Царь Алексей Михайлович

2. Освобождение Церкви и клира от общественных податей и повинностей.

3. Освобождение клира от гражданского суда.

4. Наделение Церкви правом церковного убежища.

В заявленном контексте очень важно обозначить один сущностный момент. Когда Император Константин ощутил Бытие Святого Духа как историческую реальность и решил христианизировать подвластную ему Римскую Империю, то в подавляющей массе своей народы Империи не являлись христианскими. Это касалось как римлян и греков, так и прочих племен и народов. Существуют различные подсчеты, но не будет преувеличением считать, что в начале IV века никак не более 10 % римских подданных являлись христианами. Иными словами — в массе населения Империи они составляли заведомое меньшинство. Потому у каждого из епископов, и самого первого из них — Императора, наличествовала первейшая и насущнейшая задача: обратить людей к Иисусу Христу.

В эпоху Царя Алексея Михайловича, т. е. в середине XVII века, Русское Царство было полностью христианизировано; наличие отдельных незначительных групп инославных и иноверных общей картины никак не меняло. При Константине Великом начался процесс христианизации государства, при Алексее Михайловиче подобная задача перед верховной властью уже не стояла. Царь Православный являлся единственным Богогоугодным правителем во всей вселенной. Как писали восточные патриархи Царю Алексею Михайловичу в 1663 году: «Как власть Бога за небесах объемлет все, так и власть Царя простирается на в всех его подданных. И как отступник от Веры отделяется от лона Православия, так и не сохранивший верности к Царской власти недостоин называться по имени Христа, ибо Царь есть помазанник Божий, имеющий скипетр, и державу, и диадему от Бога»[82].

Проблема для России заключалась совсем не в воцерковлении государства и социума, а в изыскании правильных, истинных, «богоугодных» ориентиров текущего государство-устроения и жизненной практики. Иными словами: власть была озабочена тем, насколько повседневная, каждодневная деятельность Богоугодна.

Подобный вопрос испокон веков волновал каждого верующего, но он приобретал огромный масштаб перед правителем, отвечавшим не только и не столько за себя, но и за духовно-нравственное состояние подвластных. В этой связи неизбежно возникал базовый вопрос: кто является земным судьей для самого христианского государя? Кто вправе, не отступая от церковного канона, оценивать поведение, дела, намерения Христианского Царя, давать ему нравственную, а то и политическую оценку?

Патриарх Никон считал, что таковым должен быть Первоиерарх, которому приписывалась роль не столько духовного наставника, но и поводыря вообще в делах государственных. Когда он добился от Царя Алексея Михайловича клятвы слушаться Предстоятеля «во всем», то возомнил, что без его согласия и одобрения Царь Православный не может, что называется, и шагу ступить. Он хотел добиться полного подчинения Царя своей воле, сделать его инструментом своих теократических представлений, желаний, намерений. Никон уверился, что он-то, Патриарх, настолько сведущ и благочестив, чуть ли не как ветхозаветные пророки, доносившие Глас Божий до царей израильских. Но он не был пророком и никто его в таком качестве никогда не воспринимал.

Все время ратуя за «укрепление веры», за очищение и укрепление обряда, за возвращение «к истинным», «греческим истокам» Веры Христовой, Никон или не сумел, или не захотел разглядеть подлинную традицию, существовавшую в Империи Константина Великого почти тысячу лет и ставшую и фактически, и теоретически церковным каноном.

В Империи ромеев никогда Патриарх не брал на себя роль высшего судьи и поводыря в делах государственных, никто не выступал публично за приоритет Священства в Царстве. Существовал только один случай проявления яркой папоцеристской тенденции, связанный с Патриархом (1043–1058) Михаилом Керулларием, при котором, в 1054 году, произошло окончательное разделение Католической и Православной церквей.

Четыре Императора сменились при патриаршем служении Михаила Керуллария: Константин Мономах (1042–1054), Феодора (1055–1056), Михаил Стратиотик (1056–1057) и Исаак Комнин (1057–1059). Патриарх принимал живейшее участие во всех политических пертурбациях при Императорском дворе и даже инициировал свержение императора Михаила Стратиотика и благословил на власть нового Императора Исаака Комнина, которого вскоре вознамерился низложить. За свое самоуправство Патриарх был соборно извергнут из сана.

В литературе Патриарха Михаила даже иногда называли греческим «папой», имея в виду высочайшую самооценку патриаршего сана, которую он демонстрировал[83]. Как заключает современный пастырь-богослов, то, что Михаил «активно участвовал в перевороте, возведшем на Престол Исаака Комнина, не было необычным в Византии, но его инициатива низложения этого же Императора, сопровождавшаяся заявлениями о его праве низлагать царей и узурпацией одной из царских инсигний, были уникальны. Он был арестован и отдан на суд епископов»[84].

Патриарх Никон, насколько известно, не доходил до мысли свержения Царя. Но он страстно отстаивал приоритета духовной власти в Царстве, чем невольно оказывался в плену теократической католической идеи о превосходстве священства во всем и всегда. Это противоречило не только русской священнической традиции, но вообще всей канонической традиции Православия, где священство занимало определенное, но совершенно не тожественное Католичеству место. По точному определению знатока предмета, «если в Католической Церкви священник выступает от имени Бога, как лицо наделенное специальными полномочиями, то в Православной Церкви отпущение грехов осуществляется непосредственно самим Богом, а не от имени Бога — через священника, а не самим священником; можно сказать, что католический священник выступает как полномочный представитель Бога, а православный священник — как посредник между Богом и человеком»[85].

Никон последовательно обличал политику Царства, все государственные власти, весь аппарат управления, представителей которого называл «врагами Божии» и «дневными разбойниками», совершенно исключая из виду, что всех их назначал лично Государь, чем, вольно или невольно, но ставил под удар все государственное устроение[86].

Уместно еще раз повторить, что нет никаких указаний на то, что у Никона, даже в периоды его самого сильного «гневания» на Царя, которого обвинял в «неблагочестии», наличествовала мысль о свержении Алексея Михайловича. Нет, до подобного святотатственного предела он не доходил. Однако своим гипертрофированным самомнением он очень напоминал Михаила Керуллария; между этими двумя героями, несомненно, существовала идеологическая и психологическая близость.

Русские цари, как до них и Константинопольские василевсы, и по факту своих земных функций и по их восприятию окружающим миром, никак не могли быть «ведомыми». Повелитель Империи являлся Миропомазанником, т. е. прошел таинство, при котором ему были преподаны дары Святого Духа, потребные для управления страной. Помазание обычно включалось в состав сложного богослужебного коронационного чина[87]. Над каждым православным обряд миропомазания совершается лишь единожды, при крещении. И только Царь мог удостаиваться этой особой благодати Божией дважды. Таинство миропомазания сообщало Императору благодатные дары, потребные для несения царского служения, с прощением (забвением) всех до того совершенных грехов.

Исключительное место Императора в государственно-церковной системе требовало и особого обоснования. В Эпанагоге, сборнике законодательных актов, составленном в конце IX века от имени Императора (867–886) Василия I, ясно выражена идея церковно-государственного союза. «Император есть законное начальство, благо всех подданных, которых награждает и наказывает без пристрастия. Его задача делать добро. Он должен приводить в действие все предписания Священного Писания, постановления семи Вселенских соборов и гражданские законы».

В свою очередь, призвание Патриарха состояло «в заботе о спасении душ, которые ему вверены. Ему принадлежит право учительства и безбоязненной защиты Истины и веры перед Императором. Император и Патриарх, мирская власть и священство, относятся между собою, как тело и душа, необходимы для государственного устройства точно так же, как тело и душа в живом человеке»[88].

Патриаршая власть впервые трактовалась как дополняющая императорскую. Знаменательно, что Эпанагога была переведена на русский язык при Алексее Михайловиче и Патриарх Никон не мог не знать это собрание государственно-церковных нормативных актов Греческого Царства. Однако он умел «не замечать» того, что не соответствовало его личным представлениям.

В равной степени он оставлял без внимания и обретения русской пастырско-богословской мысли, которая развивалась как раз в традиционном русле греко-имперских законоположений. Замечательный пастырь и богослов Преподобный Иосиф Волоцкий (1440–1515) в своем трактате «Просветитель», в полном соответствии с греко-ромейской традицией, трактовал духовное призвание Царя.

«Цари и князья должны всячески заботиться о благочестии и охранять своих подданных от треволнения душевного и телесного. Так, у солнца свое дело: освещать живущих на земле, а у Царя — свое: заботиться о всех своих подданных. Получив от Бога царский скипетр, следи за тем, как угождаешь Давшему его тебе, ведь ты ответишь Богу не только за себя: если другие творят зло, то ты, давший им волю, будешь отвечать перед Богом. Ибо царь естеством подобен всем людям, властью же подобен Богу Всевышнему»[89].

Никон не мог не знать творение Преподобного Иосифа, прославленного в лике Угодника Божия еще в 1579 году. Его «Просветитель» был широко известен, он находился во многих частных домашних и монастырских собраниях»; его изучали великие князья, цари, «грамотеи», «книжники» как и простые иноки из самых дальних обителей. Никон не принял к сведению умозаключения Иосифа, потому что они противоречили его собственной мировоззренческой установке о приоритете Священства в Царстве.

Очень важный ритуальный момент, раскрывающий место Монарха в церковном священнодействии, появляется на Руси при Алексее Михайловиче. Он касался формы и места причастия Самодержца. Как то когда-то было в Империи Ромеев — в Константинополе, Русский Царь начинал причащаться в алтаре по чину священнослужителей. Как писал очевидец, посол Римского Императора барон Августин Мейерберг: «Если Царь изволит приобщаться, то, сняв с себя венец, подходит к жертвеннику (престолу), чего не дозволяется никому из прочих. Они (все прочие) подходят только к порогу средних дверей (Царским Вратам), где встречает их священник и приобщает»[90].

Подробное описание царского причастия содержится в описании патриаршей службы в Успенском соборе за 1667 год. Тогда в Москве находились два Восточных патриарха: Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. «Апреля в 4 день, в великий четверток, Божественную литургию в соборной церкви служили все три патриарха; [91]в то время Великий Государь причащался Пречистого тела и Пречистой Крови Христа Бога нашего в алтаре, по прежнему обычаю, у престола от рук вселенских патриархов: Пречистое Тело подавал ему святейший Патриарх Паисий — папа и Патриарх Александрийский, Пречистую Кровь Христа Бога нашего подал Макарий Патриарх Антиохийский, дору (дарохранительницу. — А.Б.) святейший Иоасаф Патриарх Московский»[92].

Идею гармонического соотношения двух устроений Божиих — Царства и Священства — сформулировал Святой Император Юстиниан еще в VI веке. В широко известной преамбуле к Шестой новелле Юстиниан заключал. «Священство и Царство — два великих дара, данных Божеским человеколюбием. Первое служит Божественному, второе правит человеческим и печется о нем; но оба они происходят из одного начала и оба украшают человеческую жизнь. Поэтому для царей не может быть большей пользы, как о чести иереев, потому что те непрестанно молят Бога о них. Ибо если священство во всех отношениях безупречно и обращается к Богу с полным чистосердечием, а Царская власть правильно и достойным образом устраивает государство, тогда образуется некая добрая гармония («симфония»), которая может доставить человеческому роду всякую пользу».

Формулировки Юстиниана давно стали постулатом для христианской богословской мысли. Все, независимо от конкретной церковной юрисдикции, признают идеи, высказанные полторы тысячи лет «Императором ромеев». Их иногда называют «симфоническим учением», хотя, если быть буквально точным, собственно «учения» или «теории» тут нет. Есть безупречная нравственно-установочная формула, совершенная, как и любое идеальное теоретическое построение, но столь же недосягаемое для предметного воплощения, как и все идеальное.

Современный исследователь очень верно замечает, что у Юстиниана речь идет не об отождествлении Священства и Церкви, подмена столь популярная у апологетов папорезаризма, т. е. у папистов (католиков). Слово «Церковь» вообще отсутствует в его построении. Юстиниан понимал под «Церковью» не Священство, а «все человечество. Святой Юстиниан говорит о дарах Божиих не Церкви, но человечеству, и, таким образом, соотношение Царства и Священства вовсе не понимается как соотношение государства и Церкви, а как соотношение властей внутри Церкви-человечества»[93]. Это — принципиальное смысловое пояснение.

Юстиниан в своей «теории симфонии» говорил не о соотношении двух разноименных структур; он не выстраивал «отношения» между Царством и Священством. Он утверждал диспозиционное соотношение двух служений в едином церковно-государственном организме. Подобное намерение возникло не на пустом месте.

Уже в конце V века римские епископы («папы») начинают утверждать свой вселенский приоритет над всеми властями и духовными и светскими, в том числе и над мировой императорской властью. Римские папы Геласий (492–496) и Симмах (498–514)[94] постулировали принцип независимости церковной власти от светской, ставя священство выше императорской власти, так как оно «ближе к Богу». Святой же Юстиниан провозгласил идею «согласия», понимая ее именно как служение Богу двух установлений. Конечно же, ему, как Императору, и в голову не могла прийти мысль о подчинении императорской власти священнической и не исключительно в церковных делах, а как бы «вообще».

«Священство» нередко понимается как иерархия. Подобной тавтологие следует пользоваться с большой осторожностью. Потому что, как справедливо было сказано, что «Церковь заключается не в одной иерархии, а во всех верующих. Не только Император, а всякий мирянин, по самому состоянию членом Церкви, имеет известное право и учительства, и истолкования веры, и охранения истиной веры, и в идее до известной степени представляет носителя Церковной власти. Тем более эти права принадлежат Православному Царю, «Божию избраннику», старшему сыну Церкви»[95].

Император как верховный блюститель государства имел безусловное властное превосходство во всех государственных делах, в том числе и касающихся дел церковного управления. Он созывал соборы и нередко председательствовал на них, утверждал их решения, придавая им силу имперского закона, выступал неоспариваемым арбитром в тех случаях, когда возникали внутрицерковные «нестроения», принимал непосредственное участие в формулировании вероисповедных догматов. От его воли напрямую зависело назначение и утверждение в должностях священнослужителей, в первую очередь высших степеней, включая и Патриарха.

При столь огромных властных прерогативах было бы наивно полагать, что Константинопольские императоры-василевсы всегда и во всем вершили только правое дело и, так сказать, блистали благочестием. Римская Христианская Империя, возникшая при Первом христианском Императоре Константине Великом, существовала более тысячи лет и исчезла с гибелью последнего святого Императора Константина XI Палеолога (1453 год). За это время около ста фигур выступали повелителями Империи ромеев.

В их числе были великие подвижники Веры Христовой, но и отступники, и клятвопреступники, и просто авантюристы. Некоторые, считая себя «непогрешимыми», беззастенчиво попирали суверенные права Церкви, назначали на церковные должности различных недостойных и случайных лиц и даже собирали «разбойничьи» соборы, стараясь подчинить Церковь целиком своей воле и прихотям. Подобные цезарепапистские тенденции имели место в истории Второго Рима, но они никогда не являлись долговременными и никогда не признавались церковным сообществом нормой.

Проходило какое-то время после очередной «эпохи затмения», и Церковь — Дом Бога Живого — совместными усилиями, власти, мирян, священства и монашества избавлялась от скверны. Восстанавливалась вероисповедная традиция, базирующая на Писании, Предании, решениях Вселенских соборов. Империя ромеев «представляла редкий пример государства, за все свое существование ни разу не переменившего избранный раз принцип власти. Этому она обязана той религиозной основе, которая освящала эту власть и ставила ее в неразрывный союз с народной церковью»[96].

Русская традиция властивосприятия, во след за ромейской, являлась отражением мистического понимания истории, что для воцерковленного сознания — естественно и неизбежно. «Если смысл истории — запредельный (подготовка к Царству Божию), то самый процесс истории, хотя и связан с ним, но связан непостижимо для человеческого ума. Царская власть и есть та точка, в которой происходит встреча исторического бытия с волей Божией»[97].

Возвеличивание церковными деятелями Царской власти в русском духовом контексте не было какой-то умозрительной «утопией», а Русскую Церковь никак нельзя обвинять в «сервильности». Церковные круги сами формировали царекратическую идею, перенимая постулаты греко-ромейского имперского теоретического и практического наследия…

Царь Алексей Михайлович короновался на Царство в воскресенье 28 сентября 1645 года по древнему «цареградскому чину». Вся процедура «венчания на Царство» была обставлена куда величественней и пышней, чем при короновании его отца, Царя Михаила Федоровича, состоявшемся в Успенском соборе 11 июля 1613 года. Тогда страна была разорена, да и не все захватчики были еще изгнаны за пределы Царства. Существовало и еще одно важное отличие. В 1613 году церковным обрядом венчания Царя Михаила руководил Митрополит Казанский и Свияжский Ефрем, так как законного Патриарха в тот момент на Руси не существовало.

В 1645 году все выглядело иначе: Русь укрепилась, рубежи надежно защищены, и коронация должна была продемонстрировать не только мистический акт венчания с Россией правителя, но мощь и силу Русского Царства. Здравствовал и Патриарх Московский и всея Руси (1642–1652) Иосиф, который фактически и руководил церемонией.

С наступлением дня коронации — 28 сентября 1645 года, с раннего утра, по повелению Патриарха Иосифа, на всю Москву благовестил самый большой колокол на колокольне Ивана Великого в Кремле, называемый Реут[98]. Затем зазвучали другие колокола, и этот «малиновый звон», этот колокольный перелив не прекращался до самого вечера.

В Успенском соборе под руководством и контролем Патриарха шли приготовления к великому событию. Некоторые штрихи убранства Успенского собора описывает в своих записках Адам Олеарий. «В церкви устроен высокий помост в три ступени высотою, выстланный дорогими коврами[99]. На нем стояли три стула (кресла), покрытые золотою парчою: один для Великого князя, другой — для Патриарха, а на третьем лежит Шапка (Мономаха), осыпанная великолепными драгоценными камнями и крупным жемчугом; вверху у нее кисть, к которой прикреплена золотая корона с алмазами[100]. Рядом с этой шапкой лежит и великолепная одежда из золотой парчи, повсюду кругом осыпанная жемчугом и драгоценными камнями и подбитая очень черными соболями»[101].

Когда в главном соборе России все было приуготовлено, то специальный представитель отправился в Царский дворец и уведомил о том Самодержца. После этого Алексей Михайлович отравился из Царского терема в Успенский собор, тем же путем, которым следовали на коронацию все Государи до Последнего Самодержца Николая II включительно, венчавшего на Царство в 1896 году.

Возглавлял шествие по красной ковровой дорожке от Красного крыльца именитый боярин Василий Петрович Шереметев (1585–1659) [102], под надзором которого в Успенский собор переносились важнейшие реликвии и регалии: Животворящий Крест Господень, Царский венец, Скипетр, Держава, Большая Государственная Печать, бармы, и трон («царский стул»)[103]. Рядом с Шереметевым следовал царский духовник и протопоп Благовещенского собора Стефан Вонифатьев, кропивший путь святой водой. Двуединство указанных лиц как бы символизировало неразрывность государственного и священнического начал в русской жизни. Затем следовал Царь и свита в самых дорогих облачениях, блиставших золотом и дорогими камнями.

Как говорилось в описании церемонии, «бысть тогда и всенародно многое множество православных христиан и иноземцев, которые ему, Великому Государю, служат в холопстве, и окрестных великих государств всякие люди, их не было числа, все предстояли со страхом и трепетом, каждый на своем месте, славящие Бога о таком превеликом деле, видя такое царское чудное происхождение»[104].

По обеим сторонам процессии стояли рядами стрельцы, охранявшие путь и «наблюдавшие, чтобы кто-нибудь не перешел его». Народу собралось в Кремле видимо-невидимо, можно было сказать, что «вся Москва» была тут.

Самое важное действие развернулось в Успенском соборе. После молебствия состоялось возложение на Царя регалий. По распоряжению Патриарха архимандриты и игумены взяли Царский Венец, или Шапку Мономаха на золотом блюде, передали ее архиепископам, которые, в свою очередь, поднесли блюдо Патриарху. Первоиерарх перекрестил Венец, затем благослови Царя крестом и, произнеся «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», возложил его на голову Алексея Михайловича. Потом Патриарху поднесли Скипетр и Державу, или «яблоко владомое», которые тот передал Царю: Скипетр взял в правую руку, а Державу — в левую, при этом Патриарх произнес напутственное слово. Затем началась процедура благословения со стороны митрополитов и архиепископов, которые по одному подходили к Царю, осеняли его Крестным Знамением и целовали руку. Самодержец отвечал каждому поклоном. Далее зазвучала сугубая ектенья «Помилуй нас Боже» с возглашением здравия Царю и Великому князю Алексею.

Началась литургия, по окончании которой Патриарх распорядился привести Царя к миропомазанию, которое совершалось на солее у алтарных Царских врат, где был постелен новый дорогой ковер. После того как коронующийся приложился к алтарным иконам и вернулся к вратам, Патриарх совершил миропомазание на челе, ушах, на бороде, шее, руках, плечах, произнося каждый раз: «Печать и дар Святого Духа, аминь». Драгоценное миро держал Митрополит (1635–1649) Новгородский Аффоний, и, согласно традиции, миропомазанный не имел права восемь дней омывать мест помазанных.

После миропомазания Царю положили под ноги еще один ковер, золототканый, стоя на котором он причащался. Литургия подходила к концу, а праздник венчания на царство продолжался: Алексей Михайлович пригласил Патриарха и духовенство во дворец «хлеб есть». Из Успенского собора Царь вышел в полном государевом облачении со скипетром и державой в руках. Боярин Н.И. Романов (1607–1654)[105], двоюродный дядя Царя, трижды осыпал его золотыми монетами. Этот древний русский обычай символизировал пожелание богатства и благополучия. Венценосный Самодержец прошел по расстеленному красному сукну в Архангельский собор поклониться могилам отца и других московских царей и великих князей. Затем зашел в домовую церковь русских царей — Благовещенский собор.

Всякий раз при выходе из храмов Царя осыпали золотыми монетами. Наконец, Алексей Михайлович через Красное крыльцо вернулся во дворец. Народ, ожидавший на Соборной площади окончания церемонии, кинулся в Успенский собор, чтобы, по традиции, оторвать на память кусочек ткани, покрывавшей царское, т. н. чертежное место.

Первый день коронационных торжеств завершался праздничным обедом в Грановитой палате. Царь, сняв с себя парадные одежды, сидел с Патриархом за отдельным столом. По левую руку от Царя был накрыт стол для духовенства, по правую — для бояр. На следующий день бояре, дворяне и другие сословия поздравляли Царя и подносили ему разнообразные подарки: атласы, бархаты, соболя, серебряную посуду, хлеба. Празднества по случаю венчания на царство продолжались несколько дней и сопровождались колокольными звонами, обильным угощением, щедрой раздачей милостыни.

Глава 3. Московское Царство глазами иноземцев

Среди комплекса документов и материалов, отражающих жизнь Русского Государства и русских на протяжении веков, особое место всегда занимали «записки иностранцев». Это — чрезвычайно интересный и важный источник, позволяющий через внешний взгляд узреть внутреннее мироустроение Руси. Во всяком случае, такова — теория. На практике все выглядит значительно сложней, и к этому документальному комплексу следует относиться критически и пользоваться с большой осторожностью. Подобные «записки» бесспорное свидетельство только одного: представлений чужестранцев о русских и их жизни. Здесь необходимо сделать общие, так сказать, историософские пояснения.

Главными визитерами и наиболее частыми авторами «записок» о Руси являлись пришельцы из Западной Европы. Вплоть до XVI века там ничего толком и не знали о далекой северной стране. И вот когда в XV–XVI веках началась эпоха Великих географических открытий, то старый Свет начал открывать не только экзотические и богатые заморские земли и страны, но он «открыл» и Россию. Появились в обращении первые «трактаты» и повествования, где «очевидцы» излагали свои впечатления и представления от посещения далекой Московии. И именно тогда в Западной Европе возникает базовый комплекс мировоззренческих представлений о России и о русских, который в последующие века расширялся и корректировался, но никогда не изменялся по существу.

Россия, охватывавшая уже в тот момент огромные восточноевропейские пространства, интересовала западноевропейских купцов и политиков, стремившихся втянуть Русь в орбиту своих коммерческих и политических интересов. На Руси постоянно появлялись представители тех или иных правительств и «свободные негоцианты», которые свои впечатления и запечатлевали в отчетах и книгах. Эти сочинения, которые обычно публикуются у нас под грифом «записки иностранцев», нельзя отнести собственно к разряду историографии. Это как бы протоисториография, запечатлевшая набор авторских рефлексов и суждений, которые через века начали репродуцироваться в объемистых трудах профессоров из Кембриджа, Гарварда, Оксфорда и прочих «оазисов научного знания». Естественно, что тут нельзя сопоставлять уровни осведомленности и форму изложения. Ныне все куда более основательно, более «фундировано» и более «презентабельно».

Если же обратиться к комплексу представлений, к ракурсу восприятия, базовым оценкам, т. е. основополагающим, исходным идеям всей руссологии, то они остаются практически в неизменном виде с века XVI и до наших дней. Весь русский мироуклад был так непохож на западноевропейский, а западное сознание не могло принять равнозначным то, что не соответствовало знакомому и понимаемому. Западо-центризм неизбежно и рождал умозаключения о том, что все, что непохоже, значит — «дикость», «варварство». В русле этого мировоззрения Россия — великая «бессмыслица», «царство дикости» и «тирании», «отсталости», где народ изнывал в нищете под игом беспощадной власти, а правящие верхи погрязли в алчности, бескультурье, разложении, но при этом почему-то только и мечтали о том, как бы им «европеизироваться». Подобное «миропредставление» — тенденциозная фальшь, но фальшь распространенная, можно сказать, обиходная, и необычайно живучая.

Таков основной мировоззренческий импульс западноевропейских путешественников из далекого Средневековья, но таков же доминантный мотив и у немалого числа современных исследователей. За сотни лет русофобская точка зрения никуда не делась. Россию без устали обвиняют (именно обвиняют!) во всех возможных и невозможных «преступлениях», лукаво умалчивая о деяниях западно-европейцев и их правителей, по сравнению с которыми русские «вины» и «преступления» кажутся детскими забавами.

Только один показательный пример. Многие, наверное, могут с удивлением узнать, что при английских монархах из Династии Тюдоров: Генрихе VIII (1491–1547) и его дочери Елизавете (1533–1603) в Англии было казнено в десятки раз больше людей, чем при Иоанне Грозном (1530–1584), правившем на Руси безраздельно десятки лет. При этом, как уже ранее упоминалось, о «кровавом тиране» Грозном написано бесчисленное множество разножанровых сочинений, а о кровожадности его западноевропейских коронованных современников вообще стараются не упоминать. Король Генрих VIII — аморальное чудовище на троне — до сего дня в Великобритании именуется Великолепным!

Теперь, правда, русских не клеймят ярлыками «еретиков» и «схизматиков»; ныне для западного и западо-центричного сознания духовное содержание исторического процесса не имеет не только принципиального, но даже вообще какого-либо значимого фактора. Ему давно уже не придают доминантной роли, которую конфессиональность реально играла (и играет) в судьбах стран, народов, цивилизаций и культур.

Увы, приходится с сожалением констатировать, что и в России всегда находилось немало «описателей былого», которые охотно пользовались мировоззренческими лекалами заезжих западноевропейских гастролеров. Подобная, образно выражаясь, «попугайская историография» имеет у нас в стране до настоящего времени широкое распространение. Конечно, это отдельная и большая тема для других сочинений, а потому ограничимся только вышеприведенными пояснительными беглыми ремарками.

Конечно, далеко не все из приезжающих в Россию иностранцев были обуреваемы заведомым злобным намерением опорочить русских, их бытовой уклад и систему сакральных ценностей. Многие скрупулезно описывали города, природные условия, повседневный уклад. В этой эмпирической части подобные свидетельства имеют особую ценность, не девальвируемую со временем. Однако, описывая, как жили русские, они были не в состоянии понять важнейшую составляющую: чем жили. Визитеры с Запада все принадлежали или к Католичеству, или к какой-то из ветвей Протестантизма, т. е. относились к конфессиям, изначально весьма враждебным к Православию.

Иностранца, не принадлежащего к Православию, встречали на Руси традиционно настороженно. Он был представителем иного, «нечистого» мира, и общение с ним грозило умалением благочестия. Потому даже те иностранцы, которые долго обретались в пределах Русской Земли, имели чрезвычайно ограниченный круг общения.

Что же касается религиозно-церковной жизни — центра русского мироуклада, то эта сфера вообще была фактически наглухо от них закрыта. Один показательный пример. Когда в мае 1659 года умерла четырехлетняя дочь Царя Алексея Михайловича Царевна Анна Алексеевна, то члены датского посольства, находившиеся в Москве, захотели посмотреть на траурную церемонию похорон царской дочери. Но как написал один из датчан, «это нам не удалось, так как иностранцев в подобных случаях не допускают»[106].

Для иностранцев были закрыты монастыри и храмы, им не разрешалось присутствовать на богослужениях и религиозных праздниках, которых на Руси было великое множество. К тому же редко кто из них хоть как-то сносно владел русским языком.

В силу этого, подавляющее большинство описаний «русской веры», вышедшие из-под пера иностранцев, построено на чьих-то рассказах и сторонних впечатлениях. Нередко такие повествования чуть ли не сплошь — досужие слухи, анекдоты и сплетни, которые и на Западе, а нередко и у нас воспринимали как «объективные свидетельства очевидцев».

Типичный и наиболее показательный пример известные записки немецкого ученого Адама Олеария (1603–1671): «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно», первый раз опубликованные на немецком языке в 1647 году. Его сочинение содержит немало конкретных сведений о народах России, об их нравах и обычаях, о ее гражданском и государственном устройстве. Однако самого главного — духовного содержания жизни далекого Царства — он не понял, да и понять не мог.

Олеарию наперед ясно, что христианская Вера русских «подозрительна и на деле оказывается весьма плохою». Знакомый с Католичеством и Протестантизмом, последователь «отца Реформации» Мартина Лютера (1483–1546), не приемлет церковные реалии, не соответствующие знакомому и понятному ему миру. Кругом в Московии он видел храмы, монастыри, часовни, кресты, толпы богомольцев; знал, как истово подданные Царя молятся и блюдут церковный обряд, но все это так и не убедило, что русских можно назвать христианами.

Вместе с тем немецкий гость вынужден был признать, что русские в религиозной области весьма толерантны, разрешая «всякому свободу совести, хотя бы это были их подданные и рабы»[107]. Для немецкого визитера это было тем более удивительно, что в хорошо знакомых землях европейских ничего подобного не существовало.

Он запечатлел много пристрастных, поверхностных, а порой и откровенно лживых умозаключений, и почти все они — плод каких-то разговоров и мнений тех, кто ни разу не переступал порога православного храма. Да и сам Олеарий лишь единожды рискнул осмотреть церковь. Ознакомление длилось всего несколько минут, так как русские «нас под руки вывели из церкви и метлою вымели пол за нами». Причем негативное отношение к гостям «из Европы» было столь прочно и широко распространено, что невольно поражало.

«Крестьяне в деревнях, — свидетельствовал Олеарий, — не желали допустить, чтобы мы касались руками их икон или, лежа на лавках, обращались к ним ногами. У некоторых из них, после нашего постоя, должен был являться поп с кадилом и вновь освящать иконы, точно они были нами загрязнены»[108].

Олеарий, как и другие иностранцы, никак не мог понять, почему русские категорически не хотят вести с ними «диспут о вере». Из этого делалось заключение, что русские не имеют «нужных знаний». В действительности же мотивация была совсем иной. Православные отвергали «диспут о вере» потому, что разговоры о высоком и святом с «богоотступниками» — оскорбление и умаление мирской суетой Слова Божия.

Однако в одном случае Олеарий позволил себе хвалебные славословия, которые касались описания добродетельной натуры Царя Алексея Михайловича. «Государь очень благочестивый, который подобно отцу своему, не желает допустить, чтобы хоть один из его крестьян обеднел. Если кто-нибудь из них обеднеет вследствие неурожая хлеба или по другим случайностям и несчастьям, то ему, будь он царский или боярский крестьянин, от приказа или канцелярии, в ведении которой он находится, дается пособие, и вообще обращается внимание на его деятельность, чтобы он мог снова поправиться, заплатить долг свой и внести подати начальству»[109].

Описание царствования Алексея Михайловича невозможно без упоминания сочинения другого визитера с Запада — католика Августина Мейерберга (1622–1688), посланника Императора Священной Римской Империи Леопольда I Габсбурга (1640–1705, Император с 1657 года) к Царю Алексею Михайловичу. В течение всего пребывания в России — с мая 1661 по январь 1663 года — Мейерберг вел дневниковые записи и собирал исторические, географические, политические, а также культурно-бытовые сведения о Московии. По его указанию сопровождавшие посольство живописцы выполнили около 250 чертежей и рисунков, которые отобразили облик городов, монастырей, быт знати и простого народа.

Собранные материалы Мейерберг включал в отчеты о посольстве. Его донесения, описывавшие церемонии посольских приемов и ход переговоров, легли в основу главного труда — «Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга», куда был включен и изобразительный материал. Именно рисунки и миниатюры из сочинения Мейерберга и представляют до сего дня особую значимость.

Мейерберг встречался неоднократно с Царем Алексеем Михайловичем, бывал на многочисленных царских трапезах, а потому сумел хорошо разглядеть повелителя Руси. По его словам, «Алексей статный муж, среднего роста, с кроткой наружностью, бел телом, с румянцем на щеках, волосы у него белокурые и красивая борода… Кроткий и милостивый, он лучше хочет, чтобы не делали преступлений, нежели имеет дух за них наказывать. Он и миролюбив, когда слушается своей природной наклонности; строгий исполнитель уставов своей ошибочной веры (!!! — А.Б.) и всей душой предан благочестию».

Итак, Вера у русских «ошибочная». Так полагал католик Мейерберг, так утверждали и многие другие гости из Западной Европы. Посланник Императора, который традиционно считался «верным сыном» Римских пап, гневно обличает русских, которые не признают и не почитают Римского первосвященника. «Москвитяне, — размышляет автор, — хотя и неучи, хоть ничего и не видят в густой тьме невежества, большей частью не знают и грамоту, притом их Вера изобилует очевидными для здравого смысла (подчеркнуто мной. — А.Б.) заблуждениями, но все же осмеливаются еще хвастать, что они одни христиане, а всех приверженцев латинской церкви считают погаными»[110].

Он негодует, что католикам, бывающим в Москве, не разрешают иметь свою церковь, и не может постичь, почему же все русские являлись непримиримыми противниками «римской церкви». Ведь, как уверен Мейерберг, в России народ исповедует Иисуса Христа, «только по греческому обряду, давно уже при несомненной Божией помощи осужденному непогрешим судом истинной и единственной Его невесты, римско-католической церкви».

По мысли католического апологета, «истинная Вера» доступна только «грамотным» и только та, которая не противоречит «здравому смыслу». Это — прекрасный образец самодовольного западноевропейского эгоцентризма. На самом деле истинное благочестие никогда не зависело ни от уровня «грамотности», ни уж тем более от «здравого смысла» кого-то. Весь Протестантизм действительно построен на рационалистических основаниях, на некоем всегда субъективном «здравом смысле». Потому все протестантское священнодействие свелось к необременительному воскресному обряду, а Церковь стала, если использовать выражение философа Иммануила Канта (1724–1804), только «организацией общественных богослужений»[111]. Православие же сохраняло основы и принципы жизни во Христе, заложенные в основу Церкви Христовой еще в апостольские времена.

Что же касается католического «непогрешимого суда», то «образованному» и «воспитанному» аристократу не мешало бы знать, что ничего «непогрешимого» в мире людей не бывает и не может быть. Тварное, слабое, скоропродящее не может воплощать некую истину, потому что Истина только одна; она на все времена — Иисус Христос.

Конечно, посланцу Его Величества и в голову не могло прийти, что неприятие и даже ненависть русских вызвалась далеко не только каноническими разногласиями между Католичеством и Православием. Личный русский исторический опыт давал все основания считать католиков непримиримыми врагами «народа православного». На протяжении нескольких веков пришельцы с Запада под католическими крестами постоянно нападали на Русь, чинили тут грабежи и насилия, перед которыми даже меркли злодеяния татаро-монгольских захватчиков. В середине XVII века еще были живы воспоминания о Смуте начала того века, когда Дмитрий Самозванец в июне 1605 года захватил Престол Государства Российского и привел на Русь голодную и злобную польско-католическую орду. Сколько сил, крови и жизней стоило русским одолеть эту напасть. Такое быстро не забывается!

Что же касается отсутствия в России католических храмов, то прежде чем бросать подобные обвинения русским, уместно было бы задаться вопросом: а в католических странах возможно ли было открытие православного храма; в Вене, Мюнхене, Венеции или, наконец, в Риме? Там ведь тоже православные бывали. Ответ только один и он бесспорен: нет и еще раз нет. Это положение сохранялось триста лет и после времени Алексея Михайловича…

Мейерберг в целом весьма негативно оценивал русскую жизнь. Она ему не просто не нравилась: он испытывал к России и русским стойкие чувства неприятия. Не имеет значения, приехал ли он с подобными русофобскими предубеждениями или приобрел их за время своего пребывания в Московии, но факт остается фактом: для него Россия страна «дикарей», «рабов» и каких-то моральных уродов.

Конечно, он не доходил до такой низости, до какой опустился прибывший на Русь чуть позже Мейерберга голландский «негоциант» Николаас Витсен (1641–1717). Имевший степень «доктора права», он вел дневник, который пестрит оскорбительными определениями применительно к русским: «скоты», «свиньи», «тупые скоты», «одиоты», «рабы» и т. д.[112] Ясное дело, что ничего примечательного, чистого, созидательного подобные Витсену вояжеры, кстати сказать, ни единого слова не понимавшие по-русски, разглядеть на Руси были не в состоянии. Да и не привлекало их это. Подобных визитеров в «мире дикарей» интересовала только карманная выгода.

Посол Императора «Священной Римской Империи германской нации» Леопольда I Августин Мейерберг до прямых облыжных грубостей в своих записках не доходил. Однако суть дела это меняло плохо, а точнее говоря — не меняло вовсе. Он умудрялся видеть только неприглядное и неприятное, абсолютизировал случайные эпизоды, и запечатлевал на страницах повествования как бесспорную картину повседневности слухи, сплетни. По его словам, русские — «прирожденные пьяницы». Они «пьют, не поцеживая сквозь зубы, как курицы, а глотают все глоткой, точно быки и лошади, да и никогда не перестанут пить, пока не перестанешь наливать. В кабаках пьянствуют до тех пор, пока не вытрясут мошну до последней копейки… От этой заразы не уцелели ни священники, ни монахи».

Мало того. Русские еще и прирожденные разбойники. По словам Мейерберга, «в Москве не рассветет ни одного дня, чтобы на глаза прохожих не попадалось множество трупов убитых ночью людей»[113]. В общем, Московия — сплошь мрак, что невольно вызывало сочувствие к тем «образованным», «утонченным» и «изысканным» путешественникам, кого судьба отправляла в пределы Русского Царства. Если поверить сказителям, то кругом — толпы пьяных мужчин и женщин, упившиеся до бесчувствия и валяющиеся на улицах и в канавах «московиты», священники и монахи, еле державшиеся на ногах от возлияний, дикие бытовые нравы, горы трупов, разбросанных по всей Москве! Ужас, да и только.

Конечно, все это — натяжки, сплетни и откровенные инсинуации. На Руси было немало темного и неприглядного.

Об этом надо прямо говорить; об этом всегда звучали обеспокоенные голоса и на Земских и Церковных соборах; об этом думали Цари и их приближенные. Издавались указы и распоряжения, направленные на искоренение пороков и укрепление моральных устоев. Павел Алеппский справедливо свидетельствовал, что архиереям и монахам категорически запрещалось употреблять спиртное, и за это предусматривались разнообразные беспощадные кары, так подобный поступок считался грехом — «хуже прелюбодеяния»[114].

Реальная жизнь на Руси никогда не была столь ужасающей, каковой ее изображали заезжие западноевропейские описатели. Пьянство процветало в Москве в одном месте за городской заставой, называемом Кокуй (Кукуй) на реке Яузе. Так называли слободу, заселенную иноземцами (главным образом немцами) еще со времени Иоанна Грозного. Нравы, царившие там, не имели ничего общего с русскими национальными обычаями. Пьянство и разврат там считались делом обычным. Почему многие русские сторонились этого района, как чумы, а обителей его считали «погаными». У москвичей даже существовало выражение, применительно к нелюбимым иностранцам: «Кыш на Кокуй!».

Кстати сказать, существует одно свидетельство, принадлежащее упомянутому выше датчанину Андрею (Андреасу) Роде: это — «русский дневник» за несколько месяцев 1659 года. Тогда Роде, в качестве секретаря датского посольства, находился в Москве. Так вот, датчанин зафиксировал конкретные случаи пьянства, разгула и разврата в среде обитателей Кокуя.

Единственный, кто на Руси удостоился от Мейерберга похвалы, был Царь Алексей Михайлович, которого называл «замечательным человеком». Этот монарх был наделен несомненными душевными и нравственными добродетелями, что было весьма удивительно, учитывая, что правил-то он в «дикой» стране. «Хотя он иногда и предается гневу, как и все замечательные люди, одаренные живостью чувств, однако ж он никогда не позволяет себе увлекаться дальше пинков…» — заключал австрийский посланник[115].

Царь, имея неограниченную власть над своими подданными, казалось бы, мог казнить и уничтожать, всех ему неугодных. Однако этого не происходило; ни о каких казнях по царской прихоти Мейерберг, как и другие иностранцы, не слышал. И что особенно удивительным казалось пришельцам из Европы, так это то, что Монарх не «покушался ни на чье состояние, ни на жизнь, ни на честь». В знакомых же Мейербергу странах было совсем иначе: там сильные мира в борьбе с неугодными сплошь и рядом прибегали не только к лишению человека свободы, но и почти немедленно присваивали его имущество…

При чтении записок Мейерберга, Витсена и некоторых других визитеров неизбежно возникают вопросы, так сказать, предметного порядка. Если русские чуть ли не сплошь «тупицы», «пьяницы» и «разбойники», то кто же строил огромное царство, воздвигал чудной красоты храмы и монастыри, созидал города и крепости, кто растил хлеб? В конце концов, кто на протяжении веков одерживал победы над пришельцами из пресловутой «Европы» — немцами, шведами, поляками, которые веками лезли и лезли в эту «дикую Московию»? Странное дело, но обо всем этом в сочинениях западных авторов не говорится вообще.

Кстати сказать, в Западной и Центральной Европе в XVII веке потребляли алкоголя куда больше, чем в России, хотя бы потому, что почти полгода на Руси соблюдались строгие Посты — большие и малые. Четыре великих — Пасхальный («Великая четыредесятница»), Петров, Успенский, Рождественский (Филиппов), длившиеся по несколько недель. Кроме того, существовали обязательные однодневные Посты — по средам и пятницам. Всякие алкогольные возлияния в эти недели и дни были категорически воспрещены.

На Западе же, даже в католических странах (протестанты вообще не знали никаких постов), церковной аскезе редко кто следовал; там можно было «дружить с Бахусом» каждодневно.

Только в редчайших случаях иностранцы признавали «паритет» Запада и России в отношении пьянства. Англичанин Самуэль Коллинс, служивший несколько лет лекарем при дворе Алексея Михайловича, в этой связи заметил, что «пагубные последствия пьянства, болезни, свойственно не России одной, но и Англии»[116]. Как говорится, и на том спасибо! И последняя небольшая смысловая ремарка: эпитет «пьяница» в массовом сознании оставался на Руси ругательным вплоть до крушения Самодержавной Монархии в 1917 году…

Судить о мере русского благочестия, о степени воцерковления людей и оцерковления Русского Государства применительно к середине XVII века невозможно без одного важнейшего источника: записок православного сирийца, уроженца города Алеппо, архидиакона Антиохийского Патриархата, сына Патриарха Макария[117] — Павла Алеппского (ок. 1627–1669). Это — уникальный документ, раскрывающий духовный склад Московии. Как обоснованно отмечалось исследователем, «сочинение Павла Алеппского изобилует такими подробностям и сведениями, каких нельзя найти больше нигде»[118].

Не будет преувеличением считать, что применительно к XVII веку сочинение Павла Алеппского — лучшая книга о России из круга «записок иностранцев». Только у Павла можно найти подробные и адекватные описания не только природных условий, городов, социальных порядков, обычаев, но и духовного строя Московии.

Павел посетил Русь в составе делегации Антиохийского Патриархата во главе с Патриархом (1647–1685) Макарием в 1654–1656 годах и свои впечатления зафиксировал в обширном труде, издание которого на русском языке было предпринято лишь в преддверии XX века, в 1896–1900 годах, тиражом всего в несколько сот экземпляров[119]. Следующая, полная русскоязычная версия труда Павла Алеппского, появилась только в 2005 году в виде отдельного обширного тома[120]. Грандиозную переводческую работу — сочинение Павла написано на арабском языке — осуществил М.Г. Муркос (1846–1911), профессор арабской словесности из Лазаревского института восточных языков в Москве.

O труде Павла Алеппского или не знали русские историки XIX века, или были знакомы с ним лишь по тенденциозным иностранным публикациям. Так, английский перевод Павла Алеппского вышел в 1829–1836 годах в Лондоне, но в нем были выпущены и пропущены все те обширные места, где Павел писал о православных обрядах на Руси, описывал церкви и монастыри, богослужения — столь ценный материал для нас, и совершенно неинтересный для англичан.

Здесь невольно напрашивается неизбежное восклицание: если, скажем, пасквиль маркиза А. де Кюстина (1790–1857) «Москва в 1839 году» издавался у нас в стране в XX веке многократно[121] массовыми тиражами, то сочинение Павла Алеппского не было издано ни разу. И ясно почему: у маркиза — измышления и антирусские грязные инсинуации без конца; тут же ничего подобного нет. Павел порой весьма нелицеприятно говорит о русских недостатках и несуразностях, но говорит неизменно любовно, с верой в светлое будущее «Русского Царства». Потому указанная книга была так неудобна и категорически не нужна очернителям и «оплевывателям» (выражение Ф.М. Достоевского) Руси-России всех мастей из числа отечественных западников, которые безраздельно господствовали в историографии весь XX век.

Принципиальное отличие сочинения Павла Алеппского от других «записок иностранцев» состоит в том, что прочие путешественники — коммерсанты, ученые, политические деятели, авантюристы являлись или католиками, или протестантами, или мусульманами. Для всех них Православие — «схизма», «заблуждение», «ересь», все, что угодно, но только не истинное Богопочитание. Для Антиохийского же архидиакона Православие являлось благодатным Божьим Лучом, освещавшим жизнь на земле и придавшим ей высокий, духоносный смысл.

Для Павла Алеппского преграды на пути ощущения и постижения духовного климата России не существовало. Он был православным, владел разговорным русским языком и мог не только открыто прикоснуться к религиозной жизни Московии, но и понять ее меру. Архидиакон, много наслышанный о благочестии русских, был очарован ее проявлением сразу же, как только делегация Антиохийского Патриархата после двух лет странствия переправилась через границу Руси и оказалась в пограничном городе Путивле[122]. «Воззри на эту веру, это благоговение, эту набожность, — восклицал Павел. — Поистине, Царство приличествует и подобает им, а не нам»[123].