Рассказы арабских писателей

Рассказы арабских писателей

Египет

МАХМУД ТЕЙМУР

Тетушка Салям-паши

Перевод А. Рашковской

В столичных вечерних газетах, в столбце, где обычно помещаются траурные объявления, было напечатано большое сообщение в черной рамке. В нем говорилось:

«Большое горе, огромное несчастье! Предстала перед аллахом праведная, благочестивая, добродетельная госпожа, тетушка его превосходительства благородного Мухаммеда Салям-паши, бывшего правительственного чиновника и одного из самых известных своей полезной и славной деятельностью представителей знати. Она скончалась в своем имении в Джардже после неизлечимой болезни, перед которой оказались бессильными искуснейшие врачи. Похоронная процессия отправится завтра в десять часов утра с вокзала, куда тело покойной прибудет специальным поездом в половине девятого. Принимая во внимание положение покойной и ее племянника, ожидается, что на похоронах будет много знатных лиц».

Кемаль-бек сидел с друзьями за столиком в кафе «Аль-Джунди», где они по обыкновению пили кофе и курили кальян. Он купил газету, внимательно прочел бросавшееся в глаза сообщение, затем, громко смеясь, обратился ко всем присутствующим:

— Чрезвычайно важное сообщение, друзья!

Все посмотрели на него с удивлением. Кемаль насмешливо добавил:

— Скончалась тетушка Салям-паши.

Один из собеседников удивленно спросил:

— Что же в этом смешного?

— Я никогда в жизни ничего не слышал об этой тетушке. Видно, она едва успела появиться на свет, как смерть настигла ее и скрыла навеки.

И он снова рассмеялся. Кто-то из приятелей сказал, обращаясь к Кемалю:

— А я слышал об этой тетке.

— Удивительно!

— Ты вправе удивляться, потому что существование ее держали в тайне от всех. Салям-паша старался, чтобы о его тетке люди ничего не знали.

— Почему же?

— Он боялся скандала. Он не хотел, чтобы знали, что у него есть бедная тетка, которая почти побирается и живет в развалившейся лачуге близ Джарджи.

Все удивленно прислушивались к словам Рифат-бека, а Кемаль-бек сказал:

— Следовательно, имение, в котором, как утверждают газеты, умерла покойная, выдумка?

— Конечно, выдумка. Салям-паша знал о положении своей тетки, знал, что она живет в бедности, даже в нищете, но это его не трогало. Я знаю из верного источника, что он дал ей за последние годы всего пятьдесят курушей[1], которые она получила через управляющего.

Салям-паша отрицал свое родство с ней, а бедная женщина, наоборот, всячески настаивала на нем, чтобы обратиться к нему за помощью. Однако паша с ненавистью и отвращением думал об этой родственнице. Она была единственной нитью, связывавшей его с суровым и мрачным прошлым, с теми днями, когда он ходил в простой синей рубахе и грубой войлочной тюбетейке, пас скот и носил на голове блюдо с едой для отца, работавшего в поле.

— Странно. Откуда ты все это знаешь, Рифат-бек?

— Я слышал это от одного из членов той семьи, которая воспитала Салям-пашу. Глава семьи, окружившей Салям-пашу своей заботой, был благородным и щедрым человеком. Он взял на себя воспитание Саляма, отдал его вместе со своими сыновьями в начальную школу в Каире и платил за него, пока тот не получил аттестата. Когда выяснилось, что Салям неспособен учиться в школе второй ступени, он помог ему поступить на службу в одно из правительственных учреждений. Как только Салям прочно утвердился на своем месте и увидел возможность продвижения, он из скромного и послушного юноши превратился в упрямого и высокомерного человека. Ему везло, он быстро достиг высоких постов и стал еще надменнее. Его характер и намерения проявились полностью. Он забыл все, что связывало его с прошлым, даже того человека, который его воспитал и обучил, создал его благополучие. Да, друзья, Салям оказался неблагодарным и часто бывает неблагодарным и теперь. Мы хорошо знаем характер этого человека, и поэтому я не удивился, услышав о нем то, что вы рассказали.

— Разве у него не было родственников, кроме этой бедной тетки?

— Она была единственной оставшейся в живых. В этом и заключается секрет его ненависти к тетке и нежелания признать ее.

— Однако он все-таки признал ее.

— Да, признал, после того, как она умерла.

— В чем же смысл его признания? Это же совсем странно.

— Он делает это ради удовлетворения своего тщеславия. Он отказывал ей в грошах при ее жизни, но потратит огромные деньги теперь, когда она умерла. Цель этого — стремление к тому ложному блеску, за которым он привык гоняться всю жизнь и в котором видит единственную радость. Разве эта торжественная траурная церемония и пышные похороны не есть лишь средство заявить о себе? Разве не лестно, что видные деятели страны, аристократическая знать и высшие правительственные чиновники будут на этой церемонии, чтобы выразить паше горячее соболезнование и разделить его горе?

Кемаль-бек засмеялся:

— Он сумасшедший! Я хотел бы присутствовать на церемонии и посмотреть, что там будет интересного.

— В чем же дело? Ты знаешь этого человека?

— Так же, как и ты.

— Что же тебе мешает пойти?

— Я уезжаю завтра по важному делу в имение.

Один из присутствовавших посоветовал:

— Пошли ему телеграмму.

— Ты прав, я так и сделаю.

Рифат-бек сказал:

— Что касается меня, то я пойду на похороны и потом расскажу тебе, что там увижу.

Кемаль-бек хлопнул в ладоши, подозвал слугу, потребовал бумагу, чернила и перо и принялся сочинять телеграмму. Подумав, он сказал:

— Я не знаю, что написать этому глупцу.

— Пиши покороче, друг. Например: «Мы все принадлежим аллаху и к нему же возвращаемся».

— Этого совершенно недостаточно, Рифат-бек. Разве ты хочешь, чтобы он презирал меня и издевался надо мной, изображая меня скупым? Нужно составить телеграмму, которая стоила бы не меньше тридцати курушей…

Затем он обратился к Хусни-беку:

— Ты не можешь продиктовать мне несколько грустных и трогательных слов, чтобы выразить соболезнование этому человеку?

Хусни-бек считался в этой компании поэтом. Он долго, задумавшись, смотрел на Кемаль-бека, затем сказал:

— Ты хочешь в прозе или в стихах?

— Предпочитаю в прозе, легкой и доступной, потому что этот человек, как вам известно, невежда и глупец.

— Итак, пиши.

И Хусни-бек начал диктовать.

— Что это, друг? Ведь у тебя получаются стихи, а я хочу прозой, как тебе известно.

— Это только начало. Необходимо произвести впечатление. Пиши, пиши…

«Я прочел сегодня с величайшей скорбью и болью сообщение о постигшем вас тяжелом горе — смерти вашей дорогой тетки, благородной и благочестивой женщины, опоры вашего дома. Соблаговолите, ваше превосходительство, принять мое горячее, сердечное соболезнование. Пусть наградит вас аллах терпением и продлит ваши годы. Да будет он милостив к дорогой покойнице.

Опечаленный и удрученный Кемаль».

— Браво, Хусни-бек. Однако, я думаю, эта телеграмма будет стоить сорок или пятьдесят курушей.

— Ничего!

Среди присутствовавших был Насыр-бек, который никогда не видел Салям-пашу и ничего раньше не слышал о нем. Ему хотелось узнать больше, чем он узнал сегодня.

— Как выглядит этот невежда? — спросил он Кемаль-бека. — Сколько ему лет? Расскажи о нем.

Кемаль-бек вынул портсигар, предложил друзьям сигареты и заговорил:

— Салям-паша — дородный, высокого роста мужчина. У него смуглое, почти черное лицо с постоянным красным оттенком от неумеренного употребления вина. Синие круги под покрасневшими глазами ясно говорят о его пристрастии. Он уродлив, и следы оспы на лице увеличивают его уродство. Ему лет пятьдесят пять, но он ведет легкомысленный образ жизни. Он скуп тогда, когда благоразумные люди щедры, и расточителен в тех случаях, когда они это находят дурным. Глупец и неуч, он стремится только к внешнему блеску и ложному величию, стремится при помощи всех доступных ему средств — лицемерия, лести, предательства, лжи и денег. Он стал чиновником, пользуясь многочисленными рекомендациями своего благодетеля, после того как потерпел неудачу в школе второй ступени. Он продвигался в должностях благодаря лести и достиг высоких чинов. Недостойными средствами он приобрел и состояние. Он скупал земли, строил дворцы и стал одним из состоятельнейших людей. Наконец его проделки были раскрыты, и его с позором изгнали из правительственных учреждений. Он снова прибег к лести, подверг себя унижениям, лишь бы сохранить за собой место, где деньги обильно текли к нему со всех сторон. Ему ничто не помогло, и он покинул службу помимо своей воли, обладая немалым состоянием и известностью. Люди скоро забыли это скандальное дело, и спустя некоторое время его имя снова всплыло в Каире, окруженное почетом и уважением. И вот он теперь живет в своем дворце, богатый, влиятельный и знатный.

* * *

Процессия была пышной и торжественной благодаря присутствию знатных лиц, десятков самых известных чтецов корана, слепцов, дервишей в высоких войлочных шляпах, людей, несущих кадильницы, шейхов различных религиозных сект в белых чалмах и зеленых одеяниях, слуг всех рангов. Впереди на двух верблюдах везли четыре сундука с фруктами и пирогами. Это была так называемая кафара…

Салям-паша, в черном рединготе, в новых лакированных ботинках, купленных специально по случаю похорон, старался выглядеть печальным и удрученным. Но в его голосе явно чувствовалось притворство. Он перечислял собеседникам достоинства дорогой покойницы, расписывал свое горе, рассказывал, как он уважал и любил ее и как она относилась к нему с материнской нежностью.

А в это время его управляющий говорил по секрету одному из своих приятелей:

— Если бы паша дал дорогой покойнице десятую часть того, что тратит теперь на ее похороны, это избавило бы ее от ужасов нищеты на всю жизнь… Паша приказал мне наполнить четыре сундука дорогими, изысканными фруктами и пирогами, о которых не могла и мечтать его тетушка. Их нужно раздать бедным, чтоб призвать милосердие к умершей и увековечить ее память.

* * *

Наступил вечер. Фонари осветили улицу, на которой находился дом Салям-паши. Фонарей было так много, что прохожим казалось, будто они попали на веселое ночное празднество к расточительному богачу. В великолепном шатре, обтянутом красивыми тканями, устланном драгоценными коврами, ярко освещенном, было полно народу, звучали голоса прославленных чтецов корана. Салям-паша ликовал. Шум стоял в той стороне, где готовились кушанья и были накрыты столы. Салям-паша приказал подать самые лучшие и изысканные яства для близких приятелей и высокопоставленных лиц.

Салям-паша с почетом встречал гостей, явившихся с выражением соболезнования, шел к столам, громко кричал на слуг, приказывая одно и запрещая другое, требуя или отвергая что-либо.

Затем он возвращался на свое место, в шатре и снова обходил гостей, стараясь изобразить скорбь и тяжко вздыхая, рассказывал о достоинствах покойной, о ее смерти и о том, как он принял это печальное известие.

Когда чтец дочитал до конца суру корана и гости один за другим, простившись с Салям-пашой и выразив ему сочувствие, покинули шатер, в нем остался только сам хозяин со своими приближенными и слугами.

Паша сел, заложив ногу на ногу, и стал обмахиваться платком, чтобы осушить пот. Затем он вздохнул:

— О, как я устал! Я не знал, что это так трудно.

Рядом с пашой стоял один из его клевретов, подобострастный старик, грязный, с короткими усами и редкой бородкой. Он говорил, потирая руки:

— О, вы, конечно, устали, но верьте, если бы не эта усталость, церемония не была бы такой пышной и блестящей. Все — старики и молодые — только и говорят о том, что видели здесь.

Паша ответил, еще сильнее вздыхая и охая:

— Клянусь тебе, о Абдаль Наби, что я не сомкнул глаз прошлой ночью и не нашел времени сегодня, чтобы присесть хоть на минуту и отдохнуть. Ты сам видел, сколько вечером было гостей. Разве я мог оставить их?

— Конечно, нет. Это на вас не похоже.

— Я несколько раз обошел их, чтобы принести благодарность за их внимание. Я сам проверял, как расставлены столы и блюда. Разве мог бы я положиться на кого-нибудь из слуг?

— Нет, паша, конечно, нет. Вы всегда сами заботитесь обо всем.

Абдаль Наби зевнул и закончил:

— Клянусь великим аллахом и его славным пророком и всеми святыми, что я никогда в жизни не ел ничего вкуснее, чем сегодня. И никогда еще не видел более пышной и торжественной церемонии. Дух покойной тетки витает сейчас над вашей головой и благодарит вас за исполненный по отношению к ней священный долг.

Абдаль Наби снова зевнул, затем встал и попросил разрешения уйти. Паша соизволил протянуть ему руку и незаметно сунул деньги в награду за лесть и восхваления.

Потом паша потянулся и громко позвал Азиз-эфенди. Этот тридцативосьмилетний человек, аккуратно одетый, занимал должность личного секретаря паши. Когда он приблизился, паша нахмурился и сказал:

— Мне совершенно не понравились похороны. Я недоволен твоим небрежным отношением…

— Моим небрежным отношением?! Но ведь похороны были необыкновенно пышными и величественными!

— Лжец!

— Процессия растянулась на триста метров и заполнила самую широкую улицу столицы. Мы задержали трамваи на всех важнейших линиях, и все движение надолго остановилось. Мы не дали возможности ни одному экипажу или автомобилю обогнать процессию или пересечь ее. Разве вы, ваше превосходительство, не видели дервишей? Мы собрали их со всего Каира. А чтецы корана, которые шли впереди? Разве вы не видели целую группу людей с кадильницами и сосудами для благовоний? Они нам стоили немалых денег. Я купил для каждого из них новую повязку, поручил мастеру Абдо — шоферу вычистить их платья бензином и приказал Халилю выгладить их торбуши[2].

Что касается слуг и приближенных, то вашему превосходительству известно, что мы купили для них новую одежду и обувь. Они привлекали внимание. Клянусь, о мой господин, что я видел, как по обеим сторонам улицы почтительно и молча стояли люди, пораженные торжественностью и великолепием похоронной процессии. Они спрашивали, чьи это похороны, и я громко отвечал, что это похороны тетушки Салям-паши, и они искренно сожалели о ней. Разве вы, ваше превосходительство, не слышали, как бедняки молились за вас, получив фрукты и пироги? Их призывы заглушали пение чтецов корана.

Паша слушал секретаря с величайшим удовольствием и гордостью. Однако он нахмурился и вновь закричал, прерывая Азиз-эфенди:

— А полиция? Где она была, глупец? Разве не стыдно, что на похоронах моей тетки были всего два конных и четыре пеших полицейских?

— Клянусь вам, господин паша, что мне не дали разрешения на большее.

— Тебе не дали разрешения! Однако они дали разрешение для похорон матери Абдаль Карим-паши на десять всадников и двадцать пеших полицейских.

— Вы, ваше превосходительство, знаете, что Абдаль Карим-паша был…

Салям-паша перебил его: