Рассказы арабских писателей

— Прежде всего, я знаю, что ты невнимателен. Какой позор! На похоронах моей тетки не было достаточного количества полицейских, соответствующего моему нынешнему положению и моей роли в правительстве в прошлом. А меня знают знатнейшие люди в стране! Что скажут теперь обо мне? Я предчувствую удивление людей. И все это из-за тебя.

— Вы услышите только восхваления.

— Ты завтра же должен исправить свою ошибку.

— Приказывайте что хотите.

— Газеты должны напечатать сообщение о похоронах, подробно описать церемонию, сообщить имена присутствовавших знатных и известных лиц и количество полицейских, сопровождавших гроб.

— Сколько же полицейских, ваше превосходительство, вы хотели бы видеть на похоронах?

— Сорок пеших и тридцать конных.

— Так и будет.

— Ты должен сообщить в газете все, что касается пышности похорон и всей церемонии, великолепия кушаний, известности чтецов корана и тому подобное. Щедро уплати газетам, не скупись.

— Все будет сделано, как вы хотите.

Паша зевнул, помолчал немного, затем заговорил по привычке приглушенным голосом:

— Ты дал задаток певице?

— Да, ваше превосходительство, но разве вы намереваетесь устроить вечер?

— Конечно, что же мне мешает? Я не хочу ничего изменять в своих привычках. Я не хочу отменять веселых вечеров, которые я всегда устраиваю. Что же касается траурной церемонии, то ты все знаешь. Ты хочешь, чтоб я повторил тебе распоряжения?

— Я все знаю.

— Лучше повторять таким глупцам, как ты. Через три дня после похорон нужно собирать чтецов корана каждую ночь здесь, в доме, и на кладбище… Каждую ночь вплоть до сорокового дня. Все это в честь покойной и исполняя долг перед людьми… Понял?

— Понял, господин.

* * *

Вечером следующего дня Абдаль Наби сидел подле паши, читая ему заметку, посвященную похоронам и траурной церемонии, составленную Азиз-эфенди. Паша слушал внимательно, кивая головой в знак одобрения.

В статье подробно описывались похороны, упоминались имена известных лиц, которые шли в процессии, рассказывалось, как раздавали милостыню бедным, как люди оплакивали покойную и призывали на нее благословение аллаха, восхваляя усердие паши, который наилучшим образом выполнил свой долг…

Заметка под заглавием «Внушительное зрелище» гласила: «Когда газета была готова к печати, мы получили от нашего специального корреспондента это сообщение и сочли нужным сразу же поместить его, принимая во внимание заслуги его превосходительства достойного Мухаммеда Салям-паши и его широкую известность».

Затем следовало пространное перечисление имен, сопровождаемых титулами «его высокопревосходительство» и «его превосходительство», упоминалось о полицейских и их количестве. Абдаль Наби прочел паше:

— «Гроб окружали тридцать всадников и сорок пеших полицейских».

Паша радостно воскликнул:

— Это верно. Они не отказали мне в этом количестве, и, если бы я попросил больше, мне бы никто не отказал.

Абдаль Наби ответил, потирая руки:

— Вы весьма известный человек. Разве вам могут отказать в просьбе, когда все знают, как вы преданно служили правительству?

— На похоронах матери Абдаль Карима их было всего восемь, как мне кажется…

Абдаль Наби продолжал чтение. В конце заметки говорилось:

«Паша, да сохранит его аллах, выглядел очень печальным и огорченным, что заставляло всех искренно сочувствовать ему».

— Это правда… Это правда. Вы были очень удручены, господин.

— Что же делать, друг. На все воля аллаха.

* * *

В то же время, когда паша и его приятель беседовали, читая газету, дряхлый старик который уже едва держался на ногах, сидел на корточках у порога дворца. Он курил сигарету, которую ему дал дворецкий, сидевший с ним рядом.

Этот дряхлый старик был одним из тех, кто долго служил в имении паши. Его глаза потускнели от старости, борода побелела. Он был в деревенском платье, с чалмой на голове.

После длительного молчания он заговорил слабым голосом, обращаясь к дворецкому:

— Клянусь аллахом, господин, я видел покойницу, она продавала тростниковые палочки детям в окрестностях Джарджи, и я не знаю, зачем все это устраивают. Разве я выжил из ума и не понимаю, что говорю, или стал видеть то, чего не видят другие?

Дворецкий придвинулся к нему и шепнул:

— Совсем нет. Ты прав, дядюшка Буюми. Но паша хочет этого, а желание паши превыше всего…

Госпожа Таваддуд

Перевод А. Рашковской

Разреши представить тебе, дорогой читатель, госпожу Таваддуд — крупную, дородную женщину с очками на носу. Большую часть дня она проводит, сидя на грязной четырехугольной подушке в большом зале, беспрерывно куря сигареты.

Разреши представить тебе уродливое существо с грубым голосом и толстым безобразным лицом, изрытым оспой. Величайшее удовольствие для нее — заставить людей слушать ее пение. Голос у нее не отличается задушевностью — певица это признает и сама, — но она гордится тем, что умеет петь, и думает, что пленяет слушателей своим мастерством.

Госпожа Таваддуд унаследовала большое состояние; сразу же после смерти отца она взяла в свои руки все дела и, умело их ведя, приумножила свой капитал, который достиг сорока тысяч египетских фунтов золотом и ценными бумагами. Желая быть чистой перед лицом аллаха, она не получает процентов с капитала.

Триста федданов[3] превосходных земель в Мануфии, которые она сдает в аренду, приносят ей по двадцать пять фунтов за феддан в год.

При всем этом госпожа Таваддуд бережлива. Она пользуется только старой оловянной посудой и настолько отказывает себе во всем, что ест фрукты, лишь когда они очень дешевы, и редко пьет летом прохладительные напитки.

Из жадности она рассчитала большинство слуг, оставив в своем огромном доме лишь одного лакея, на которого возложила обязанности привратника и садовника, — и все это за сто пиастров в месяц, — продала экипаж и лошадей, а конюшни и каретные сараи сдала в аренду соседям. Слуга был доволен службой и проводил весь день у двери, вооружившись хлопушкой, которой отгонял мух и москитов, или дремал, и тогда голова его свешивалась на грудь или раскачивалась из стороны в сторону. Все попытки слуги одолеть сон были безуспешны: сон одолевал его. Так дядюшка Сид выполнял свои обязанности.

Госпожа Таваддуд оставила также двух служанок: одна готовила пищу, а другая исполняла мелкие поручения. Служанка, находившаяся при госпоже Таваддуд целый день, разделяла с хозяйкой только обед, так как госпожа ограничивалась за ужином лишь тем, что выпивала в одиночестве стакан кислого молока: она утверждала, будто больна и ее желудок вечером может переварить только кислое молоко.

Из дома госпожа Таваддуд выходит лишь для того, чтобы нанести визиты своим приятельницам. Каждый месяц она неделю гостит в богатых семьях, переходя из одного дома в другой. В эти дни госпожа Таваддуд забывает о своей болезни и поглощает все, что ей предлагают. Она вволю наедается фруктов, а летом набрасывается на прохладительные напитки, как пьяница на вино.

Куда бы она ни пошла, всегда берет с собой лютню. Госпожа Таваддуд любит, чтобы для нее устраивали вечера, на которых она могла бы развлекать своих подруг игрой на лютне и пением.

Если спросить об ее доходах, она начинает жаловаться:

— Грабят меня всякие проходимцы, так что я совсем ничего не имею. Как жить при такой дороговизне? Вся надежда только на милосердие аллаха и его пророка.

* * *

Абдарразик Митвалли был связан с госпожой Таваддуд узами дальнего родства. Бедный юноша, служащий бакалейного магазина, получал всего два фунта в месяц. Он был женат, и у него вскоре должен был родиться ребенок. Его уволили из магазина, и за несколько недель Абдарразик истратил все, что отложил на черный день. В отчаянии он был близок к самоубийству, но полный страдания взгляд жены заставил его искать другой выход.

— Я пойду к госпоже Таваддуд, — сказал он, — попрошу у нее денег взаймы.

Он направился к дому госпожи Таваддуд и постучал в дверь. С трудом очнувшись от сна, удивленный дядюшка Сид бросился открывать парадную дверь. Перед ним стоял Абдарразик Митвалли. Сид сердито взглянул на посетителя и спросил, что ему нужно. Митвалли со слезами на глазах и болью в сердце рассказал о своем положении. Слуга смягчился, проводил его в гостиную, в которую никто не входил уже несколько месяцев, и усадил на стул, серый от покрывавшей его пыли.

Затем дядюшка Сид направился к двери, которая вела на женскую половину, и долго хлопал в ладоши. Наконец в окне показалась служанка, и Сид сообщил ей, что Абдарразик Митвалли хочет видеть госпожу — хозяйку дома.

Госпожа в это время дремала, сидя на подушке, и видела во сне вкусную еду. Ее не стали будить. Прошло полчаса, час. Нервничая, Абдарразик пошел искать дядюшку Сида и увидел, что тот сидит у порога женской половины, терпеливо ожидая распоряжений госпожи. Абдарразик попросил, чтобы ему разрешили войти, и, не дожидаясь ответа слуги, поднялся в большой зал, где находилась госпожа. Молодой человек громко окликнул ее. Госпожа Таваддуд проснулась и удивилась неожиданному появлению гостя, но сделала вид, что рада его приходу, и усадила рядом с собой. Хлопнув в ладоши, хозяйка потребовала кофе, но Абдарразик отказался от угощения, сказав, что торопится. Он взволнованно поведал ей о своем положении и со слезами на глазах стал целовать ей руки, умоляя о помощи. Он просил дать ему немного денег, обещая вернуть их, как только начнет работать. Госпожа нахмурила лоб и задумалась. Вдруг на ее лице появилась приветливая улыбка. Это обрадовало и успокоило Абдарразика.

— Ты сын моей дорогой, любимой родственницы, которую я уважала больше, чем родную сестру. Разве я могу в чем-нибудь отказать тебе? Но ты знаешь мое положение, Абдарразик. Проходимцы обобрали меня. Я совсем обеднела, у меня ничего нет, но я все-таки постараюсь тебе помочь.

Она открыла кошелек, сшитый из старых тряпок, и долго рылась в нем. Наконец она нащупала монету в пять курушей и сунула ее молодому человеку в руку. Он разжал ладонь и раскрыл рот от удивления. Робость в его глазах сменилась гневным пламенем, которое, казалось, сожжет того, кто рядом с ним.

— Пять курушей! Пять курушей! Моя жена должна родить! Ты сумасшедшая! У тебя сорок тысяч фунтов в банке, а ты отказываешь мне в одном фунте!

Он швырнул монету на пол, и она куда-то покатилась. Абдарразик выбежал из комнаты, как безумный, ничего не видя перед собой.

Не успела захлопнуться за ним дверь, как госпожа Таваддуд поспешно надела очки и стала ползать по полу, с трудом передвигая свое тучное тело — она искала пять курушей. Уже почти отчаявшись найти монету, она обнаружила ее лишь через полчаса, когда пот градом катился со лба. Жадно схватив деньги, госпожа водворила их обратно в кошелек из старых тряпок, гневно приговаривая:

— Он отказался от подаяния, аллах ничего не пошлет ему.

Путешественник

Перевод Н. Прошина

Мухаммед Наджи-бек Абдаллах жил в своем доме неподалеку от духовной школы Аль-Азхар[4] вместе с матерью, няней и несколькими преданными слугами.

Жизнь Наджи-бека была вполне обеспеченной: его месячный доход составлял сотню египетских фунтов; ему не на что было роптать и жаловаться. Наджи-беку минуло сорок восемь лет, и его черная борода была уже немного тронута сединой. Он всегда носил цветной или черный редингот, а на голове — неизменный широкий, немного приплюснутый торбуш.

Наджи-бек когда-то учился в начальной школе, но свидетельства об ее окончании не получил. И хотя впоследствии он брал уроки у частных преподавателей и слушал лекции в Аль-Азхаре, но и там постиг не много. К сорока годам Наджи-бек понял, что знаний у него маловато, но не отчаивался и хотел снова засесть за книги. Он решил учиться у шейха Мабрука аль-Хизами, старого профессора, ушедшего на покой. За небольшую плату Наджи-бек изучал у него право и догмы мусульманской религии.

Несмотря на все усердие Наджи-бека, он не научился ничему из-за своей тупости, зато его приятели, знавшие, сколько труда тратит он на науки, стали называть Наджи-бека «ученым», что его вполне удовлетворяло. Наджи-бек часто ходил в Аль-Азхар навестить своих друзей — «ученых».

Больше всего Наджи-бек любил читать повести и рассказы о древних путешествиях. В его домашней библиотеке имелось целое собрание подобных книг. Каждый день после полудня он отправлялся в книжную лавку неподалеку от Аль-Азхара. Лавкой владел бывший студент, потерпевший неудачу на научном поприще.

Время, проведенное в стенах этой лавки, было самым прекрасным в жизни Наджи-бека. Лавка помещалась в ветхой, сырой каморке. Сидеть можно было только на деревянной скамейке, прикрепленной к стене и покрытой рваным куском выцветшего ковра. В лавке продавались печатные и рукописные книги, по преимуществу пособия для студентов. Книги в беспорядке лежали на полках, покрытые густым слоем пыли.

Наджи-бек важно и степенно входил в лавку. Хозяин Салям вскакивал со своего места, подбегал к нему, целовал руку и, смахивая большим красным платком пыль с ковра, с глубоким уважением говорил:

— Пожалуйста, господин ученый!

Наджи-бек усаживался:

— Как ваше здоровье, шейх Салям? Как дела?

Хозяин любезно улыбался:

— Слава аллаху! Все хорошо.

Поерзав на ковре, Наджи-бек обращался к Саляму.

— Прошу вас, прикажите подать чашку черного кофе и стакан холодной воды.

Владелец книжной лавки спешил выполнить просьбу своего постоянного клиента. Вот уже в течение пяти лет в любую погоду — в жару и в холод — просьба Наджи-бека оставалась неизменной. Ему приносили кофе и воду, и он никогда не обращал внимания на то, — сладок ли кофе, со льдом ли вода.

Затем, покашливая, он обращался со второй просьбой, столь же неизменной, как и первая.

— А книги, шейх Салям?

И шейх Салям доставал с полки три книги: «Тысяча и одна ночь», «Путешествие Ибн Батуты», «Чудеса Индии». Наджи-бек никогда не читал других книг. Сняв туфли, он садился, подогнув под себя ноги, клал книги возле себя и, прихлебывая из чашки кофе или воду, приступал к чтению. Время от времени он восклицал:

— Чудесная вещь! Прекрасные слова!

Мимо лавки проходили студенты и громко приветствовали Саляма. Наджи-бек важно отвечал на приветствия, принимая их на свой счет.

Иногда в книжную лавку заходил Бистависи — переписчик. Он носил кафтан, а на голове — торбуш. Из-под его редких бровей и ресниц глядели всегда воспаленные, покрасневшие глаза. Его руки постоянно тряслись, хотя ему еще не исполнилось и сорока пяти лет. Неуклюжий и грязный, он производил отталкивающее впечатление. Он пытался в разговоре показать свою ученость, хотя и был круглым невеждой.

Наджи-бек изредка поручал ему переписывать редкие книги о путешествиях из частных библиотек и хранилищ.

Входя в лавочку, этот человек склонялся перед Наджи-беком, целовал ему руку и робко садился на конце скамьи. Начинался долгий разговор о погоде, о политике и нравах.

Однажды писец сообщил, что нашел рукописную книгу с цветными рисунками, повествующую о чудесах на островах Индийского океана. Окончательная цена ее, как сказал Бистависи, — пятьсот курушей, не меньше.

Наджи-бек, вытаращив глаза, изумленно пробормотал:

— Пятьсот курушей — огромная сумма.

Протирая грязным, рваным платком глаза, Бистависи сразу пошел на уступки:

— Это цена, которую требует владелец рукописи; я постараюсь снизить ее наполовину.

— Я хочу видеть книгу.

— Завтра я доставлю ее вашему превосходительству.

Наджи-бек вновь углубился в рассказ о Синдбаде-мореходе. Этот рассказ он читал уже раз пятьдесят и почти выучил наизусть.