийский, существовали во враждебной духовно-политической среде. На всех тех землях властвовал Ислам, а Церковь была со всех сторон стеснена и пленена иноверцами. Только в России они узрели христианское государственное строение, давным-давно исчезнувшее даже в Константинополе. Здесь же посланцы Православного Востока «почерпали себе отраду». Россия же являла образец единственной страны, где цветение Православной Веры было полным и всеобщим. Все праведно славили и поклонялись Единому Богу, в том числе и повелитель этой огромной страны. Павел Алеппский оставил поразительно яркое описание «царского моления», совершаемого Патриархом Никоном и состоявшегося во второе воскресенье Великого Поста 1655 года. Описание Алеппского — редчайшее историческое свидетельство, дающее представление о пастырской роли Высокопреосвященного.

После окончания службы Патриарх обратился к Царю, готовящемуся выступить в военный поход, с напутственным словом. «Патриарх Никон стал перед Царем и возвысил свой голос, призывая благословение Божие на Царя в прекрасном вступлении, с примерами и изречениями, взятыми у древних: подобно тому, как Бог даровал победу Моисею над фараоном и прочее, и из новой истории, о победе Константина над Максимилианом и Максенцием, и прочее, и говорил многое, подобное этому в красноречивых выражениях, последовательно и неспешно, уподобляясь текущему источнику. Когда он запинался или ошибался, то долго обдумывал и молчал, некому было порицать его и досадовать, но все молча и внимательно слушали его слова, особливо Царь, который стоял, сложив крестом руки и опустив голову смиренно и безмолвно, как бедняк и раб пред своим господином. Какое это великое чудо мы видели! Царь стоит с непокрытой головой, а Патриарх в митре. О люди! Тот стоял, сложив руки крестом, а этот с жаром ораторствовал и жестикулировал перед ним; тот с опущенною головою в молчании, а этот, проповедуя, склонял к нему голову в митре. Тот как будто невольник, а этот — словно господин. Какое зрелище для нас! Бог свидетель, что у нас сердце болело за Царя. Что это за чрезвычайное смирение! Благодарим Всевышнего Бога и славим Его за оказанную нам милость тем, что мы видели эти чудные, изумительные дела!»[128]

Уместно пояснить, что визит Патриарха Макария происходил на фоне важных военно-политических событий. В октябре 1654 года на Переяславской Раде гетман Украины Богдан (Зиновий) Михайлович Хмельницкий (1595–1657) провозгласил воссоединение Украины с Россией, а через несколько дней Земский Собор в Москве принимает решение о воссоединении Левобережной Украины с Россией. Летом 1654 года начинается война с Польшей, в результате которой освобождаются от польской оккупации западнорусские города: Орша, Гомель, Полоцк, Дорогобуж. 23 сентября того года к России возвращается Смоленск. В 1655 году война с Польшей продолжилась, и Польша потерпела сокрушительное поражение[129].

Все эти события описаны в произведении архидиакона Павла, и его симпатия целиком на стороне России. Он весьма негативно и даже враждебно пишет о католиках-поляках («ляхах»), которые творили немыслимые зверства на Украине. «Да будет благоугодно Всевышнему Богу Творцу искоренить их («ляхов») вконец в возмездие за то, что они сделали с бедными казаками в эти три года: за убийства малых детей и беременных женщин, которые не мыслят зла; за поджоги и немилосердное избиение всех…»[130].

Главное же внимание гость из Дамаска уделяет России и русской жизни. Павел Алеппский воочию лицезрел «священное Царство», о существовании которого многие православные на Востоке и не подозревали. Нравы и законы в Московском Царстве были строгие, но справедливые. «Горе тому, — восклицал Павел, — кто совершит преступление, богатый он или бедный! Никакое заступничество, никакой подкуп не принимаются, над ним совершается суд справедливо, по Божьему закону, как мы часто видели, ибо до такой строгости, какая у них существует, не достигал никто из царей».

Павел перечислял виды преступлений, за которые в Московии полагалась смерть без надежды на помилование, и которые указаны в «Уложении 1649 года»: измена, убийство, святотатство и лишение девицы невинности. К разряду непростительных деяний относилось и оскорбление Царя. «Кто поносит Царя, — свидетельствовал Павел, — никогда не спасется, как мы тому были свидетелями — Боже, избави нас! — ибо как тот, кто хулит Бога, не может получить у них прощения, так и поносящий Царя лишается головы»[131].

В описании Павла рассказано о том, что Патриарх Никон становился фактическим управителем государства, во время отсутствия Царя в Москве. Подобные периоды «патриаршего самодержавия» в годы войны с Польшей продолжались многие месяцы. «Перед своим отъездом, — свидетельствовал архидиакон, — Царь поставил на место себя полномочного наместника и нескольких министров. Из них на каждого возложено одно дело; высшее же решение принадлежит наместнику. Наблюдателем над всеми он поставил Патриарха; ни одно дело, важное или незначительное, не делается иначе, как с его совета и по докладу ему министров».

«Как нам случалось видеть, — продолжал Павел, — государственные вельможи вообще не чувствуют особенного страха перед Царем и не боятся его, а, наверно, Патриарха бояться больше. Предшественники Патриарха Никона никогда не занимались государственными делами, но это Патриарх, благодаря своему проницательному, острому уму и знаниям, искусен во всех отраслях дел духовных, государственных и мировых, так как он был женат и на опыте ознакомился с мирскими делами».

Павел Алеппский не раз писал с удивлением и даже с отчаянием об аскетической жизни в Московии, аскетической, не в силу бедности или нехватки, а по причине строгой христианской аскезы. Ему порой казалось, что вся Русь — сплошной монастырь, а все жители — ее послушники, не знающие усталости в следовании обряду. Многочасовые службы в неотапливаемых церквах восхищали, но утомляли и доводили порой до отчаяния. Не менее испытаний приходилось испытывать гостям из далекой Сирии и в дни Великого Поста, когда все московиты, от самого знатного до самого бедного, довольствовались скудной, невзыскательной пищей.

После одного из Великопостных служений Павел записал: «Мы вышли их церкви после восьмого часа, умирая от усталости и стояния на холоде. В этот Пост мы переносили вместе с ними большое мучение, подражая им против воли. Особливо в еде: мы не находили иной пищи, кроме мазари (размазни), похожего на вареный горох и бобы, ибо в этот Пост совсем не едят масла. По этой причине мы испытывали великую, неописуемую муку… Как часто мы вздыхали и горевали по кушаньям нашей родины и заклинали великой клятвой, чтобы никто более не жаловался на Пост!»

На Руси все было иным, все было несравненно строже. Даже после окончания Поста, ассортимент блюд не блистал разнообразием, хотя на царских трапезах, на которых доводилось бывать Павлу, стол ломился от изысканных блюд и причудливых яств. Но то — Царская трапеза, а в обычной жизни «кроме рыбы, мяса, кваса — эти люди не знают ничего». Здесь эмоции переполнили архидиакона. «Без сомнения, — в сердцах восклицал он, — они истинно святые!»[132]

Посланцы одного из Восточных Патриархатов во главе с Макарием, находя некоторые неточности и даже искажения в обрядах и священнодействии, были порой немало удивлены и даже потрясены степенью русского благочестия, невиданного во всем остальном православном мире. Вот один из эпизодов, имевший место в конце Великого Поста — в Лазареву субботу.

Дело происходило в патриарших покоях в Кремле. «В столовую привели нищих, слепых, увечных, безногих и поставили для них стол близь Патриарха; он подзывал каждого из них, кормил и поил их с полным уважением». Зрелище было совершенно неэстетичным, и Павел даже не сдержал эмоции и заметил, что «при виде всего этого мы почувствовали тошноту».

Однако дальнейшее не только умилило, но и восхитило до слез. «Наконец, Патриарх поднялся, ему поднесли таз и кувшин, и он обошел нищих, умывая, вытирая и лобзая их ноги, всем по порядку, причем раздавал им милостыню до последнего. Мы дивились чрезвычайно, глядя на это, и были тронуты до слез. Говорили нам, что таков постоянно обычай их царей во время обедов»[133].

После величественных и продолжительных богослужений Страстной недели, Правел Алеппский записал: «Каких удивительных обычаев и поразительных подвигов мы были свидетелями среди этого народа! Что за крепость в их телах и какие у них железные ноги! Они не устают и не утомляются. Всевышний Бог да продлит их существование!»[134]

В сочинении находится немало сведений о городах России, о климате, путях сообщения, организации армии, ее содержании, о налогах, об устроении монастырей, о монастырском хозяйстве и т. д. Многие из этих сведений считались в Московии сугубо секретными, и они стали достоянием Павла Алеппского, благодаря дружескому расположению к нему и его отцу Патриарху Макарию влиятельных государственных лиц. Иногда Павел передает в прямом изложении слова и высказывания Царя и Патриарха, которые другие источники не сохранили. Приведем два подобных эпизода.

Первый относится к февралю 1656 года после возвращения Царя в Москву во время войны с «подлыми ляхами», чтобы получить благословение «отца нашего» Патриарха Макария. После торжественных молебствий и славословий, Царь, обращаясь к Патриарху, сказал: «Воистину Бог даровал нам победу над врагами не нашей булавой и мечом, не нашим оружием и решимостью, а вашими великими, святыми молитвами за нас, совершившими то, что произошло, выше наших ожиданий». Приведя эти слова, Павел воскликнул: «Услыхав это, мы изумились силе такой веры и смирения»[135].

А вот фрагмент беседы Царя и Патриарха Макария, состоявшейся в Саввино-Сторожевском монастыре под Москвой. Выразив сочувствие Патриарху Макарию, ведущему пастырское служение в тяжелейших условиях, о которых Царь был прекрасно осведомлен, Алексей Михайлович высказал и свою печаль по поводу несчастия, постигшего его Царство. В 1654 и 1655 годах на Руси отмечались вспышки «моровой язвы», которой издревле назвали эпидемию чумы[136]. Во время того многомесячного бедствия Москва и другие районы сильно пострадали; число смертей по некоторым оценкам, в тот период достигало почти 500 тысяч человек.

Бедствие настигло и многие обители, в том числе и Саввино-Сторожевский монастырь. Братия монастыря, который чтил и опекал Самодержец, заметно уменьшилась. «Диавол позавидовал мне, — горился Царь, — по моим великим грехам умерли монахи моего монастыря, ибо раньше их было более трехсот, а теперь осталось только сто семьдесят». При этом на глазах Царя блестели слезы. После этого монолога Самодержца Павел Алеппский не удержался от восклицания: «Посмотри, брат, на этого Царя и на эти слова: он горевал о смерти монахов и об их малочисленности! Царь, столь высоко стоящий, оплакивает смерть монахов! Поистине его ум и помыслы погружены в созерцание и пребывание в небесных, а не земных делах. Какое счастье и какая радость нам, что мы видели и слышали эти чудесные, удивительные вещи, о коих потом будем рассказывать!»[137]

Сочинение Павла Алеппского наполнено описанием эпизодов поведения Царя Алексея Михайловича, его речей, его поступков и трапез, на которых сочинитель лично присутствовал. Подобных достоверных свидетельств невозможно отыскать в иных описаниях иностранцев. Вот фрагмент подробного и пространного рассказа о царской трапезе, данной в честь прибытия Патриарха Макария в Москву и продолжавшийся от полудня по полуночи.

«Первое, что подавали нам пить виночерпии, было критское вино, чудесного красного цвета и отличного вкуса, затем вишневую воду и мед разных сортов. Что касается видов кушанья, то подавали приготовленные из рыбы блюда наподобие начиненных барашков, ибо, по изобилию рыбы в этой стране, делают из нее разные сорта и виды кушаний, как мы об этом слышали давно. Выбирают из нее все кости и бьют ее в ступках, пока она не сделается как тесто, потом начиняют луком и шафраном в изобилии, кладут в деревянные формы и виде бараков и гусей и жарят в постном масле на очень глубоких, вроде колодцев, противнях, чтобы она прожарилась насквозь, подают и разрезают наподобие кусков курдюка[138]. Вкус ее превосходный; кто не знает, примет за настоящее ягнячье мясо. Также у них много кушаний из теста, начиненного сыром и жареного в масле, разных форм: продолговатые, круглые, как клецки, лепешки и пр. Еще есть у них обыкновенные короны из хлеба, начиненные маленькими, как червяки, рыбами и жареные»[139].

Больше всего потрясло Павла, что после многочасовой царской трапезы, уже заполночь, Алексей Михайлович вместе с боярами отправился в собор, где «слушали вечерню и утреню. И вышли только на заре… Какая твердость и какая выносливость. Наши умы были поражены изумлением при виде таких порядков, от которых поседели бы и младенцы».

Проанализировав свои разнообразные впечатления, архидиакон сделал вывод, построенный на историческом сравнении. «Какой смысл имеют в нашей стране ходячие речи, что христиане не умеют править государством? Да, мы и греки не умеем управлять: это нам не по силам, как сказал один из знающих людей у нас». «Какое сравнение между плохим управлением греков и ослеплением их очей и сердец… и здешним умением управлять. Чужестранцу, хотя он был и патриарх, они не сообщают своих сокровенных тайн, и так делают не только вельможи, но и простолюдины, и малые дети. Все это происходит оттого, что они знают о случившемся с греками и о потере ими царства. Да расширит Бог их разум и умение управлять, еще более того умения и разума, который мы видели! Пусть никто не говорит, что христианам господство не подобает…»[140]

Существует и еще один уникальный комплекс свидетельств о Руси и о Русских Самодержцах: свидетельства православных архипастырей. Не все из них, как Антиохийский Патриарх Макарий, лично бывали в далеком северном Царстве, но о его существовании, и главное — значении, они прекрасно были осведомлены, понимая, что единственная для них защита и поддержка в земном мире — Царство Русское.

«Московский Царь» стал бесспорной и высшей земной властной ценностью на Руси еще в XVI веке. Это — не просто повелитель, но и «обладатель всей вселенной», и подобная мессианская историческая роль безропотно была принята во всем православном мире. Московский Царь занял место Царя Греческого, исчезнувшего с земного горизонта в середине XV века. В 1561 году Царь всея Руси был утвержден в сане соборной грамотой Вселенского Патриарха Иоасафа и епископата всей Восточной Церкви. В грамоте говорилось, что сия «благочестивая грамота неколебимо и твердо дана, благочестивому, боговенчанному и христолюбивому Царю нашему Иоанну»[141]. Здесь примечательно и то, что Иоанн Грозный величается так же, как ранее величались константинопольские василевсы, и то, что Патриарх называл его «нашим Царем».

После Иоанна Грозного бесспорное мировое лидерство Москвы и Московского Царя в православной ойкумене не только не оспаривалось, но даже не ставилось под сомнение. Это положение вытекало из общей геополитической ситуации, когда Православие во всех частях света принижалось, умалялось, преследовалось и уничтожалось. Единственное исключение — Россия. Как писал Патриарх Константинопольский Иеремия II[142] Царю Федору Иоанновичу, «во всей подсолнечной один Благочестивый Царь».

В свою очередь, Патриарх Антиохийский Иоаким VI в 1586 году, обращаясь к тому же адресату, признавал: «Солнце наше, правоверных христиан, в нынешние дни — ваша Царская милость и кто видит Царское лице возрадуется и прославит Живодавца Бога, Который дал тебя во утверждение просвещения Восточной Церкви Христовой, как солнце, светящее над всеми звездами»[143]. Новопоставленному Московскому Патриарху Иову Иоаким сообщал: «Во всей подсолнечной один благочестивый Царь; вперед его Бог изволит; здесь подобает быть Вселенскому Патриарху; а в старом Цареграде за наше согрешение вера христианская изгоняется от неверных турок»[144].

Патриарх (1590–1601) Александрийский Мелетий в 1593 году в послании Царю Федору Иоанновичу не жалел восторженных славословий: «Восточная Церковь и четыре Патриархаты Православные не имеют другого покровителя, кроме Твоей Царственности, ты для них как бы второй Константин. Да будет Твое Царское Величество общим попечителем, покровителем и заступником Церкви Христовой и уставов Богоносных отцов». Московскому правителю предназначалась роль вселенского защитника православного мира. «Если бы не помощь Твоей Царственности, — восклицал Мелетий, — то верь, Православнейший Царь, Православие находилось бы в крайней опасности, также как и эта Патриархия»[145].

Подобного рода послания следовали из четырех патриархатов регулярно, их получали все цари в Москве, в которых православный мир видел защитников и радетелей истинной Веры. Патриарх Иерусалимский (1579–1607) Софроний V, обращаясь к Борису Годунову, восклицал: «Кроме Бога иного защитника не имеем и заступника и покровителя во днях сих, и на тебя возлагаем все наше упование и надежду и к тебе прибегаем»[146].

Патриарх Константинопольский Кирилл I (1633–1634) взывал к Царю Михаилу Федоровичу: «Только благий Бог и молитвы Пречистая Богородицы и всех святых и сокровище Великого Вашего Царствования нас бережет и помогает и крепит Великую Церковь Восточную, для пребывания Православной веры Христианства». Ему вторил другой Константинопольский Патриарх (1644–1646,1647–1650) Парфений II: «Поистине сильно имя Божие, что во стольких печалях и тесноте, какие имеем от нечестивых; Бог дал великое утешение и охранение — державное Ваше Святое Царствие, в похвалу и утверждение и помощь всем православным христианам»[147].

Патриарх Иерусалимский Паисий в 1649 году, во время визита в Москву, «говорил речь» Царю Алексею Михайловичу, в которой были такие слова: «Пресвятая Троица да умножит Вас превыше всех царей, благополучие сподобит Вас превысочайший престол великого Царя Константина, прадеда Вашего, да освободит народы благочестивых и православных христиан от нечестивых рук, да будешь новый Моисей, да освободишь нас от пленения нечестивых, как он освободил сынов израильских от фараоновых рук»[148].

Все эти велеречивые словесные обороты и красочные эпитеты, конечно же, в значительной степени мотивировались тем, что только Русь-Московия являлась не только для всего православного мира единственным незакабаленным бастионом, но и единственным и жизненно важным источником моральной, политической, но и особенно — финансовой поддержки. Западные христиане, как из кругов католиков, так и протестантов, совершенно безразлично взирали на страдания православных под игом турок. Даже когда представители этих конфессий стали появляться и укрепляться на Святой Земле в XVII и XVIII веках, то их интересовало только приращение своего влияния на Ближнем Востоке, но отнюдь не благоустроение православных. Их они как бы там вообще не замечали. Стоны, вопли и мольбы тысяч и тысяч православных христиан не долетали до ушей католических и протестантских миссионеров. У католиков же вообще всегда был только один ответ каждому и всем — примите власть Рима, признайте Римского папу единственным «главой церкви», а тогда «и помощь придет…»

Русь вела себя совершенно иначе. С самой ранней фазы своего самостоятельного существования, когда только начала освобождаться от ордынского ига, то сразу же стала помогать православным «братьям во Христе». В 1645 году в послании Царю Михаилу Федоровичу архиепископ Кипрский Харитон прямо признавал спасительность русского вспомоществования, видя в существовании Русского Царства милость Всевышнего всему «народу православному». «Божиим произволением совершилось, что бедный народ наш греческий от много добра и царства впал в порабощение под нечестивый народ, но милосердный и всещедрый Бог не оставил народа христианского и святых его церквей без призрения вконец разоренных и ради страдания и утешения объявил тихое, надежное пристанище державное святое Ваше Царствие. От коего вспомоществуются нынешних времен начальники и пастыри церковные беспрестанно и получают облегчение мучению своему и утешение»[149].

В период Московского Царства, т. е. в XVI–XVII веках, несмотря на огромные трудности общения с Восточными Патриархатами, русская помощь становится регулярной и весьма значительной. Размер ее никто никогда не подсчитывал, но даже разрозненные данные позволяют заключить, что то были колоссальные суммы, которые шли на поддержание существования приходов, храмов и обителей на всем Православном Востоке и на Балканах, т. е. в районах, находившихся в мире исламского закабаления. В1588 году Москва вела даже переговоры с Константинопольским Патриархом Иеремией II о переносе на Русь Вселенского Престола. Переговоры закончились ничем, но сам этот факт весьма показателен для характеристики русского православно-вселенского сознания[150].

В 1619 году Патриархом Филаретом была составлена особая молитва о воцарении Русского Царя над всей вселенной. Молитва эта впервые звучала при коронации Алексея Михайловича 28 сентября 1645 года и потом вошла во все последующие чины венчания на Царство[151].

К середине XVII века Царская Русь — бесспорный «ковчег спасения» всего православного мира. Царь Алексей Михайлович воспринимал себя покровителем и попечителем всего рода христианского и мечтал о восстановлении Креста Господня над Святой Софией в Царь-граде (Стамбуле). В начале 1656 года, после расставания с Патриархом Антиохийским Макарием, Царь огласил свое сокровенное чаяние: «Молю Бога, прежде чем умру, видеть его (Макария. — А.Б.) в числе четырех патриархов служащим в Святой Софии и нашего патриарха пятым вместе с ними».

Чуть позже, обращаясь к находившимся в Москве грекам, Самодержец дал своего рода обет-обещание Господу Богу: «Со времен моих дедов и отцов к нам не перестают приходить патриархи, архиереи, монахи и бедняки, стеная от обид, злобы и притеснений своих поработителей, и все они являются к нам не иначе, как гонимые великой нуждой и жестокими утеснениями. Посему я боюсь, что Всевышний взыщет с меня за них, и я принял на себя обязательство, что, если Богу будет угодно, я принесу в жертву свое войско, казну и даже кровь свою для их избавления»[152].

Никаких практических действий в этом направлении предпринято не было, да их и не могло быть; сокрушение Турецкой Империи в том веке представлялось делом немыслимым. К тому же Русь была отягощена сначала многолетней войной с Польшей, а затем войной со Швецией. Обе кампании стоили больших человеческих потерь и огромных финансовых расходов. Далеко не по своей воле Алексей Михайлович не смог принять участие в освобождении «братьев во Христе» на Востоке.

Зато Алексей Михайлович щедрой рукой раздавал помощь всем страждущим православным за пределом своего царства. По словам историка Церкви, при нем «Россию посетили все четыре патриарха и очень многие восточные митрополиты, монахи и простые миряне. Все они возвращались с большими пожертвованиями. Сокровищница Царя Алексея была неистощима для милостыни; весь Восток понимал это и спешил воспользоваться ею»[153]. Как заявил в 1649 году Царь Иерусалимскому Патриарху Паисию: «Мы вас, отцов богомольцев наших, в забвении не положил и нашим царским жалованием и милостынею, что Бог даст, впредь не оставим»[154].

Нельзя воспринимать эту помощь со стороны Руси как какую-то политическую акцию, нацеленную на завоевание неких геополитических преимуществ. Помощь была совершенно бескорыстной, поистине христианской. Русь не стремилась «купить» щедрыми подношениями некие стратегические или экономические «преференции». В то же время нельзя забывать, что все нищие патриархаты — Константинопольский, Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, не жившие, а выживавшие в «нечестивом пленении», признавая Москву «благословенным Царством», старались подкрепить свое признание не только ектениями, где поминались имена Русских Царей. Они пересылали в Москву многие бесценные святые реликвии, которые им удалось сохранить и во время разграбления крестоносцами Константинополя в 1204 году, и в эпоху постоянных грабежей и насилий со стороны мусульман. Можно назвать только некоторые особо значимые святыни.

Со Святой Горы Афонский Царю Федору Иоанновичу был прислан Крест Константина Великого, который сопровождал позже царя Петра I во время Полтавской битвы.

В 1603 году Иерусалимский Патриарх Софроний V прислал в Москву древнюю икону Божией Матери, в серебряном окладе, принадлежавшую когда-то матери Императора Константина Великого Равноапостольной Императрице Елене.

В 1624 году Митрополит Ираклийский Дионисий доставил в Россию Царю Михаилу Крест Императора Юстиниана, который позже находился в Троице-Сергиевой лавре.

В 1636 году Архиепископ Синайский Иеремия прислал в Москву три посоха того куста, от которого Моисей взял жезл, а также была прислана, хоть и не духовная, но великая историческая реликвия — печать Александра Македонского.

В 1644 году в Москву была перенесена с Афона «десница» Святого апостола Андрея Первозванного.

В 1652 году была привезена в Москву и положена в Успенском соборе Кремля глава Святого Григория Богоносца.

В 1655 году из Ватопедского монастыря на Афоне были присланы в Москву: Крест Животворящего Древа, с которым воевал Константин Великий и другие императоры, а также глава Святого Иоанна Златоуста[155].

Москва становилась вселенским духовном центром не только потому, что там пребывал православный Царь, но и потому, что имела бесценную сокровищницу духовных реликвий, которая постоянно пополнялась.

Невозможно не сказать и еще об одной бесценной святыне, которая оказалась в Москве при Царе Михаиле Федоровиче, хранившейся в Москве в золоченом ковчеге в главном храме России — Успения Пресвятой Богородицы (Успенском соборе). Это — хитон Иисуса Христа. Его прислали на Русь не благочестивые пастыри Востока, а могучий повелитель Персидской державы Шах Аббас I (1571–1629, правитель с 1587 года).

Во время покорения и разграбления Грузии в 1614 и 1616 годах персами, в одной из старых грузинских церквей ими был обнаружен хитон Господень. Согласно преданию, раньше он пребывал в одной из церквей Царь-града, а затем, во время падения его, тайно был вывезен и более полутора сот лет хранился в Грузии «прикровенно». У Шаха Аббаса I (Великого), умершего в январе 1629 года и сумевшего несколько раз нанести серьезные поражения туркам, установились дружеские отношения с Царем Михаилом Федоровичем.

Турецкая Империя являлась смертельным врагом и для Руси, и для Персии, и перед лицом общего врага два столь разных государства оказались в дружеском общении. Для подтверждения своих дружеских чувств Аббас и прислал Царю, которого называл в посланиях «братом», бесценную христианскую реликвию. Ходили слухи, что французский Король Людовик XIII (1610–1643) обращался к Аббасу с просьбой продать хитон, обещая огромные деньги. Но повелитель Персии отказал.

По словам Павла Алеппского, который воочию лицезрел святыню в 1655 году, это — «хитон из тонкого полотна, темного цвета, наполняет ковчег доверху, так что крышка с трудом закрывается. Вот какое бесценное сокровище, о коем вздыхают все цари христианские, приобрел Московский Царь!»[156].

Идея русского мироцентризма, т. е. концепция «Третьего Рима», формировала новое русское эсхатологическое мировоззрение, раздвигавшее рамки Империи-Царства за земные пределы Руси, до вселенского масштаба. Когда Патриарх Филарет в послании Персидскому шаху (1589–1628) Аббасу I (Великому) называл Москву «новым Израилем», то в том не было никакого нарочитого возвеличивания[157]. Ведь в метафизическом значении «Израиль» — это Церковь Божия, обнимающая весь мир. Москва теперь и есть — Церковь Христианская, новый духовный Израиль. Это положение представлялось просвещенным богословам-интеллектуалам делом совершенно очевидным.

Глава 4. Жизнь в смирении, страдании и борьбе

Царь Алексей Михайлович и будущий Патриарх Никон впервые встретились в 1646 году.

Никон, тогда игумен дальнего Богоявленского Кожеозерского (Кожеезерского) монастыря[158] в Архангельском крае, имел от роду сорок один год и уже более десяти лет подвизался на ниве монашеского служения.

Он родился в 1605 году в благочестивой крестьянской семье в селе Вельдеманово близ Нижнего Новгорода и был наречен при крещении Никитой, в честь преподобного Никиты Переяславского чудотворца, имя которого Церковь прославляет 24 мая. Отца его звали Мина, а значит, в миру он прозывался Никитой Миничем.

Мать умерла вскоре после рождения сына, отец женился второй раз, и отношения с мачехой у Никиты не сложились; она его била, морила голодом и даже пыталась отравить[159]. В 12 лет Никита, «ради научения Божественного писания», покинул отчий дом и ушел в Макарьев Желтоводский монастырь на Волге[160], где стал послушником, оставаясь таковым до 1624 года. Монастырь был именитой обителью, со строгим уставом, но молодого послушника это не пугало. Он обладал пытливым умом, прекрасной памятью и никогда не чурался самого тяжелого послушания. Он всем сердцем возлюбил Иисуса Христа и готов был всеми силами и до последнего вздоха служить Богу и Его Церкви, служить каждоминутно, везде и всегда. В монастыре Никита Минич изучил церковные службы, овладел чтением, письмом и церковным пением.

Он исполнял в монастыре клиросное послушание и так «душой пристал» к Божественному Писанию, что и дня не мог прожить без Него. Летом Никита ложился спать на колокольне у благовестного колокола, чтобы не проспать к началу раннего богослужения. Как писал один из его биографов, «в нем начал пробуждаться истинный подвижник, хотя монашеского пострига он еще не принял»[161].

Никита Минич наделен был большим ростом (около двух метров), крепким телосложением и не боялся никакой работы; готов был выполнять любое послушание с максимальной самоотдачей. Это была мощная и колоритная натура; послушник невольно выделялся в толпе, его нельзя было не заметить. Его физическая сила удивляла многих и когда стал Первоиерархом: его патриарший саккос весил более четырех пудов, а омофор — полтора пуда. В подобном облачении Патриарх Никон не только творил многочасовые службы, но и совершал дальние крестные ходы…

Никита-Никон мог многое вынести, являясь максималистом во всем. Того же требовал и от других, не признавая и не принимая в расчет никаких человеческих возможностей и земных «обстоятельств», что неизбежно создавало ему немало трудностей в общении с людьми как в миру, так и в монастырских стенах, а затем и на Патриаршем престоле. Это был характер жесткий, бескомпромиссный. Как написал один их исследователей, «Никон принадлежал к числу тех странных людей, у которых словно нет лица, но только темперамент. А вместо лица идея или программа… Но в нем была историческая воля, волевая находчивость, своего рода «волезрение». Потому он и смог стать крупным историческим деятелем, хотя и не был великим человеком»[162].

Никон — из разряда богатырских людей, сила которых в полной мере раскрывается в экстремальных обстоятельствах, а если их нет, то подобные деятели невольно их создают. Не столько сами по себе предметы «реформ Патриарха Никона», но в первую очередь резкость, глубина, страстность, несгибаемость в их проведении, наперекор всем и вся, неизбежно порождала возмущения, протесты и противодействия самого разнообразного свойства. Как написал автор одной из лучших на сегодняшний день книг по истории русского богословия протоиерей Г.В. Флоровский (1893–1979), «главная острота Никоновой «реформы» была в резком и огульном отрицании всего старорусского чина и обряда. Не только его заменяли новым, но еще и объявляли ложным, еретическим, почти нечестивым. Именно это смутило и ранило народную совесть. У Никона хуление «старого обряда» срывалось в пылу и в задоре, да притом и с чужого голоса»[163].

Вот эти — «пыл» и «задор», делали из Никона нетерпимую и непримиримую натуру, излучавшую железную волю, но никогда не излучавшую любовь.

Без особенной психологического строя личности шестого Патриарха, понять остроту и драматичность русского разъединения середины XVII века невозможно. Сила личности Никона выливалась в такую же мощную силу противодействия, выдвинув на авансцену исторического действия выдающихся героев-противников, которых потом будут называть «вождями раскола» и «расколоучителями». Они являли адамантовую несгибаемую волю и непримиримость, под стать никоновской…

Время нахождения в Макарьевом монастыре — довольно туманный эпизод в жизни Патриарха Никона. Ведь послушник в монастыре — член братии, готовящийся принять монашество и проходящий монашеский искус — испытание, насколько монашеский образ жизни ему близок и насколько есть у него к тому призвание. Обычно срок длился три года, но мог быть как сокращен, так и увеличен. Вопрос до сего дня остается открытым: почему Никита не принял постриг в достославном Макарьевом монастыре?

В1624 году Никита по зову умирающего отца возвратился в деревню, похоронил отца, а затем женился и стал дьячком в храме, а затем и священником. Сначала служил в соседнем селе Лысково, а примерно через год, по приглашению каких-то купцов, наслышанных о его начитанности, стати и зычном голосе, молодой сельский батюшка перебрался в стольный град Москву, где стал священником одной из окраинных церквей. В таком качестве пробыл около семи лет.

Этот период биографии будущего Патриарха не изобилует подробностями. Известно только, что семейная жизнь была наполнена трагическими событиями: трое его детей умирали один за другим еще в младенчестве. Подобная череда несчастий наверняка тяжело подействовала на душевное состояние священника Никиты. Он решает отринуть суету грешного мира и принять постриг и уговаривает то же самое сделать и супругу, которая принимает постриг в Алексеевском монастыре в Кремле.

Желая обрести путь к спасению, Никита отправился на край света — на Белое море, в Анзерский скит Соловецкого монастыря. Здесь он подвизался под началом благочестивого старца Елеазара (†1656), позже прославленного в лике Преподобного, который и постриг Никиту с именем Никона в 1636 году.

Анзерский скит пользовался большой известностью и был напрямую связан с Царской Фамилией. В 1620 году Соловецкий игумен Иринарх получил от матери Царя Михаила Федоровича инокини Марфы 100 рублей на строительство в скиту Елеазара деревянной церкви во имя Живоначальной Троицы с приделом во имя небесного покровителя Царя, Преподобного Михаила Малеина[164]. После рождения в 1629 году наследника — Алексея Михайловича, появление которого предсказал благочестивый Елеазар, Царь Михаил Федорович 31 июля 1633 года даровал Анзерскому скиту независимость от Соловецкого монастыря и установил ему ежегодное содержание.

Анзерский остров был самым северным в архипелаге Соловецких остров. Вся середина острова занята болотами, озерами и дремучими хвойными лесами. Скудная растительность, жесточайшие морозы, каменистая почва, ураганные ветра, снежные заносы, нескончаемая северная ночь — вот картина того места, где светилась свеча русского монашеского подвижничества. Остров находился в полной оторванности не только от большой земли, но и от Соловецкого острова, от которого Анзер отделял пролив в пять верст; от самой же Соловецкой обители он находился на расстоянии 22 верст.

Именно здесь, в месте, полностью изолированном, и возникли первые скиты Соловецкого монастыря. Преподобный Елеазар Анзерский основал Свято-Троицкий скит. Устав было строгим и до крайности аскетичным. Ко времени прихода на Анзер Никиты Минича послушников на острове насчитавалось не более двенадцати человек.

Преподобный установил для подвижников древний чин скитского жития по примеру Святых Отцов. Кельи безмолвных пустынников поставлены были в версте одна от другой. В субботу вечером и накануне праздников собирались они для общей молитвы, в которой проводили всю ночь и следующий день. Совершив праздничное или воскресное пение, расходились по кельям для богомыслия. Молитва, пост и ручной труд составляли их обычное занятие. Искусительные душевные помыслы, нападающие на отшельников, они открывали Преподобному старцу как опытному своему наставнику и пользовались от него духовными советами.

Никон в монашеском послушании не делал себе ни малейших поблажек. Он ежедневно прочитывал всю Псалтырь и совершал по тысяче земных поклонов с Иисусовой молитвой, сокращая количество сна до 3–4 часов. В скиту у Никона открылся дар видений. По словам его жизнеописателя Шушерина, «диавол начал поднимать великую брань на Никона; бесы душили его и другие пакости творили». Монах преодолел эти «брани» с помощью усердной молитвы, ежедневного водоосвящения и окропления святой водой своей кельи. Никон вышел победителем в борьбе с силами зла и преодолел страх перед земными условиями.

Старец Елеазар заметил и оценил духовные усердия, молитвенные подвиги Никона и взял его с собой в Москву, куда Преподобный отправился за сбором милостыни на подстройку каменного храма и представления Царю Михаилу Федоровичу. Случилось это, по всей вероятности, в 1639 году. Царь принял милостиво северных подвижников, сделал пожертвование, а вслед и другие благочестивые москвичи пожертвовали немало. Точно не известно, находился ли на встрече Царя Михаила с посланцами Анзера его юный сын и наследник Алексей. Думается, что подобное вполне могло иметь место, и если это так, то именно тогда и произошла первая встреча будущего Царя Алексея Михайловича и сурового иеромонаха из далекой северной обители.

Никон прожил в скиту несколько лет. Однажды, как гласит предание, Елеазар имел видение, в котором на плечах Никона красовался омофор[165], что истолковывалось как будущее пастырское служение инока. Однако позднее произошел конфликт, который один из историков Церкви камуфляжно назвал «некоторыми недоразумениями»[166]. Никон стал упрекать Анзерских монахов в «сребролюбии» и обвинил в том и самого Елеазара, который не хотел отдавать собранные на храм деньги на хранение в Соловецкий монастырь. После такого «недоразумения» Никон покинул скит. Этот один из самых сомнительных эпизодов в бурной летописи жизни шестого русского Патриарха.

В одобренном Издательским советом Русской Православной Церкви жизнеописании Никона говорится: «В 1642 году Никон переходит в Кожеозерскую пустынь и вскоре становится ее игуменом»[167]. За подобной отвлеченной фразой скрывается явное умолчание.

Никон же покинул Анзер после ссоры с Елеазаром; иеромонах не просто «удалился» из обители, а, как сам позже признавался, «убежал». Симпатизирующий Никону биограф замечает, что «трудно теперь в точности выяснить, что все-таки произошло. Невероятно, чтобы утверждающий себя в строгом иноческом послушании Никон дерзнул как-нибудь оскорбить старца, от которого принял постриг»[168]. В фундаментальной Истории Русской Церкви Митрополита Московского Макария (Булгакова, 1816–1882) говорится о том, что Никон «осмелился укорить Елеазара и братию в сребролюбии.

Настоятель сделал иноку строгое замечание, и огорченный Никон решил удалиться»[169].

В этой связи невольно возникает вопрос, адресованный восхвалителям Никона: непослушание отцу-игумену и укоризны старцу и братии «в сребролюбии», т. е. в смертном грехе, разве не есть оскорбление и монастырского общежительства, да и самого духовного наставника? Ответ очевиден, но, как давно известно, очевидности далеко не всегда бывают угодны.

Никон всю жизнь руководствовался правилом: «если нельзя быть в любви и согласии, то нельзя быть вместе вообще». Формула замечательная, но только с одним коррективом: «согласие» совсем не означает заведомый приоритет одной из сторон. Иначе это не согласие, а насилие над доброй волей другого. Однако Никон всегда был максималистом, в том числе и в отношениях с людьми, рядом с которыми он себя в большинстве случаев осознавал «более праведным». «Чрезмерный темперамент» постоянно создавал ему трудности и в конечном итоге — очень дорого стоил России.

Никон, после бегства с Анзера, преодолел немало испытаний во время путешествия по Белому морю на утлой лодчонке, и, наконец, «добежал» до Кожеозерской обители, где его приняли в состав братии. Он упросил благочестивого престарелого настоятеля Серапиона отпустить его на пустынножительство на дальний остров. Благословение на то было получено, и Никон начал жить в уединении «чином Анзерской пустыни».

Около года Никон подвигался в посте и молитве, и усердие иеромонаха произвело столь сильное впечатление на братию, что, когда преставился Серапион, именно его избрали игуменом. Утвержден он был в этом сане в Новгороде Митрополитом (1635–1649) Новгородским и Великолуцким Аффонием в 1643 году. Спустя три года, в 1646 году, игумен Никон отправился в Москву «за царской милостынею». Там началось его восхождение к вершинам славы и власти.

По обычаям того времени, каждый прибывающий в Москву игумен должен был представляться Царю. Вокруг молодого Царя Алексея Михайловича, которому 19 марта того года исполнилось только семнадцать лет, группировался круг приближенных из числа самых образованных и широкомыслящих людей своего времени. Среди особо значимых имен находился протопоп Кремлевского Благовещенского собора и духовник Царя Стефан Вонифатьев (? — 1656), дядька Царя боярин Б.И. Морозов (1590–1661) и совсем молодой тогда задушевный друг Царя Ф.М. Ртищев (1626–1673), получивший позже прозвище в народе «милостивого мужа».

К тому времени под главенством и руководством Вонифатьева составился «Кружок ревнителей благочестия»[170] из людей начитанных и искусных в деле проповеди, которые действовали в разных местах, но в одном духе и с одним направлением. К «Кружку» принадлежали: протопоп Иоанн Неронов (1591–1670), Аввакум (Аввакум Петрович Кондратьев, 1620–1682), протопоп Аоггин (Логин) Муромский, поп Лазарь Романовский, Данила Костромской. Из светских лиц им сочувствовал Федор Ртищев, а из черного духовенства — епископ Коломенский Павел.

Это были реформаторы прежде реформы Никона. Они ставили задачу оживления и обновления церковной жизни и богослужебной практики, для улучшения нравственного образа жизни народа, но в первую очередь — духовенства. Они ратовали за восстановление проповеди с амвона, за «единогласие» в богослужении, выступали за исправление переводов богослужебных книг.

Дело шло своим чередом; исправление церковных книг и обрядов в пользу греческих пошло полным ходом задолго до того, как Никон стал Патриархом. Фактически первые в этом направлении шаги были предприняты еще при Патриархе (1619–1633) Московском и всея Руси Филарете — деде Царя Алексея Михайловича.

Царь Алексей Михайлович всей душой поддерживал благоулучшения «ревнителей». Самодержец не только словом, но и делом старался пособить делу «исправления» церковных книг, для чего надо было собрать в Москве людей, сведущих в древних языках и, конечно же, благочестивых. В мае 1649 года Царь отправил особую «грамоту» Митрополиту Киевскому Сильвестру Коссову, чтобы тот прислал двух известных книжников-иеромонахов: Арсения Сатановского и Дамаскина Птицкого, для сличения «славянского перевода Библии с греческим»[171].

«Ревнители благочестия» ратовали за усовершенствование русской богослужебной практики. Палаты Ртищева в Москве стали тем местом, где постоянно собирались «русские боголюбцы», где шел обмен мнениями и, не боясь последствий, велись свободные разговоры и споры по самым животрепещущим вопросам русской жизни. Завсегдатаем этого «духовного клуба» стал и Никон, многому научившийся у «ревнителей благочестия».

Протопоп Вонифатьев стоял во главе «обновителей», позволяя себе непозволительные вещи по отношению к самому Патриарху Иосифу, который был слишком удален от преобразовательского рвения. В начале 1649 года дело дошло до публичного скандала. 11 февраля Патриарх подал Царю челобитную, где писал, что Стефан Вонифатьев поносил его публично, приведя подлинные слова Вонифатьева: «В Московском государстве нет Церкви Божией, а меня, богомольца твоего, называл волком, а не пастырем» и всех митрополитов, архиепископов и епископов «бранными словами бесчестил». Иосиф далее заключал, что Вонифатьев не только бранился «позорными словами», но и нарушил только что утвержденный Свод законов — Уложение, где прописано было: кто изречет на соборную и апостольскую церковь какие хулительные словеса, «да смертию умрет». Первосвятитель просил у Самодержца защиты и разрешения «дать на него, Стефана» собор»[172].

Иными словами, Иоаким намеревался соборно отлучить и проклясть царского духовника. Однако до этого не дошло. Алексей Михайлович просто не дал движения делу, и оно заглохло, но многим стало ясным, что повелитель державы на стороне «ревнителей».

Позже почти все «ревнители» подверглись опалам и гонениям со стороны Патриарха Никона, а некоторые погибли насильственной смертью за критику и противодействие «Великому Государю», как величал себя в документах Патриарх Никон. Здесь особо показательна и вопиюща история с епископом Павлом (†1656), которого старообрядцы поныне почитают как «священномученика».

Родился будущий епископ в селе Колычево Нижегородского края в семье сельского священника. Принял постриг в Макарьевом Желтоводском монастыре, с 1636 года — монастырский казначей. С 1651 года — игумен Боровского Пафнутьева монастыря. В 1652 году был одним из 12 претендентов на престол Патриарха, но им, по настоянию Царя, стал Никон. В том же году Никон возвел Павла в сан епископа Коломенского и Каширского. В 1654 году для узаконивания своих действий Патриарх Никон собрал Собор с тщательно отобранными участниками, среди которых был и Павел Коломенский. На Соборе Павел открыто выступил в защиту «старых книг», а под соборными постановлениями вместо подписи написал: «Если кто от преданных обычаев святой соборной церкви отъимет, или приложит к ним, или каким-либо образом развратит, анафема да будет».

Никон избил Павла на Соборе, сорвал с него мантию, без соборного суда лишил епископской кафедры. Прискорбен был и сам факт, и то, что указанная тяжелая сцена насилия над епископом Павлом происходила в присутствии Царя, председательствовавшего на Соборе, но не вступившегося за епископа.

Волей Никона Павел был отправлен как простой монах в Палеостровский монастырь на острове на Онежском озере. В начале 1656 года Павел по приказу Никона переведен под строжайший надзор в новгородский Хутынский монастырь, где и был умерщвлен. Старообрядцы считают, что Павел Коломенский 3 апреля 1656 года, в Великий четверг, был сожжен в срубе подосланными Никоном людьми — «яко хлеб Богови испечеся». Так или иначе, но смерть епископа Павла навсегда осталась темным пятном на репутации Патриарха Никона…