127 часов. Между молотом и наковальней

Часа в два дня я еще раз обдумываю свое положение и имеющиеся варианты. Ожидание помощи, попытка разбить или поднять камень не привели к успеху. Впервые я серьезно рассматриваю перспективу ампутации руки, продумываю процесс и последствия. Я вынул и разложил вокруг себя все, что у меня есть, и оцениваю возможное применение каждого предмета при операции. Две самые большие проблемы: режущий инструмент, которым можно сделать ампутацию, и жгут, который спасет меня от потери крови. В моем мультитуле есть два лезвия: четырехсантиметровое — более острое, чем семисантиметровое. Длинное лезвие я оставляю для того, чтобы долбить им валун, короткое — для потенциальной операции.

Я инстинктивно понимаю, что даже острым лезвием не смогу распилить свои кости. Я видел ножовки, которыми доктора времен Гражданской войны[48] ампутировали ноги и руки пациентов в полевых госпиталях, у меня же нет ничего, что хотя бы приблизительно напоминало элементарную пилу. К тому же мне хочется обойтись минимальными потерями, отрезать как можно меньше. Поэтому я думаю только об операции на костях предплечья и не рассматриваю самый простой вариант — разрезать мягкий хрящ локтевого сустава. Эта возможность просто не приходит мне в голову.

Ярко вспоминается героиновый наркоман из какого-то фильма, который кололся, обмотав руку длинной резиновой трубкой. У меня появляется идея попробовать в качестве жгута трубку от пустого кэмелбэка. Я выдираю шланг из резервуара, и мне удается завязать его прямым узлом вокруг верхней части предплечья, чуть ниже локтя. Расположение жгута я выбираю, не обдумав точки давления рядом с бицепсами. Я рассчитываю, что закручу его так сильно, что повредится часть руки, значит, нужно расположить жгут максимально близко к месту разреза, где рука уходит в каменную трещину. Узел довольно слаб, мне не удается затянуть его после трех попыток. Пластик, из которого состоит трубка, слишком жесткий, чтобы шланг передавил руку. Жгут свободно болтается на руке. Я ищу палку, чтобы вставить в него, но не нахожу достаточно толстой. Чтобы затянуть узел, потребуется усилие, которое сломает любую палку из имеющихся.

Оставим пока эту затею.

У меня есть часть связанной в кольцо фиолетовой стропы, я развязываю узлы и два раза оборачиваю вокруг предплечья. Через пять минут мне удается завязать двойной узел, но все равно петли слишком свободны, чтобы остановить кровообращение. Итак, мне опять нужна палка… Да, но я же могу затянуть петли карабином, я буду крутить его и с достаточной силой сожму петли на руке. Я протаскиваю защелку последнего неиспользованного карабина через петли и поворачиваю дважды. Давление растет, петля глубоко врезается в кожу предплечья, запястье бледнеет и приобретает цвет рыбьего брюха. У меня получилось соорудить вполне приличный жгут. При виде плодов своего кустарного медицинского труда я испытываю некоторое удовлетворение.

Хорошая работа. Молодец, Арон.

Что еще мне понадобится? Согласно основам первой помощи нужно оказать прямое давление на рану, значит, придется чем-то обернуть обрубок. Жгут не удержит всю кровь, что-то в любом случае просочится, и нужно предотвратить кровопотерю. Из набивки в промежности моих велосипедных шорт получится отличная мягкая впитывающая подкладка. Я могу отрезать от желтой стропы на якоре метра полтора и примотать набивку к обрубку. А сам обрубок можно засунуть в мини-рюкзак от кэмелбэка, лямки накинуть на шею, как перевязь, — и рука будет надежно зафиксирована на груди. Отлично.

Несмотря на весь оптимизм и успех со жгутом, какое-то затаенное чувство мешает мозговому штурму. Я не перестаю думать, что все это сплошная теория. Да, мой мозг вовсю работает над сценарием ампутации, но в глубине души я рассматриваю ее только в теоретическом аспекте. Я просто думаю: «Если я отрежу руку, как остановить кровь?» или: «Если я отрежу руку, как перевязать и закрепить обрубок?» Мой нож слишком туп, и остальная часть плана — не более чем праздные умственные упражнения. Пока я не пойму, как прорубить кости, ампутация — не вариант. Это всего лишь теоретическое допущение, мысленная проработка возможностей. Интересно, хватит ли у меня мужества, терпения и воли осуществить это и как изменится мое внутреннее состояние, если я теоретически решу все задачи, связанные с ампутацией? В порядке проверки я прикладываю короткое лезвие к коже на запястье и нажимаю. Кончик лезвия продавливает кожу между сухожилиями и венами в нескольких сантиметрах выше зажатого запястья. Зрелище отвратительное.

Что ты делаешь, Арон? Убери немедленно нож подальше от запястья! Ты что, смерти хочешь?! Это же самоубийство! Мало ли что у тебя получился хороший жгут, у тебя в руке слишком много артерий, чтобы пережать их все. Ты истечешь кровью. Резать ножом запястье — это все равно что пырнуть себя в брюхо. Если ты распилишь кости и освободишься, то доползешь максимум до сброса. Хороший или плохой у тебя жгут, какая, к черту, разница! В следующем месяце спасатели найдут твое истощенное, исклеванное канюками тело где-нибудь внизу в каньоне. Отрезать себе руку — не более чем совершить медленное самоубийство.

Меня слегка мутит, я опускаю руку вместе с ножом. Нет, я никогда не смогу это сделать. Может быть, именно сейчас, в настоящее время, я не готов провести ампутацию. Может быть, внутренний голос прав, и это самоубийство. Сперва я должен окончательно отчаяться. Возможно, потом, через какое-то время, я наберусь достаточной смелости? Но что должно произойти со мной, чтобы я оказался готов? И не исключено, что внутренний голос прав: ампутация — это самоубийство. Кто знает, вдруг уже завтра сюда придет какой-нибудь случайный путник? Все, в чем я сейчас хочу быть уверен, — это в том, что, если возникнет необходимость для долгой и мучительной операции — если мне придется пилить свои собственные кости так же, как я пилил каменную пробку, — мне нельзя терять присутствия духа, моя моральная готовность должна быть на необычайной высоте. Я содрогаюсь от одной мысли об этом, глаза закрываются, рот распахивается. Я представляю себе пятна крови на стенах каньона, обрывки плоти и мышц, свисающие кровавыми ошметками с двух белых костей, рябых от последствий всех усилий прорубиться через руку. Я вижу, как голова моя безжизненно падает на грудь, тело оседает, повисая на костях, едва-едва оцарапанных ножом. Это похоже на то, как смотришь заключительную сцену фильма, но затемнения нет. Нет режиссера, который уведет в черноту самое страшное. Кошмар, вызванный моим воображением, заставляет меня положить ножик на валун. Меня мутит.

Я медленно моргаю, кровавый образ начинает кружиться в тошнотворном водовороте, но затем состояние стабилизируется, и я постепенно прихожу в себя. Закончив отвратительные медицинские опыты, я снова оцениваю свою ситуацию. Я перепробовал все варианты, и каждый из них оказался или неэффективным, или смертоносным. У меня не осталось больше вариантов. Каждый из них я исследовал и попробовал все сценарии, но не могу продвинуться дальше ни по одному. По каждому пути я прошел так далеко, как смог, и я не могу реализовать ни один из них. Я умру раньше, чем придет помощь, я не могу вытащить кисть, не могу сдвинуть камень, не могу его раскрошить, не могу его поднять. Я не могу отрезать себе руку. Впервые я впадаю в глубокую депрессию. Я загнан в угол, оптимизм, поддерживавший мои силы в течение предыдущего дня, улетучивается. Мне страшно и одиноко, я злюсь, я начинаю ныть: «Я умру». Видимо, это случится не прямо сейчас, через ближайшие пару дней, но какая разница, когда именно.

Я умру здесь.

Я загнусь здесь.

Я иссохну здесь, когда обезвоживанию надоест ходить вокруг да около и оно убьет меня.

Зачем я тогда вообще пью эту воду? Так я только продлеваю свои мучения. В порыве малодушия я мечтаю о наводнении, которое прекратит все страдания разом. Меня посещает мысль вскрыть себе вены. Отчаяние вдруг оборачивается подростковой яростью. Я ненавижу этот булыжник! Ненавижу его! Ненавижу этот каньон! Ненавижу эту холодную могильную плиту, сдавившую мою руку. Ненавижу слабый затхлый запах зеленоватой слизи, тонким слоем покрывающей основание южной стены каньона за моими ногами. Ненавижу ветер, метущий песок мне в лицо. Я ненавижу тусклую тьму этой ловушки для клаустрофобов, где даже песчаник выглядит угрожающим.

«Я! Ненавижу! Все! Это!» Отбиваю каждое слово ударом левой ладони по валуну, и на моих глазах выступают слезы. Эхо моих страданий отражается от стен каньона и растворяется в дневном воздухе. И тогда внутренний голос — голос моего разума — произносит холодно и спокойно:

Этот валун всего лишь сделал то, что он должен был сделать. Все камни падают. Такова их природа. Валун сделал ту единственную вещь, которую он мог сделать. Валун стоял здесь и ждал тебя. Если бы не пришел ты и не толкнул его, он еще бог знает сколько времени простоял бы в трещине. Ты сделал это, Арон. Ты создал эту ситуацию. Это был твой выбор — приехать сюда вчера, это был твой выбор — полезть в узкий каньон в одиночку, это был твой выбор — никому не говорить, куда ты собираешься. Ты отказался пойти вместе с девушками, которые могли помочь тебе не попасть сюда. Ты сам создал этот несчастный случай. Ты сам хотел, чтобы все было так. Ты очень давно шел к этой ситуации. Смотри, как далеко ты заехал, чтобы найти свою ловушку. Дело не в том, что ты получил по заслугам, — ты получил то, чего хотел сам.

Ко мне приходит отчетливое понимание ответственности за свое положение, и это усмиряет мой гнев. Отчаяние никуда не девается, но я перестаю лупить по камню. Одна и та же мысль ходит кругами у меня в голове: «Кристи и Меган были ангелами, посланными, чтобы спасти меня от меня самого, а я отверг их». Ничего не происходит просто так, но одна из прелестей жизни заключается в том, что нам не дано понимать причины происходящего, — хотя в данном вопросе моя уверенность становится все сильнее. Да, у этих девушек не было ни крыльев, ни арф, но очевидно, что Кристи и Меган вошли в мою жизнь для того, чтобы выполнить определенную миссию. Они пытались предостеречь меня от несчастного случая. Они откуда-то знали, что случится со мной, — я убежден в этом. Снова и снова я вспоминаю последний вопрос, который задала мне Кристи: «И какую такую энергию ты думаешь там отыскать?» Они несколько раз звали меня с собой, но мое упрямство, самоуверенность и амбиции не позволили мне их услышать. Я действительно сам загнал себя в эту ловушку. И, как ни странно это звучит, я всю свою жизнь нарывался на что-то похожее. А как еще я мог оказаться здесь? Мы сами создаем свои жизни, и всю свою жизнь я так или иначе получал то, чего хотел, хотя не очень и понимаю, как это происходит. Значит, я хотел, чтобы со мной что-то подобное произошло. Я искал приключение, и я его нашел.

Я вспоминаю разговор с Меган, когда она рассказывала, как заблудилась в районе Сидар-Месы, на юго-востоке Юты, в местности, изобилующей каньонами и осыпающимися скальными утесами. Меган рассказывала, как вместе со своим другом пережидала ночь у костра из можжевеловых веток. В свою очередь, я рассказывал ей историю, как в компании Джейми Зейглер тоже заблудился в Сидар-Месе, выйдя из каньона после наступления темноты. Мы не могли отыскать следы, по которым рассчитывали вернуться к машине, и битый час тупо плутали по окрестностям. Каким-то чудом мы неожиданно увидели мой пикап на плоской вершине горы. А потом я рассказал Меган о происшествии в феврале, когда вместе с Рейчел Палвер я попытался пройти тридцатипятикилометровое кольцо двух каньонов в Центральной Юте. Эти каньоны — Чут и Крэк — расположены в хребте Сан-Рафаэль-Риф. Пройдя по кольцу двадцать пять километров, мы уткнулись в склон из песчаника, на который Рейчел никак не могла подняться. Целый час я уговаривал ее, подбадривал, подталкивал, подтягивал, я показывал ей, как надо, я даже подставлял ей собственную спину. Но все было без толку, Рейчел не смогла преодолеть трехметровый сброс. Мы шли обратно, пока в двухстах метрах от склона не нашли бревно весом килограммов семьдесят. Мы отволокли его к сбросу, и Рейчел смогла подняться по нему, как по лестнице. И теперь я думаю, что вся наша беседа о том, кто и как может заблудиться или застрять в каньоне и что при этом делать, — это все было невольным предчувствием моей ловушки. После этого разговора я должен был понять, что рискую жизнью, что этот каньон принесет мне несчастье, и вернуться вместе с Кристи и Меган.

Да, такие мысли о предчувствиях смешны, но мой разум уже затуманивает усталость, я бодрствую больше тридцати двух часов. Я ощущаю вялость, глупею. Недостаток сна усиливает и без того истощенное состояние. Не давая себе впасть в дремоту, чтобы не повредить при этом правую руку, я встегиваю лесенку в веревку, подвешенную к спусковому кольцу, и снова располагаю ее так, чтобы веревка сняла нагрузку с моих ног. Теперь обвязка закреплена на якоре, ноги не нагружены и опасность дернуть руку меньше. На часах — 14:45.

Не знаю, чего я ждал, какого случая, но именно после трех я решаю вытащить свою мини-видеокамеру и сделать первую запись. Повторяя ставшую уже стандартной процедуру, я распускаю лямку, и рюкзак съезжает к моим коленям. Помимо буррито, камера — самое ценное, что осталось в рюкзаке. Там, на дне, перемешанные в кучу, валяются еще CD-плеер, запасные батарейки и пустой бурдюк от кэмелбэка, все остальное уже пущено в ход. Я включаю прибор размером всего с ладонь, отщелкиваю экранчик, поворачиваю его так, чтобы наверняка попасть в видоискатель, и нажимаю кнопку записи. После этого ставлю камеру на верхнюю полку валуна.

Что ж, начинаем сначала. Допусти, что, кто бы ни увидел эту запись, он ее увидит уже после твоей смерти. Можешь оставить камеру на камне и нацарапать на стене: «Включи меня». Может быть, наводнение отделит камеру от твоего тела. Расскажи им все.

Включаю запись:

— Сейчас три часа пять минут, воскресенье. Прошло двадцать четыре часа с того момента, как я застрял в каньоне Блю-Джон, выше Большого сброса. Меня зовут Арон Ральстон. Мои родители — Донна и Ларри Ральстоны из Энглвуда, Колорадо. Кто бы ни нашел это послание, пожалуйста, постарайтесь передать камеру им. Сделайте это. Я был бы вам очень признателен.

Я подолгу моргаю и почти не смотрю в экран камеры. Выгляжу жутко неопрятно из-за щетины, я зарос — в последний раз я брился дома в Аспене, четыре дня назад. Но что меня действительно пугает — это мой измученный взгляд. Глаза мои — два огромных, широко распахнутых шара, в которых отражается все мучительное напряжение последних суток. Огромные мешки оттягивают нижние веки.

Слова я произношу невнятно, вяло, в паузах между тяжелыми вздохами. Изо всех сил пытаюсь говорить разборчиво:

— Итак… Вчера я проходил через каньон Блю-Джон… В субботу… приблизительно без пятнадцати три, где-то близко к тому, я добрался до места, где Блю-Джон снова сужается в щель. Прошел несколько сбросов вниз свободным лазанием… Нормально пролез… добрался до второй группы каменных пробок… Здесь я сейчас и нахожусь. Один из валунов выскочил, когда я, спускаясь, нагрузил его. Он соскользнул, раздавил и зажал мою руку в капкан.

Подняв камеру, я снимаю то место, где мое предплечье и кисть уходят в камень, исчезают в невообразимо узкой щели между валуном-пробкой и стенкой каньона. Потом делаю панораму, поднимаю камеру выше, чтобы голубовато-серая рука была видна целиком.

— То, что вы видите, — это моя рука, входящая в скалу… и там она зажата. Кровообращения нет уже двадцать четыре часа. С большой вероятностью рука уже погибла. — Потом я поворачиваю камеру так, чтобы были видны якорь, стропа и спусковуха. — Эти веревки и вся эта система, которую вы сейчас видите, сделаны для того, чтобы я мог иногда садиться, чтобы мне не приходилось стоять все время. Когда произошел несчастный случай, я не спускался по веревке, я надел систему уже позднее, чтобы сесть. Я прикладываю массу сил, чтобы уберечься от переохлаждения. У меня осталось очень, очень мало воды. У меня было меньше литра, когда я оказался здесь. Сейчас у меня осталось примерно треть литра. С такими темпами вода кончится еще до утра.

Налетает порыв ветра, и секунд на пять я прерываюсь, неостановимо дрожа всем телом.

— Мне очень трудно сохранять температуру своего тела. Уф… И вообще, я в глубокой заднице.

Я морщусь, лицо мое перекошено, я прибит весом собственных слов.

— Никто не знает, где я, за исключением двух девушек — Кристи и Меган из Моаба, из тамошней «Аутворд баунд». Я встретил их вчера, когда шел к Блю-Джону. Потом они вышли Западным рукавом, а я пошел дальше… Я приехал на велосипеде, который оставил километрах в полутора к востоку от перевала Бёрр, у дерева, метрах в ста пятидесяти от дороги, с левой стороны, если ехать на юго-восток. Это красный «Тинн эйр Роки маунтин», он должен быть на месте. Велосипед пристегнут к дереву, ключ здесь, в моем кармане.

Опять начинает дуть ветер, его шум заглушает голос, и я прерываю запись. Жмурюсь так, чтобы песок не летел в глаза. Потом собираюсь с мыслями и запускаю запись снова — мне нужно рассказать о том, какие варианты спасения я перепробовал.

— Вот как я все это вижу… происходит одновременно четыре вещи… четыре способа освободиться. Э-э-э… Я тут дрожу. Э-э-э… Я попытался переместить валун веревками. Установил якорь и привязал веревки так, чтобы я мог вставать в них ногами. Пытался сдвинуть валун, но ничего не вышло.

Я трясу головой, борясь с волнами усталости, и зеваю.

— Я попытался раздробить валун. Судя по успехам, которых я добился за сутки напряженной работы, можно посчитать: чтобы разбить камень, понадобится сто пятьдесят часов работы. Если это вообще возможно. Одна из трудностей в том, что моя рука фактически поддерживает скалу. Это значит, что каждый раз, когда мне удается подрубить валун, он немного оседает, и камень точно так же продолжает давить на руку. Я не чувствую, как это происходит, движения микроскопические. Но промежуток между валуном и стенкой — вот тут — я вижу, что он становится меньше с тех пор, как я начал эту работу. Здесь видны следы осколков под веревкой. Там вы можете увидеть, что осколки засыпали веревку. Я сумел выкрошить довольно много в этом месте, где сейчас лежит веревка. И там, где вы не видите, тоже выкрошил, моя рука теперь накрывает следы. Это тоже потому, что камень сдвинулся.

Я остановился, чтобы облизать сухие губы и сделать большой и тяжелый вздох. Перечисление неудавшихся вариантов спасения наводит на меня уныние, и я слышу тоску в своем голосе.

— Так, про два варианта я сказал. Третий… Третий заключается в том, чтобы отрезать себе руку.

Лицо перекашивает от недавних воспоминаний, приходится прерваться на десять секунд, прежде чем я могу продолжать неприятное объяснение плана, который ненавижу всем сердцем.

— Я сделал жгут и пару раз примерил его, думая о своих планах… Я был настроен сделать это… Но ампутация — это почти наверняка самоубийство. Отсюда — э-э-э… четыре часа хода до моего пикапа. Это получилось бы… Если бы это вообще было возможно на скальном участке четвертой категории… Мне пришлось бы идти тем путем, которым я сюда пришел, — это четыре часа, но там у меня нет никакого транспорта. Ну, в общем, у меня есть байк, но… мм… Выйти Западным рукавом — это было бы на два часа позже… спустя… меньше… два часа, возможно, два с половиной часа. Но там снова четвертая категория, которую мне, вероятно, не пройти с одной рукой. Выбирая между потерей крови и обезвоживанием, я исключаю первый вариант. Я думаю, что умру, если отрежу себе руку… Та-а-а-ак… Четвертый вариант — это если сюда кто-то придет. Это место — часть каньона, который сам по себе не особо популярен у туристов, а его продолжение и того меньше. Так что, думаю, вряд ли кто-то здесь появится раньше, чем я умру от обезвоживания и переохлаждения… Забавно… Температура — восемнадцать градусов, во всяком случае так было вчера в это же время. Сейчас, я думаю, на градус или два холоднее. Ночью было градусов двенадцать, терпимо. Но я долго трясся от холода. А когда просыпался, то начинал опять долбить валун. Но на самом деле я не спал — сидел и пытался заснуть.

Я начинаю излагать наиболее вероятный сценарий поисков:

— Итак, или кто-нибудь задастся вопросом, где я, потому что я не появлюсь на понедельничной вечеринке, или меня хватятся во вторник утром, когда я не выйду на работу. Но никто ничего не знает, кроме того, что я где-то в Юте. Возможно, найдут мой пикап. Но я думаю, что самое раннее, когда кто-то догадается, где я мог бы быть, — это среда или четверг. С сегодняшнего дня до того, как кто-то доберется до меня, пройдет как минимум трое суток. Судя по тому, как ухудшается мое состояние, будет удивительно, если я доживу до вторника.

Я с обреченностью понимаю, что прощаюсь со своей семьей и что, независимо от того, как ужасно я страдал и еще буду страдать в этой дыре, им будет гораздо хуже. Долгая пауза. Теперь самое трудное — мне надо как-то попрощаться с родными, как-то перед ними извиниться.

— Простите меня.

Тут на глаза наворачиваются слезы — приходится остановить запись и вытирать их костяшками пальцев. Потом снова жму на кнопку:

— Мама, папа, я люблю вас. Соня, я люблю тебя. Ребята, я горжусь вами. Не знаю, что такое во мне привело меня к этой ситуации. Но это… это все, что я искал в этой жизни. Я вечно ухожу из дому в поисках риска и приключений, и только так я чувствую себя живым. Но я ухожу один и не говорю никому, куда иду, — это ужасно глупо. Если бы кто-то знал, где я, если бы со мной был кто-то еще, вероятно, помощь уже пришла бы. Даже если бы я просто сказал смотрителю или оставил записку у машины. Глупо, глупо, глупо.

Я в последний раз останавливаю запись, выключаю видеокамеру и убираю ее. Как я и сказал на пленку, наилучший вариант состоит в том, чтобы ждать возможного спасения. Я меняю стратегию. Я должен беречь тепло, строго контролировать потребление воды и, что наиболее важно, сохранять силы и рассудок. Теперь, вместо того чтобы активно пытаться освободить себя, я буду ждать, когда меня найдут.

ГЛАВА 6

Зимняя рапсодия

В конце концов меня затошнило от людей, включая меня самого, которые ничего не пытались добиться в жизни, которые делали только то, что были обязаны, а совсем не то, что могли бы. Они заражали меня этим одиночеством, что приходит в конце каждого дня, потраченного впустую. Я знал, что способен на большее.

Марк Твайт. Мне больно, следовательно, я существую

Самое счастливое время в моей жизни — год, прошедший после того, как я уволился из корпорации.

Во время экспедиции на Денали мне повезло присоединиться к одной из сильнейших команд по приключенческим гонкам — «Бродячим псам», в которую входили Маршалл Ульрих, Чарли Энгл и Тони Дизинно. Я помогал руководителю команды Гэри Скотту во всем — от заказа продуктов и бронирования билетов до готовки, мытья посуды, переноски грузов, установки лагеря и принятия решений на восхождении. «Бродячие псы» были отлично подготовлены физически и морально, быстро осваивали ледовую технику и преподали мне несколько полезных уроков по работе в команде. В этом путешествии я получил опыт, благодаря которому был уверен, что смогу быть лидером команды и обучать людей туризму.

Когда я вернулся с Аляски в Колорадо, желание стать горным гидом по диким местам Запада только укрепилось. Двух малоопытных друзей из Чикаго я в окрестностях Аспена сводил в поход, совмещенный с пик-баггингом.[49] Еще одни мои друзья, из Флориды, впервые увидели дикую природу, когда вместе со мной путешествовали по колорадской пустыне Эскаланте. Я носил снаряжение в экспедиции известного пейзажного фотографа Джона Филдера. Он посол дикой природы в мире людей, своими фотографиями он пытается донести до человека ее очарование. Он и разжег во мне желание стать гидом.

На летний сезон 2003 года я запланировал вернуться на Денали с несколькими друзьями из Нью-Мексико, Колорадо и Калифорнии и совершить скоростное рекордное восхождение по Западному контрфорсу. Текущий рекорд принадлежал Гэри Скотту, руководителю нашего мероприятия в 2002-м. В 1985 году он взошел с ледника Калхитна (2190 метров) на вершину высотой 6193 метра за восемнадцать с половиной часов. Я ходил на гору вместе с Гэри, знал, как ходит он, знал, как могу ходить я. Сладкоголосые горные сирены напевали мне, что я сумею побить его рекорд. Сделать соло я собирался в 2003-м после нашего группового восхождения — подняться на гору и спуститься менее чем за сутки. Для того чтобы вписаться в рекордный график, нужно было войти в сезон 2003-го в отличной форме, наилучшей, чем у меня была когда-либо.

В ноябре 2002 года я переехал в Аспен и немедленно нашел себе работу продавцом в магазине «Ют маунтинир»; там приходилось в основном очень много говорить с клиентами о телемарке, лыжных гонках и хождении на снегоступах, хотя мне самому очень хотелось заниматься телемарком, лыжными гонками и хождением на снегоступах. Разумеется, самые интересные байки я приберегал для коллег и начальства. Аспен оказался городом моей мечты: помимо того, что, живя здесь, я мог тренироваться, фактически не отходя от дома, помимо того, что вблизи находилось девять непростых четырнадцатитысячников, еще казалось, что город наполнен моими единомышленниками.

Самой приятной трудностью этой зимы была борьба между желанием пойти развлечься (по барам, на вечеринку или на концерт) и необходимостью тренироваться. Довольно часто я пытался втиснуть трехчасовую тренировку на беговых лыжах в перерыв между полусменами или же успеть перед работой лыжное восхождение на одну из четырех вершин Аспен-Сноумасс. Кульминацией таких попыток были дни, когда я отправлялся на вечернюю тренировку на снегоступах сразу после работы, а затем с друзьями зависал в клубе до поздней ночи. Если в Аспене не находилось приличного концерта, мы могли всей компанией рвануть в Вейл, а то и в Денвер или Боулдер, оттянуться и вернуться той же ночью. Никакой рутины, ни минуты скуки.

Аспен — город лыжников, и мне там очень нравилось. Мы с друзьями сумели устроить так, чтобы жизнь стала как мечта, а мечта стала жизнью. Мы получали мизерную зарплату в одном из самых дорогих городов мира, но знали множество хитростей и умели находить возможности для бартера. Например, на работе нам выдавали пропуска на подъемник на три дня в неделю, но мы исхитрялись кататься по ним все пять дней — надо было просто подняться своим ходом к самым верхним подъемникам, а там не было автомата для сканирования пропусков. Я быстро понял, куда надо пойти, чтобы покататься по целине, если после снегопада кто-то уже раскатал трассу. Перед тем как метнуться в лес, на присмотренный крутяк с полуметром пухлого снега, я мог небрежно бросить кому-нибудь проплывающему мимо на подъемнике: «Места надо знать».

За пределами лыжных трасс и курорта безграничные общественные земли предлагали массу возможностей для активных развлечений. Когда не получалось на халяву, мы находили всяческие скидки: промоушен-цены на высококачественное снаряжение; знакомые в кафетерии брали с нас меньше как с постоянных клиентов; друзья организовывали щедрые вечеринки с ужином; вышибалы и бармены благосклонно кивали, видя знакомое лицо, а то и наливали на халяву. И вдобавок — лучший снег в этих краях за последние пять лет.

Как только зимний сезон наступил официально, я сосредоточился на соло-восхождениях. Чем дальше, тем более сложные четырнадцатитысячники и более сложные маршруты я выбирал. Мне повезло: помимо работы, соседей по квартире и друзей, с которыми я развлекался и ходил на концерты, я мог похвастать еще и ангелом-хранителем, который, судя по всему, не возражал поработать сверхурочно, когда я выходил на маршрут.

Через день после Рождества я отправился на первое восхождение, на смежные четырнадцатитысячники Кэстл и Конандрам, и дважды прошел маршрутом, который Лу Доусон, местный гуру лыжных походов и автор путеводителя, назвал «путешествием в долину смерти».

9 января я поставил свой лагерь под северной стеной живописного пика Северный Марун. Так как после Нового года лавинная опасность в горах сильно возросла, мне пришлось отказаться от стандартного маршрута на Северный Марун. Взамен я пошел на пик Пирамид по западной стене, хоть это и было рискованно: в крутой западный цирк высотой 4206 метров пургой намело очень много свежего снега. Лавины были готовы к взрыву и ждали только, когда спусковой крючок по имени Арон ступит на опасную часть склона.

Я спускался по вершинному гребню. Чтобы преодолеть пятиметровый скальный сброс, я взялся за зацепку, перекатился, балансируя на разрушенных сланцевых плитках, и отпустил руки. Пролетев метр с небольшим, приземлился на широкой — примерно метр — плоской полке. Перекатившись через второй скальный сброс, я закрепился, прежде чем медленно подползти еще три метра к верхнему краю заснеженного цирка. Отсюда и до самого леса вел спуск, от которого замирало сердце. Чтобы не идти по скользкому участку, покрытому тридцатисантиметровым слоем лавиноопасного снега, я попробовал спускаться не тем путем, каким поднимался. Спуск прошел без приключений, иногда мне приходилось спускать перед собой этакие мини-лавины, чтобы уплотнить снег, и только потом ступать на него. Я никогда не срывался на зимних восхождениях, и в этот раз мне тоже повезло. Оступись я с полки — и наверняка вызвал бы лавину, наверняка покалечился бы. Но я был напуган и соблюдал предельную осторожность.

Весь январь я лазал на четырнадцатитысячники, начиная с пика Пирамид, и каждый раз едва избегал смертельной опасности. При восхождении на Холи-Кросс безумно холодная ночь застала меня на высоте четыре тысячи метров из-за ошибки в описании траверса горы Нотч. Я ночевал на полочке шириной в полметра чуть ниже седловины между двумя четырехтысячными вершинами и чуть выше обрыва в пятисотметровый крутой снежный кулуар. Мне нужно было только одно — горячая еда и питье, я потратил очень много сил, и нужно было обязательно их восполнить. Организм требовал горячего «Гаторада»[50] и разведенного кипятком сухого картофельного пюре. Путь в девятнадцать километров привел меня на вершину Нотч, но так как я рассчитывал до темноты выйти к скальной пещере, то палатки с собой не взял. Однако пещера находилась у Южной Нотч, а я застрял на Северной. Плюс глубокий свежий снег, плюс ошибка в описании маршрута, которое предписывало траверсировать восточный склон южной вершины, тогда как надо было западный, — в общем, я потратил кучу времени, все силы и воду. В какой-то момент я понял, что нахожусь на неправильном пути, но был уже сильно вымотан для того, чтобы вернуться на седло и пойти верным маршрутом.

В эту ночь небольшое резиновое колечко — уплотнитель топливной бутылки — едва не стоило мне жизни. Каким-то образом оно защемилось в топливной трубке горелки, и, после того как я открыл клапан, бензин минут пять хлестал на снег. Прежде чем я понял, почему огонь такой слабый, я потерял три четверти бензина. Тогда я засунул покореженное кольцо в рот и попытался выправить его языком. И тут увидел, что с запада надвигается пурга. С одной стороны, необходимо было немедленно найти убежище, но с другой — восстановить силы, а всухомятку я просто не смог бы ничего в себя протолкнуть. Поэтому в первую очередь мне нужна была надежно работающая горелка. Я начал размышлять о том, что на свете есть очень много вещей, которые отделяют жизнь от смерти, и эти вещи порой принимают самые разные формы. Иногда они очевидны: расстояние от вас до места, куда ударила молния; ремень безопасности, который удерживает вас, когда вы врезаетесь в оленя на скорости сто тридцать километров в час; быстрая реакция друга, спасающая вас, когда вы тонете в реке Колорадо. Другие вещи не столь очевидны: микроскопическая спиралька ДНК дает вашему телу возможность бороться с инфекцией, и вы никогда не узнаете даже, что на вас нападало. Или вы отказываетесь от восхождения на одну гору и идете на другую — и вас минует удар камня, упавшего в тот день на маршруте, на который вы не вышли. Мы живем, не замечая этих вещей, потому что каждый день выживаем миллион раз, не замечая этого, не замечая того, что постоянно рискуем. Затем опасность подходит совсем близко, и мы резко осознаем значение какой-то доли сантиметра или доли секунды. Но в тот раз все было ясно: моя неработающая горелка могла стать причиной того, что я останусь на горе навсегда, — и я начал присоединять топливную трубку к фланцу.

Я извлек трехмиллиметровое колечко и стал изучать деформированную часть, но руки у меня тряслись, и кольцо я уронил. Оно упало куда-то в темноту, и одна из тех вещей, о которых я только что размышлял, со всей ужасной очевидностью предстала передо мной. Самый кошмар был в том, что я мог уронить его с полки. Светя себе налобным фонарем, я голыми пальцами рылся в снегу — и нашел черное резиновое колечко. Через пять минут горелка шумела, снег топился, и я понял, что поймал свой шанс.

Чем дольше я боролся с пургой, тем труднее становился траверс. Из-за летящего в лицо снега и режущего ветра я не мог снять очки. Но и в очках я ничего не видел: зеркальные фильтры пропускали не более половины света от налобника. Поэтому, чтобы найти подходящий путь, очки приходилось сдвигать наверх. После часа крутого траверса непросматриваемых склонов, круто обрывающихся вправо, я вышел на живую снежную доску. Доска лежала чуть ниже покрытых льдом скальных сбросов, которые все-таки метров на пять просматривались. Я попытался пролезть по скале, но смог преодолеть только метров десять, пока склон не стал для меня слишком сложным. В принципе-то я мог карабкаться вверх по смешанному рельефу в своих пластиковых телемарковских ботинках, но обледеневшие скалы пятой категории — это чересчур, особенно с тяжелым рюкзаком на спине. Еще час я пытался пробиться через скальные сбросы и в итоге все-таки нашел путь на южную вершину. Когда же я добрался до пещеры, то увидел, что она забита снегом. Я слишком устал, чтобы разгребать снег, поэтому просто вытащил спальный мешок, заполз в него и отключился.

На следующий день пурга прекратилась, но мне предстояло два раза траверсировать гребень Хало горы Холи-Кросс, и меня беспокоило, успею ли я это сделать. Для того чтобы от пещеры дойти до главной вершины, я должен был взойти и траверсировать три промежуточные вершины — каждая из которых была выше 4000 метров. После этого мне нужно было вернуться, и опять через эти три вершины. И после того как я вернусь к пещере, мне нужно будет пройти в обратном направлении весь путь через две вершины горы Нотч. И только преодолев девять вершин высотой около 4000 метров, я возвращался к своим лыжам. А потом меня ждал пятнадцатикилометровый спуск с финишем у автомобиля. Из-за вчерашнего происшествия с горелкой и потери бензина я смогу натопить только два литра столь ценной воды — менее чем половина того, что мне требуется. Если не смогу натопить нужное количество воды, я не смогу приготовить овсяные хлопья и белковый коктейль на завтрак, а значит, мой рацион сведется к пяти шоколадным батончикам — единственная имеющаяся у меня еда, которая не требует приготовления. Организму на день тяжелой работы требуется вдвое больше.

Солнечная и теплая погода, красивый впечатляющий пейзаж быстро разогрели мою самоуверенность, и об отступлении я больше не думал. Я опомниться не успел, как быстро — всего за пять часов — пролез гребень Хало и оказался на вершине Холи-Кросс, откуда очень четко рассмотрел и лыжные трассы, и главные вершины хребта Элк, окружающего Аспен с запада. Во время восхождения я должен был полагаться на свои силы, на свою акклиматизацию и идти так, чтобы не выходить за границы возможностей организма, но не допустить и того, чтобы организм заголодал. Я понял, что, если буду избегать ненужных движений, моя выносливость будет гораздо выше. Через час после того, как ушел с вершины, я шагал по следам, оставленным моими же телемарковскими ботинками, вдоль пологого гребня, который должен был вывести меня на каменистое поле южной предвершины Холи-Кросс. На подветренной стороне подковообразного скального выхода висел большой снежный карниз.

Неожиданно снег впереди меня издал резкий звук, и я инстинктивно прыгнул вправо, зацепился за скалу. Быстро бегущая трещина прочертила полукруг вдоль всей границы подковообразной скалы, отделяя карниз от дальнего края снежного поля до того места, где я находился секунду назад. Пока я прыгал по скалам в поисках безопасного местечка, снежное поле отвалилось и исчезло внизу. Что меня поразило: после первого треска, с которым отломился карниз, больше никаких звуков, никакого шума не было. Перебравшись по камням к южному краю дыры, которую только что проделал, я осторожно выглянул за обрыв. В ста пятидесяти метрах ниже сорванный карниз рассыпался на склонах чуть выше замерзшего берега озера Баул-ов-Тиэрс. Я осторожно отполз от обрыва, думая, какой печальной судьбы мне удалось избежать. Перед моим мысленным взором так и вставал вид моего размолоченного тела, перебитого скальным выступом, валяющегося посреди снежного месива. «При таком падении не выжить, это без вариантов, — подумал я. — Валялся бы внизу с размозженной башкой под тоннами снега и льда». Самое же неприятное, что я никак не отметил этот карниз по пути вверх. Я оглянулся: мои следы обрывались у края пропасти. Карниз мог обвалиться; это непреложное свойство всех карнизов — рано или поздно они обваливаются. Мне просто повезло.

Пройдя через все промежуточные вершины и через две вершины горы Нотч, я перепаковал рюкзак и вернулся к своим припрятанным лыжам уже в сумерках. До машины оставалось двенадцать километров по расстоянию и 1200 метров по вертикали, их я прокатил на лыжах уже в серебристом свете луны. Около девяти вечера, когда гнал вниз на лыжах по заснеженной летней дороге, на безлесом склоне я вспугнул оленя. Он метнулся в лес, непринужденно пропахивая полутора-двухметровый рыхлый снег. Вспоминая свое неловкое продвижение по лесу на лыжах в таком же снегу, я позавидовал оленю. Впрочем, по сравнению с голодной волчьей стаей олень будет таким же неуклюжим, как я по сравнению с ним.

В следующий вторник, почти сразу после того, как я вернулся из своего пятидесятикилометрового путешествия на Холи-Кросс, мой сосед Брайан Пейн серьезно упал, катаясь на лыжах, и в тяжелом состоянии загремел по скорой в интенсивную терапию. Через несколько минут после того, как я прибыл в Больницу долины Аспен навестить Брайана, выяснилось, что мой друг Роб Купер лежит там же на операционном столе после падения на сноуборде. Купер сломал правую кисть, лучезапястный сустав и лучевую кость. Брайан пролежал восемь дней в интенсивной терапии и еще пять дней в реабилитации с коллапсом легкого, раздавленной почкой и шестью ребрами, сломанными в двадцати двух местах. Роб пролежал в больнице две недели. В четверг я уехал в Боулдер, чтобы подняться на пик Лонгс. Маршрут был не таким длинным, как на гребень Хало, зато технически более сложным. До отъезда я навестил Брайана и Роба еще два раза и отправился в Боулдер с неспокойным сердцем. Разумеется, в основном я волновался за их здоровье, но был и еще один момент: несчастный случай с моими друзьями явно показал, насколько мне повезло в последних восхождениях.

Если Холи-Кросс был последним в моем списке четырнадцатитысячником из хребта Саватч, пик Лонгс должен был стать последним из Передового хребта. На этот раз я собирался идти на восхождение не один, а со своим другом Скоттом Макленнаном. Мы планировали подняться по северной стене, по так называемому тросовому маршруту. Там еще в тридцатые годы закрепили тросы, чтобы облегчить восхождение простым туристам, ходившим на эту гору самым прямым маршрутом. Когда мы вышли, ужасный штормовой ветер не давал нам идти, но к полуночи мы добрались до места нашего передового базового лагеря — каменистой осыпи Боулдерфилд. Но тут, на высоте 3800 метров, Скотта серьезно прихватила горная болезнь, и, ко всему прочему, моя горелка опять работала отвратительно. Я сумел отогреть у себя на животе одну порцию чечевицы в фольговом пакете настолько, что мы смогли ее съесть. Но этого было явно недостаточно, чтобы восполнить потери организма на таком маршруте. К утру отдых не принес Скотту облегчения, так что мы благоразумно прервали наше путешествие и вернулись в Боулдер, к горячей пище, восстанавливать силы.

На следующее утро, в субботу, Скотт подвез меня все к тому же началу маршрута, и мы договорились, что он вернется за мной через десять часов. И я двинулся наверх в одиночное восхождение, причем пешком: пик Лонгс необычен тем, что ветер сдувает с его склонов практически весь снег, так что от лыж проку мало. Выйдя на 3900 метров к Кейхол — первый раз вернувшись к этому месту за восемь лет, — я увидел, что наветренные склоны и жандармы[51] западной стены и северного гребня покрыты толстым слоем инея. Ветер, проносясь над горой, высушивает воздух ниже точки росы, затем иней конденсируется на любой открытой поверхности, когда переохлажденные водяные пары соприкасаются с верхними склонами. Ледяные грибоподобные образования, стоящие на протяжении всего гребня, показывали, что в основном здесь дуют штормовые западные ветра. Особенно вдоль скального ребра, расширяющегося к западу от верхней части кулуара Траф и Нэрроус. Пик Лонгс был моим первым четырнадцатитысячником, и сейчас я шел к вершине тем же маршрутом, что и восемь лет назад.

Так как я не надел кошки и не достал второй ледовый инструмент из рюкзака, я старался избегать участков, покрытых льдом. И по той же причине я не пошел по Хоумстреч — этот путь был покрыт толстой ледяной коркой. Я пошел траверсом, преодолел шестидесятиметровое поле глубокого снега, переходящее в серию полок, за которыми шел вертикальный камин с коротким нависанием в самом конце. Уперевшись ногами в правую стенку камина, спиной — в левую, я снял рюкзак, чтобы пролезть через нависание. И тут меня подвели не навыки скалолаза, а навыки баскетболиста.

Я попытался зашвырнуть рюкзак через нависание прямо на вершину. Это была не самая лучшая идея, бросок получился слабым, и, вместо того чтобы приземлиться на большое — размером с футбольное поле — вершинное плато наверху, мой рюкзак ударился о нависание и улетел вниз и налево от меня. Потеряв равновесие от броска, я крутнулся вокруг оси как раз вовремя, чтобы увидеть, как рюкзак проносится над моей головой и, отчетливо видный на фоне стены, уходит в свободный полет. Пролетев метров тридцать, он врезался в снежный склон слева от цепочки оставленных мною следов и, набирая скорость, заскользил вниз, к шестисотметровой пропасти. Но в последний момент чудесным образом застрял в полуметровой трещине посредине скальной плиты.

Я не дышал, боясь поверить в чудо, но мое восхищение Божьим промыслом разом испарилось, как только я понял, что мои кошки и второй ледовый инструмент, которые очень пригодились бы для спуска по Хоумстреч, лежат в этом самом рюкзаке. Я перелез через нависание, прогулялся через едва различимую высшую точку плато и сделал несколько фото. Потом вышел и сел на камень, нависающий над маршрутом Даймонд — известной восточной стеной пика Лонгс. Абстрагировавшись от неприятностей, я наслаждался ощущением огромной пропасти, раскинувшейся под моими ногами. Но где-то далеко все равно свербила мысль о том, что мне надо выручать рюкзак. И как я буду это делать?

Несколько минут спустя я начал спуск по Хоумстреч, сурово сжав зубы и наморщив лоб; я сделал несколько движений вниз, глядя в штормовые облака. Вскоре глубокий снег стал мельче, и под ним появился лед, хорошие летние зацепки превратились в гладкие смазанные бугорки. Я повернулся лицом к склону и начал сначала правым, потом левым ботинком искать точку опоры. Глядя на левую ногу и стараясь не замечать пропасти за спиной, я счистил снег с небольшого выступа, который держал мою ногу, когда я нагрузил ее. Вогнав для поддержки клюв своего инструмента в сантиметровый участок рыхлого льда, я сделал еще три шага вниз и оказался в надежной трещине около камня. После этого я опять повернулся спиной к склону, сел на задницу и съехал по каменной плите до следующего заснеженного скального сброса.

Мне было нужно спуститься метров на десять к нескольким скальным отколам, которые отставали от каменной плиты примерно на дюйм. Держась за эти хорошие зацепки, я мог переместиться на шесть метров вправо. У меня было два варианта: я мог пойти налево, как и стоял, лицом к склону, — и через три довольно простых шага выходил на пятиметровый траверс через плиту. Траверс достаточно крутой, зато чистый, безо льда и снега. Второй вариант: я мог спуститься прямо вниз по снежному желобу справа от плиты, следуя обычному маршруту восхождения и спуска, и таким образом избежать опасного траверса по плите.

Иди по снегу. На плите слишком мало зацепок, это очень рискованно.

Первые четыре шага я спускался в снежном желобе. Мне удавалось найти надежные зацепки для рук и достаточно быстро и безопасно спускаться. Я опять двигался спиной к склону, скользил задницей по снегу. А руки я раскинул в стороны, упираясь ладонями в серовато-бурый гранит желоба. Мой ледоруб свободно болтался на темляке, надетом на кисть, и позвякивал каждый раз, когда я дергался корпусом, чтобы переместить руки чуть дальше по скале. После того как я достаточно легко спустился на три метра, моя левая нога быстро заскользила вниз по льду, скрытому под снегом. Опустив тело так, что правая нога подогнулась под самые ягодицы, я тянул левую ногу все ниже, но она соскальзывала при каждой попытке. Да, именно здесь мне очень пригодились бы кошки.

Схватив головку ледоруба в левую руку, я воткнул его в снег до самой скалы. Нагрузив ледоруб, я смог потянуться левой ногой еще на пятнадцать сантиметров, но не нашел чистой ото льда зацепки для ноги. Все это было бы детской игрой, будь на моих ботинках те самые несколько металлических зубьев. Я проклял себя за то, что сделал эту ошибку — упустил рюкзак. Я крутнулся слишком далеко на правую ляжку, вытянул подошву правого ботинка в снег, но ее выдернуло, и я сорвался. Инстинктивно я перевернулся на живот и схватил древко ледоруба в правую руку. Я был в позиции самозадержания, но мое тело скользило ниже ледоруба, ноги скользили по скальной плите, я почти не нагружал клюв ледоруба, к тому же на него надо давить постоянно, а у меня это не получалось. Вот ледоруб вырвало из склона, и я заскользил вниз, туда, где снег заканчивался и начиналась сорокаградусная скальная стенка. Набирая скорость, я чувствовал, как гранитные крошки скребут мои водонепроницаемые штаны выше коленей. Сквозь закрытые глаза я видел, как жадная утроба пропасти зияет внизу, дыхание мое прервалось. «Это все, — подумал я, — шансов никаких».

Пытаясь воткнуть ледоруб в плиту, чтобы остановиться, я подтягивался на древке, поочередно перемещая плечи. Клюв скользил по плите, раздавался противный скрежещущий звук стали по граниту. Я потратил немало сил, чтобы держать глаза закрытыми. Я не хотел видеть, как стенки желоба скользят все быстрее и быстрее, пока сила тяжести не схватит меня за шкирку и не бросит на крутую стенку, вдоль которой я полечу в шестисотметровую пустоту, безжизненный, как тряпичная кукла.

Ледоруб издал еще один пронзительный визг, и вдруг я резко затормозил. От страха, от осознания того, что больше не падаю, меня парализовало. Осторожно я открыл глаза — боялся, что даже движение моих век нарушит равновесие и я опять сорвусь и отправлюсь дальше в свой смертельный полет. Сначала я увидел, что завис посреди не сильно выступающей из склона плиты и что пролетел я всего лишь расстояние в два человеческих роста. Что же задержало меня в таком совершенно невероятном месте? Наклонив голову влево, я бросил взгляд на древко моего ледоруба, потом на кончик клюва, и… не увидел его. Судя по всему, я с такой силой вдавил клюв инструмента в гранит, что его практически приварило к голой скале. Других версий мне в голову не пришло, я не увидел на скале ни трещины, ни полочки, ни бугорка, ни выступа, ни откола. Только чистый обыкновенный гранит, грубый, как необработанный бетон. Именно он чем-то схватил меня прямо за кончик железного клюва и уберег от неминуемой гибели. Еще не веря в спасение, я вдруг осознал, что телу все-таки нужен кислород, и сделал несколько судорожных вдохов. И только через минуту двинулся дальше, изредка поглядывая через левое плечо на путь, который мог закончиться в пропасти.

Я не помню, как все-таки вышел из того положения, в котором задержался, перебрался к камню слева и устойчиво встал. Тем не менее уже достаточно скоро я стоял на ногах и осматривал путь моего дальнейшего спуска. Что я знаю точно, это то, что я ни разу не посмотрел в пропасть, а сосредоточил все внимание на оставшемся мне траверсе чуть ниже двух скальных выходов. Я прошел первый откол и за ним обнаружил снежное поле с большим количеством льда, по нему мне нужно было спуститься, одновременно траверсируя. Отчаянно вцепившись правой рукой в откол на одном из скальных выходов, я левой рукой махал ледорубом, вырубая лопаткой ступеньки для носков ботинок. За десять минут я преодолел эти восемь метров льда — последнее препятствие на Хоумстреч — и вышел к своим старым следам. Отсюда уже было просто добраться до той трещины, где задержался мой рюкзак. Первым делом я вытащил и привязал к ботинкам кошки — теперь я был полностью экипирован для спуска. Я легко пересек очередную обледенелую плиту, пошел вниз и вскоре встретил Скотта, который ждал меня у начала маршрута.

За четыре недели я сделал два технически сложных маршрута и два полегче, но очень длинных. Одно из восхождений включало лыжный поход в северо-западную долину горы Сноумасс, четырнадцатитысячника из хребта Элк. После таких приключений я почувствовал себя готовым к самому трудному восхождению в моем проекте — соло на пик Кэпитол. Предыдущие маршруты были либо длинными, либо сложными, этот сочетал в себе и то и другое. Из всех четырнадцатитысячников пик Кэпитол был самым сложным. Он был такой же технически сложный, как пик Лонгс или пик Пирамид, он был такой же опасный, как Марун-Беллз (гора, которую иногда еще называют Дедли-Беллз).[52] Но я хорошо знал подходы, знал состояние снега, и я был на пике своей спортивной формы и акклиматизации. Пожалуй, самой знаменитой деталью пика Кэпитол был Найф-Ридж[53] — стометровый тонкий гребень, который вел к вершине на высоте 4100 метров, обрываясь на восток, до самого берега озера Пьер, пятисотметровым крутяком со множеством перегибов и карнизов. На запад гребень обрывался восьмисотметровым обрывом до озера Кэпитол. Но одним лишь острым и опасным Найф-Ридж трудности не ограничивались, ключевой участок был после него, на вершинной башне.

Холодным утром 7 февраля 2003 года я вышел из своего передового лагеря, расположенного на замерзшем берегу озера Мун. Для восхождения в таких гиперборейских условиях я надел свои ски-туры[54] и решил идти на них, пока склон не станет настолько крутым, что камуса перестанут держать. Это случилось где-то на 3900, там я засунул лыжи в рюкзак и начал торить по сорокаградусному склону канаву глубиной где два, а где и два с половиной метра, барахтаясь в рыхлом бездонном снегу. По склону я поднимался на промежуточную вершину, которую неофициально называли К2.[55] Так как по снегу я хотел спускаться на лыжах, мне пришлось втащить их до К2, и только там их уже можно было оставить. Потом я нацепил кошки на ски-тур-ботинки и вылез на Найф-Ридж. Так как здесь преобладали западные ветра, то огромные карнизы нависали с восточной — левой — стороны гребня.

Опасный участок начался где-то на середине гребня, и, для того чтобы его пересечь, я сел на него верхом, свесив ноги по разные стороны. Но из-за карнизов, которые могли рухнуть подо мной в любой момент, я все время держал ледоруб наготове, чтобы намертво вцепиться им в скальный гребень, если вдруг меня сорвет. Гребень был узкий и острый, как лезвие ножа; как только я перемещался по нему вперед и наваливался всем весом, из-под моей левой ноги срывался карниз. От каждого такого движения Найф-Ридж вздрагивал под моей промежностью. Комья снега падали в нереальной тишине, и под ногами вдруг резко открывалось пространство. Я полностью сосредоточился на том, чтобы аккуратно делать все необходимые движения: найти подходящее место, лучше всего трещину, поставить туда кошку, рывком переместить тело на пятнадцать-двадцать сантиметров. Найф-Ридж я пролез довольно быстро и, чтобы отметить преодоление опасного участка, достал цифровой фотоаппарат и сфотографировал свою широкую улыбку.

Барахтаясь в снегу, я победил последние сто пятьдесят метров и в 11:45 оказался на вершине пика Кэпитол. Итак, я завершил сорок третье зимнее соло на четырнадцатитысячник; я стоял на вершине, о которой мечтал пять лет, и наконец-то был уверен, что завершу свой проект. Я снял свое ликование на видео, сделал несколько фотоснимков и обратно через опасный траверс вернулся к своим лыжам около К2. Ко второй половине дня я оказался в тени от верхних склонов горы, и температура сильно понизилась. Пока я поднимался в глубоком рыхлом снегу, пока копал канавы на подъеме, в мои перчатки набился снег, и они промокли. С наступлением вечерних морозов эта влага схватилась в лед, и сейчас мне приходилось постоянно снимать перчатки и вычищать его с подкладки.

Но, спускаясь на лыжах с К2, я больше заботился о состоянии склонов, чем о своих руках. Да и спуск был восхитителен: первые несколько серпантинов, которые я описал на склонах К2, можно, наравне с первым серпантином на спуске с Гарварда, занести в шорт-лист моих любимых внетрассовых спусков. Но, спустившись в лагерь на озере Мун, я уже знал, что с правой рукой какая-то беда: что бы я ни делал, ощущение тепла в нее не возвращалось. Я разжег горелку и держал руки над огнем до тех пор, пока подкладка перчаток не оттаяла, но кончики пальцев тем не менее ничего не ощущали, даже жара горелки. Содрав с рук уже горячую подкладку, я увидел свои мраморно-белые пальцы, и это меня не обрадовало.

Мне надо было как можно быстрее спускаться вниз, я даже не стал готовить себе еду. Нет, не то чтобы обморожение меня сильно напугало, я воспринял это как данность. Я совершил восхождение на вершину в отличном стиле, и эти тридцать часов на горе полностью удовлетворили мою страсть к подобным приключениям. Да, я поморозил восемь пальцев, включая большие, это плохо, и надо постараться свести неприятные последствия к минимуму. Но обморожение — неотъемлемая часть такого приключения, от этого никуда не денешься. Пока я не знал, насколько серьезно поморозился, но имело смысл поторопиться. Подкладка перчаток подсохла, и я натянул их на руки, чтобы уберечь те от холода на время одиннадцатикилометрового спуска на лыжах.

Когда я вернулся в Аспен, то, вместо того чтобы пойти в больницу (что, в общем-то, надо было сделать сразу), я решил бороться с обморожением самостоятельно. Для начала, чтобы нормально пережить следующую часть процедуры, я принял четыре таблетки самого сильного обезболивающего, которое у меня нашлось. Через полчаса, дождавшись, когда лекарство начнет действовать, я наполнил раковину горячей водой и поэкспериментировал, насколько должен быть открыт кран, чтобы поддерживать в заткнутой раковине температуру горячей ванны. Опустив руки в раковину, я наблюдал, как мои пальцы из белых превращаются в черные, красные, оранжевые и зеленые, и периодически вскрикивал от сильной пульсирующей боли. Время от времени я должен был хватать правую кисть левой рукой, чтобы от конвульсий она не выскочила из воды: правая рука пострадала больше и болела сильнее. Хорошо, что я был один — соседи были в отъезде, — иначе кто-нибудь наверняка решил бы, что здесь кого-то зверски убивают, и вызвал полицию. Целый час я смотрел на пальцы, раз за разом ожидая появления пузырей. Пузыри означали бы, что ткань не повреждена необратимо и вернется к первоначальному состоянию, хотя обмороженные ткани никогда не вылечиваются полностью и не восстанавливают целиком своих свойств. Если пузыри не появятся, значит, обморожение серьезное и я могу частично потерять пальцы.[56] Когда же один за одним на пальцах стали появляться мучительно болевшие пузыри, я был благодарен им за эту жгучую боль.

У меня в планах стояли еще две горы — Марун-Беллз в хребте Элк, но имело смысл недель на пять взять паузу и подлечиться. К тому же мне было чем заняться, пока на моих пальцах нарастала новая кожа. Например, Phish отправлялись в первый тур на Западе за последние три года. Еще я собирался устроить небольшой поход в более или менее цивилизованном районе гор — там были приюты — с несколькими друзьями из Нью-Мексико. Плюс, разумеется, многочисленные занятия телемарком с друзьями из Аспена. Но даже этот «отпуск» не обошелся бы без риска.

Через две недели после восхождения на пик Кэпитол я вышел восточнее горы Холи-Кросс, к хребту, у которого должен был встретиться с шестью друзьями из Совета горных спасателей Альбукерке. Пятеро из них собирались в свой традиционный ежегодный лыжный поход, и я решил присоединиться к ним. В этом году нашей целью была хижина Фаулера-Хилларда на пике Резолюшн. Мы встретились в Лидвилле, в складчину закупились едой и напитками и поволокли это все в своих рюкзаках к хижине. Та называлась хижиной 10-й горной дивизии в честь горных стрелков, которые во Вторую мировую войну участвовали в злополучной операции на хребте Рива в Италии. Главная тренировочная база дивизии была в Кэмп-Хейле, на полпути между Лидвиллом и Вейлом. Многие ветераны после войны вернулись в Колорадо, они любили лыжи и хорошо знали эти места. Поэтому именно бывшие горные стрелки сыграли огромную роль в развитии лыжного спорта в Колорадо и в послевоенном горнолыжном буме. Лыжные курорты Брекенридж, Вейл и Аспен были самыми крупными предприятиями ветеранов горных войск. Когда уже в восьмидесятые стали устанавливать приюты, их называли в честь людей, которые отправились в Европу и отдали свою жизнь за свободу. А именно свободу я больше всего ценил, именно ее искал в горах.

После пяти часов пахоты в полуметровом свежевыпавшем снегу на протяжении девяти с половиной километров мы с удовольствием сидели в хижине, которая на выходные стала нашим домом, и с аппетитом закусывали. Мы поглощали устриц, острый хумус, моллюсков и копченую рыбу на крекерах, запивая бессчетными кружками горячего какао и шнапса. Я выглянул в окошко и жутко захотел скатиться в восточную часть цирка пика Резолюшн, который высился прямо напротив хижины. Желание — нет, это была настоящая страсть — оказалось неодолимым, и я начал собираться. Двое горных спасателей присоединились ко мне и стали натягивать ботинки, отбирать лавинное снаряжение, необходимое для нашей короткой вылазки.

Мы стартовали в полпятого и к четверти шестого по заглаженному ветром северо-восточному ребру вышли на пик Резолюшн, вершину высотой 3600 метров. Темнота наступала быстро, но, пока я и Марк ждали Чедвика, мы за пятиминутную остановку успели оглядеть хребет Континентал на востоке, водораздельный хребет Игл-Ривер и гору Холи-Кросс на западе. По ту сторону национального парка Уайт-Ривер, всего в пятидесяти километрах (но в трех часах езды на машине от нашей парковки), был мой дом — Аспен. Я подробно рассказал Марку о моем соло на Холи-Кросс и последующем ночном спуске на лыжах с седла высотой 3800 метров и про встречу с оленем в долине. Я также рассказал о происшествии с резиновым колечком, о холодной ночевке и о том, какой восторг затем ощутил на гребне Хало.