Заговор, которого не было...

Настроения такие, судя по всему, в Петрограде были, и достаточно широко были распространены. Но какое отно­шение имели настроения антисоветской петроградской интеллигенции к террористической, боевой деятельности? Какое отношение имели к «блоку» «уполномоченные со­брания представителей фабрик и заводов Петрограда» Все­волод Константинович Заустинский, 1887 г.р., заведую­щий транспортным отделом фабрики «Госзнак», и уж тем более не имеющий отношения к фабрикам и заводам Ми­хаил Кондратьевич Названов, 1873 г. р., уроженец Твери, консультант Управления «Главсахар»? Да никакого!

Из материалов «Дела» следует, что допрошенный на предварительном следствии В. К. Заустинский 26.06.21 по­казал, что ни в каких организациях участия не принимал, и даже «не интересовался вопросами их существования»! Признал, что слышал фамилию Таганцева, названную ему следователем, ранее. Кажется, от Попова (Попов Григо­рий Константинович, 1894 г. р., помощник заведующего подотделом учета «Автогужа», расстрелян по Постановле­нию Президиума Петрогубчека от 24 августа 1921 г.). Но кто такой, этот упоминаемый в его присутствии Таганцев, он, Заустинский, представления не имеет.

Можно это постигнуть нормальным рассудком? Чело­век только слышал фамилию человека, которого петроград­ские чекисты, по сути дела, «назначили» «начальником за­говора». Никаких обличающих его материалов в деле нет. Свидетельских показаний, обличающих в совершении преступления, — нет. Сам ни в чем не признался. И до пос­леднего момента просто не понимал — в чем его, собствен­но, обвиняют. И все-таки расстреляли. Правда, промашка вышла. Вначале расстреляли, а потом обнаружили на рас­стрелянного компромат. Но, с другой стороны, и вины их в том нет, поскольку компромат поступил по почте пример­но через месяц. Можно было бы придать «делу уполномо­ченных» новый виток. Но расстрелянного не воскресишь. А жаль, — подумали, наверное, петроградские чекисты. Попробовали, было, начать новую разработку... Поскольку в анонимке, пришедшей в ВЧК, видимо, от сослуживца казненного, докладывалось, что Заустинский имел «сожи­тельницу гр-ку Андрееву Марию»... «Полагаю, — писал да­лее доброжелатель, — что от гр. Андреевой еще можно узнать относительно дела, т. к., имея интимную связь с гр. Заустинским, она может показать много нового. По делу Таганцева и Заустинского гр. Андреева арестована не была, и про ее связь с гр. Заустинским ВЧК не знала... Про­шу Вас принять соответствующие меры...»

Писал человек, судя по всему, хорошо информирован­ный о ходе следствия. Не знал доносчик, однако, в чем об­виняют Заустинского, и потому докладывал, что тот явля­ется участником заговора против советской власти. Заяв­ление его было передано в районную агентуру ЧК, проверено, но от дальнейшей разработки Андреевой отка­зались: ясно вскоре стало, что к «антисоветскому воору­женному заговору» ни Заустинский, ни гр. Андреева (вне зависимости от того, была ли она его сожительницей или нет) отношения не имеют, Андрееву выпустили. А Заус­тинский уже был расстрелян по делу «уполномоченных». Реабилитировать, конечно, не стали. Не было тогда такой практики. Так и оставили. Вплоть до 1991 г., когда вопроса­ми реабилитации занялись работники Российской проку­ратуры, без труда убедившиеся в полной невиновности пе­ред законом Всеволода Константиновича.

Заголовок же этого очерка связан не столько с Заустин­ским, который был приговорен без всяких оговорок, сколько с Михаилом Кондратьевичем Названовым, кото­рый действительно был вначале приговорен к расстрелу, а потом — не то чтобы помилован, это означало бы, что у нас арестовывают невинных, а приговорен к двух годам лише­ния свободы условно. И это был как раз тот редкий случай, когда человека спасли от гибели ходатайства.

Арестовали бывшего тверитянина, живущего в Пет­рограде и работающего консультантом Управления «Главсахар», неожиданно. Обвинений поначалу никаких не предъявляли. Спросили только, не знает ли уважаемый консультант человека по фамилии Таганцев? Оказалось — знает. Что чекистов не удивило, потому и арестовали, что знал Названов Таганцева. Признал на допросе Михаил Кондратьевич, что действительно однажды познакомил Таганцева, по его просьбе, с Николаем Ивановичем Ястре­бовым (1889 г. р., уроженец Воронежской губернии), рабо­тавшим членом коллегии Мурманского железкома. Но при их разговоре не присутствовал и о теме беседы представле­ния не имеет. Поначалу чекисты не поверили. Допросили Таганцева, Ястребова и, на всякий случай, — сотрудницу Сапропелевого комитета Российской академии наук, в ко­тором с пользой для Отечества служил профессор Таган­цев. И все трое клятвенно заверили — не присутствовал при том разговоре М. К. Названов. Дело даже не в том, что разговор был невинным. Но факт неприсутствия в участии в деятельности Петроградской боевой организации. По­знакомил ранее незнакомых двух людей, которые потом оказались привлечены к уголовной ответственности за подготовку антисоветского заговора. Минимум вины, ка­залось бы.

Но, хотя и шел всего лишь «незабываемый 1921», а не 1938 или 1939, знакомые Названова забеспокоились. Его знали и в СТО, и в ВСНХ, ценили и как крупного специа­листа. Народный комиссар внешней торговли Красин, Председатель Госплана Кржижановский, Председатель ВСНХ Богданов обратились с письмом к Председателю коллегии ВЧК о необходимости освобождения Названова; «будучи абсолютно уверены в полной непричастности На­званова к каким-либо вредным Советской власти пред­приятиям и замыслам, мы просим об освобождении Назва­нова под наше формальное поручительство», — писали эти известные в стране люди, «старые большевики».

Видимо, «вышли» и на Ленина. Председатель Совнар­кома 19 августа 1921 г. обратился к зампредседателя ВЧК

И. С. Уншлихту с запросом: предоставить ему материалы по делу Названова.

Уншлихт, в свою очередь, запрашивает 20.08.21 теле­граммой за № 22300 Петроград, Якова Агранова:

«Согласно предписанию Председателя Совета Народ­ных Комиссаров представьте мне для доклада в письмен­ной форме через 48 часов точные справки, каковы улики, и копии протоколов допросов по делу Названова».

10 октября 1921 г. Председатель Совнаркома В. И. Улья­нов (Ленин) пишет записку В. М. Молотову — для членов Политбюро ЦК РКП (б): сообщает, что договорился с Уншлихтом о задержании исполнения приговора над Назва­новым и просит перенести этот вопрос на обсуждение в Политбюро, где рассмотреть возможность отмены приго­вора Петрогубчека с заменой двумя годами условного осуждения. В этот же день состоялось заседание Политбю­ро. Все члены высказались за предложение Ленина.

А откуда, собственно, взялся приговор, который реко­мендовали отменить на Политбюро? Дело в том, что пока шла переписка между Лениным, Уншлихтом, Семеновым и Аграновым, 3 октября Петрогубчека, не дожидаясь, когда там в Москве вчитаются в материалы, а скорее всего, торо­пясь, поскольку серьезных доказательств вины Названова так и не было получено, приговаривают Михаила Кондратьевича к расстрелу. Узнав об этом, защитники Названова апеллируют к руководству ВЧК — дескать, еще не разобра­лись сверху, а тем временем — уже нет никакой надежды? Из ВЧК в Петроград Семенову идет срочная почто-теле- грамма за № 95: «Приговор коллегии губчека от 3.10.21 г. по делу Названова без санкции Президиума ВЧК в исполне­ние не приводить». Оперативно сработали. Нависший над головой петроградского ученого «дамоклов меч» остано­вился в своем неумолимом движении.

Сразу после заседания Политбюро (11.10.21) зампред ВЧК Уншлихт телеграммой за № 2279 запрашивает у Пред­седателя петроградского губкома Угланова и Председателя Петрогубчека Семенова материалы по делу Названова для представления уже в ЦК РКП(б).

И наконец, 14 октября на заседании ЦК РКП(б) по делу Названова было принято постановление. Процитирую этот замечательный документ, вызывающий сегодня рет­роспективные размышления на тему роли партии в испол­нении законов, во внесудебных расправах и несудебных решениях: «п. 9. а) подтвердить постановление политбюро об отмене решения Петроградского губчека о применении к Названову высшей меры наказания, б) применить к На­званову лишение свободы на 2 года, отложив применение условного освобождения до получения дополнительных справок, которые поручить представить ВЧК совместно с т. Зиновьевым в 2-недельный срок» (Секретарь ЦК В. Мо­лотов).

Вот так. Не суд, не прокуратура (она была учреждена в 1922 г.). Высший орган правящей партии, государство в го­сударстве, принимал важнейшие решения, связанные с наказанием правонарушителей. Хотел — миловал, не счи­тал возможным — приговоренных казнили. Но даже в 1921 г. случаи вмешательства в «работу» чекистов были эпи­зодическими. Ибо таким же, как партия, государством в государстве, были органы ВЧК, «карающий меч рево­люции». «Щит и меч». Щит защищал государство от тех, кто, по мнению защитников, был опасен. Отдельного же гражданина защитить было некому. В 20-е годы некото­рых из невинно осужденных удавалось чудом вытащить из кровавой мясорубки. В 30—50 это случалось все реже и реже.

А в случае с Названовым и вовсе, казалось бы, произош­ло чудо: и Ленин вступился (хотя, —помните его слова о Тихвинском про то, что химия и контрреволюция друг дру­гу не мешают? — вполне мог бы так сказать и ходатаям о Названове), и Политбюро поддержало (чувствуете, на ка­ком уровне только и можно было спасти невинного чело­века), и в ЦК РКП(б), к счастью, не нашлось ни одного со­ратника по большевистскому подполью, у которого, как в деле с профессором Тихвинским, сохранились почему-то неприятные воспоминания о приговоренном к расстрелу, или подозрения, хотя и ничем не подтверждаемые: а не ра­ботал ли тот на охранку? Большой удачей для Названова было и то, что он не вступал в партию, а потому и не выхо­дил из нее, разочаровавшись в большевистском экстремиз­ме. В общем — повезло.

Дальше уже было дело техники. Главное, что большеви­ки в правительстве, в ЦК вовремя заступились, а чекисты, в частности, в Петрограде, что-то замешкались и не успели быстро расстрелять невинного. Выписка № 7009 из прото­кола № 67 Заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 14.10.21 за подписью секретаря ЦК В. М. Молотова (его враги называ­ли «железной задницей партии», но тут пунктуальность и аккуратность Вячеслава Михайловича как раз сослужили хорошую службу) была направлена в Петроградский губ- ком Угланову и Петрогубчека Семенову, и руководителю петроградских большевиков Григорию Зиновьеву(во-первых, положено, во-вторых, видимо, зная крутой нрав этого верного ленинца, легко санкционировавшего не только единичные, но и массовые расстрелы).

Исполнение приговора было задержано ВЧК. Как гово­рил Ильич, доверяй, но проверяй. И уже 16.12.21 секретарь В. И. Ленина Л. А. Фотиева, а 17.12,21 г. и сам Владимир Ильич запрашивают зам. председателя ВЧК Уншлихта о состоянии дела Названова и причинах задержки исполне­ния постановления Политбюро ЦК РКП(б). То, что Назва­нова не расстреляли, как говорится, спасибо большое. Но почему не освобожден? Видимо, все необходимые справки были в Москва получены, и сомнений в невиновности На­званова ни у кого уже не оставалось. Политбюро — инстан­ция солидная, но ВЧК — «фирма» самостоятельная. И Ун­шлихт в ответном письме от 19.12.21 сообщает, что осво­бождение Названова задержано до окончания следствия по делу Таганцева.

Лукавил, конечно же, «второй чекист страны»: Таганцев к тому времени был давно расстрелян, как и большинство его «подельников», которые о существовании и «дела», и «заговора», и «боевой организации» впервые узнали лишь в подвалах ЧК. Никаких документов новых не было и быть не могло — кому об этом и знать, как не руководителям ЧК, — сами ведь придумывали «дело»... Но... принято было соблюдать правила игры. Словно есть законы, правосудие, его исполнение. Словно есть прокурорский надзор, словно можно послать прокурорское представление с рекоменда­цией о пересмотре дела... Единственный «прокурорский надзор» тех лет — высшая инстанция — ЦК РКП(б). И то пришлось подождать, пока чекисты, «блюдя лицо» и сохра­няя «честь мундира», решат — пора или еще рано выпус­кать на свободу...

17 декабря 1921 г. М. К. Названов был из-под стражи ос­вобожден. «Один выпал из гнезда...» Случайно. Повезло...

VIII. «Бомбы для диктатуры пролетариата»

Начальник террора против памятника Володарскому

Следующая группа, входившая в качестве составной ча­сти в «Петроградскую боевую организацию» и рассматри­ваемая мною в рамках истории «Заговора Таганцева», — носила устрашающее название «Террористические груп­пы». Автору доводилось в ходе своих исторических изыска­ний листать материалы, повествующие о кровавой дея­тельности боевиков-бомбистов «Народной воли», партии социалистов-революционеров, наконец, большевиков. В памяти невольно вставали и такие террористы-экспропри­аторы, как Иосиф Сталин и легендарный Камо. Казалось, раскрою папку с «Делом», и передо мною предстанут такие же отчаянные храбрецы, обладавшие холодным разумом и горячим сердцем. С разумом вышла, однако, большая нео­жиданность, когда, читая материалы «Дела», я добрался до показаний Василия Ивановича Орловского. Что же касает­ся отчаянных храбрецов, то тут стоило еще разобраться, кто более на эту роль годился — «гнилой интеллигент», явно мягкий и робкий человек В. М. Козловский, или в жизни чрезвычайно в себе уверенный, но на допросах быс­тро скисший хлебопек-матрос В. М. Перминов. При пер­вом же беглом чтении материалов «Дела» возникли, мягко говоря, большие сомнения в факте существования группы, а также причастности проходивших по ней граждан к инк­риминируемым им преступлениям. Думается, читатель со­гласится со мной, если я изложу хотя бы некоторые сюже­ты этого «кошмарного» дела о «белом терроре» в Петрограде.

Итак, живет себе в Шлиссельбурге бывший военный моряк с эскадронного миноносца «Выносливый» Балтфлота Василий Иванович Орловский, 1898 г. р., как сказа­но в деле, без определенных занятий человек. Да и откуда взяться занятиям, если с флота он уволен после чисток, на­чавшихся сразу за поражением Кронштадтского восста­ния, а работы никакой в маленьком Шлиссельбурге нет. И решает он, как сказано в справке ПЧК, «вместе с команди­ром судна и гр. Шмидтом» (по делу потом привлекались граждане А. Н. Шмидт и Д. Л. Шмидт, но то ли не нашли родства с эмигрантом, то ли не доказывали какую-либо вину, но эту пару Шмидтов отпустили по домам и «уголов­ное дело в отношении их было прекращено в процессе рас­следования»!) или, как отмечалось в показаниях свидетеля В. И. Кубасова, «вместе с командиром Кветковским и стар­шим механиком» рвануть за границу. Тем более, что, хотя восстание давно кончилось, балтийских моряков время от времени загребало ЧК.

Очень хорошо, что бежал Василий Иванович вместе со свои командиром. Потому что сам Орловский был, судя по всему, довольно рассеянный человек с легкой фантазийностью в восприятии окружающего мира. Командир же корабля — он всегда командир. Организован переход в Финляндию был четко и, с военной точки зрения, един­ственно правильно. В небольшом Шлиссельбурге, где все друг друга знают и ежедневно видят, был пущен слух, что «уйдут» 10 сентября 1919 г. Может быть, соответствующие службы к тому дню и проявили к морякам необходимое в таких случаях внимание, но, как показал на следствии сви­детель, «разболтав всем о 10 числе, убежали 7—8 сентября, и в дальнейшем их более не видели».

То есть сам переезд в Финляндию будущего «белого тер­рориста» Орловского подтверждают свидетели В. Н. Куба­сов и И. Д. Муразин. Тут все сходится. А вот что дальше стало с «командиром Кветковским» и «гр. Шмидтом» — не известно. Орловский же Василий Иванович долго в Фин­ляндии не выдержал и бежал обратно, благо опыт перехода границы получил под руководством офицера. Но на этот раз шел один, тут его и взяли. Не на границе, впрочем, а уже в Петрограде, куда он прибыл в апреле 1921 г., в самое неудачное для себя время, когда петроградские чекисты стали собирать всю «контру» в один мешок, чтобы перетряся его, отобрать нужные кандидатуры для того или иного «дела». В. И. Орловский как боевой моряк показался впол­не подходящей кандидатурой на роль боевика, главаря тер­рористов. Его и «назначили».

Сейчас уже трудно проверить — сам ли Василий Ивано­вич, со слегка сдвинутой психикой после долгий метаний между Россией и Финляндией, придумал себе этот титул, или подсказал следователь, но в показаниях Орловского черным по белому написано: прибыл в апреле 1921 г. в Пет­роград с террористическими целями, создал террористи­ческую группу, на собрании организации, почему-то про­водившемся на польском кладбище (чем не сюжет для де­тектива, снимаемого на Детской и юношеской студии имени А. М. Горького?) был избран (!) начальником террора (!).

Естественно, организация во главе с таким боевым ко­мандиром должна была иметь далеко идущие коварные цели. Главная же из них, однако, несколько удивляет своей заземленностью: «ему было предложено убить Анцеловича, члена петроградского ЧК»...

Из воспоминаний и опубликованных в последние годы документов мы знаем, что у большевистских руководите­лей было своеобразное соревнование — на кого из них бу­дет больше всего покушений, на бумаге, естественно. И подследственных пытками заставляли брать на себя вину в подготовке покушений на всех видных руководителей партии и правительства. Местные следователи выбивали показания о терроре против своих местных партийных вождей. Доходило до абсурда, когда обвиняемые даже имен и фамилий тех, кого якобы должны были убить, не знали. Зато эта информация широко публиковалась в газе­тах и создавала дополнительный «имидж» вождям — вот, дескать, какие они борцы за всеобщее счастье, что даже подлые наймиты империалистов пытаются их уничтожить. Страшные времена, когда репутация создавалась на крови. Тысячи людей были расстреляны или пошли в лагеря за мифические попытки убить Сталина, Ворошилова, Кагано­вича, Андреева, Жданова, Ягоду, позднее — Ежова и Берию.

В Москве террористы «охотились» на Дзержинского, Менжинского, Артузова, Уншлихта. В Петрограде — свои вожди и свои террористы.

Никто в группе террористов под руководством Орловс­кого никогда в жизни не слышал фамилии пламенного петроградского революционера Анцеловича. Но кого это волновало? Анцелович ходил гордый и принимал поздрав­ления от товарищей по борьбе. А Василий Иванович Ор­ловский, рассудок которого стал после треволнений в Пет­роградском ЧК еще более податлив на внушение и внеш­нее воздействие, давал показания...

И показал много интересного. Так, дал исчерпывающие сведения об американской, английской, французской и финской разведках, их структуре, способах вербовки аген­тов. Охотно согласился со следователем, что он давно и хо­рошо знает по совместной контрреволюционной деятельно­сти членов «Петроградской боевой организации» Таганцева и Таганцеву, Дмитриева и Морозова, но при этом просто­душно добавил (а следователь это признание занес в прото­кол допроса), что «кто чем занимался» — он не знает. Между вопросами о подготовке различных терактов в Петрограде Василий Иванович доверчиво признается, должно быть, уже полюбившемуся ему следователю, что «за 400000 руб­лей в месяц» он «с готовностью» сотрудничал бы с любой террористической и шпионской организацией.

То есть с террором все ясно. И со шпионажем тоже. Но жаль ограничивать сферу деятельности арестованного, коли он так охотно дает показания, соглашаясь со следова­телем и по сюжету, и по деталям.

То ли следователь предложил ему взять на себя еще и контрабанду и спекуляцию, то ли сам он проявил инициа­тиву, то ли, наконец, действительно как-то в этом участво­вал, но Василий Иванович, не ограничившись шпионажем в пользу ряда европейских разведок, взял на себя еще и спекуляцию, рассказав о связях с супругами Зубер, братья­ми Пак, Осиповым и другими, занимавшимися скупкой ценностей и спекуляцией продуктами. Поскольку профес­сор Таганцев действительно пытался помогать коллегам по кафедре, доставляя продукты из поездок (по линии Сапро­пелевого комитета), покупая их на деньги родственников петроградских ученых, оказавшихся за рубежом и пытав­шихся помочь оставшимся, — не удивительно, что пути их пересекались. И вот в показаниях В. И. Орловского появ­ляются сведения о членах «Петроградской боевой органи­зации» — Таганцеве, Дмитриеве, Кунцевиче, Ромейко, Никольском... Но следователь, видимо, не нажал вовремя, и Орловский так ничего доказывающего их вину и не пока­зал. Есть в протоколе допроса фраза, что о степени участия указанных лиц в организации он не знал. Можно допус­тить, если, конечно, он имел дело со спекулянтами продук­тами, что Таганцев (как показал на следствии Орловский) действительно передавал ему (на продукты) первый раз 60 тыс. рублей, второй — 100 тыс. (не будем при этом забы­вать, что, несмотря на обилие нулей, суммы это были не­большие — на продукты хватало, а вот на оплату взрыва па­мятника дорогому товарищу Володарскому — явно мало...). И тут следователь делает уже испытанный, тради­ционный ход: пару фактов реальных плюс один вымыш­ленный, пару фактов, имевших место, и фантастическое их объяснение. Вполне допустимы в контексте 1921 г. переда­ча определенных сумм профессором бывшему моряку, если профессор подкармливает коллег, а бывший моряк, за неимением службы, спекулирует помаленьку. Но если подтверждены две передачи, почему бы не подстегнуть к ним третью... Ненавязчиво, через запятую... Первый раз дал 60 тыс., второй раз — 100 тыс., а в третий раз Таганцев передал Орловскому бомбу, чтобы взорвать поезд Кра­сина, переправлявший золото бастующим английским рабочим, в то время когда в России самим нечего есть. Классический способ добывания нужных показаний от слабого подследственного! Стоит признать первые две «пе­редачи», а от третьей уже не отказаться. И логика «теракта» следователем построена очень убедительно: сами голода­ем, а он английским рабочим... Взорвать поезд, к чертовой матери!

Насчет бомбы — запомните, я еще вернусь к этому ми­фическому, существовавшему лишь в протоколах допро­сов, взрывоопасному предмету. А пока обращу ваше вни­мание на показания гражданки Рафаиловой, на квартире у которой В. И. Орловский несколько раз ночевал, будучи в Петрограде, и где якобы происходили нелегальные сходки «террористической группы» и встречи с лидерами «Пет­роградской боевой организации».

Один абзац свидетельских показаний О. Рафаиловой сводит на нет всю хитроумную конструкцию следователей: «Относительно «Союза освобождения России» (так, ви­димо, в первых допросах чекисты называли создаваемую ими контрреволюционную организацию, переименован­ную затем в «Петроградскую боевую организацию») слыха­ла от Орловского, но я уверена, что он в этом деле очень мало смыслит... Он, по-моему, ненормален, страдает ма­нией величия, человек необразованный... он сам не отда­вал себе ясного отчета, чего он собственно хочет... Я жале­ла в нем человека, жалела как всякого нищего, которому не могу отказать в помощи».

Следователи не пожалели убогого, радостно ухватились за фантастическое его признание в том, что является «на­чальником террора» в Петрограде. И нисколько не сомне­ваясь (ненормальность Орловского по ходу следствия ста­новилась все очевидней), стали навешивать на него одно за другим фантастические обвинения...

И несмотря на отсутствие каких бы то ни было доказа­тельств участия Орловского в деятельности «Петроградс­кой боевой организации», несмотря на явную сомнитель­ность его показаний о составе, структуре и направлениях деятельности почти всех европейских и американской раз­ведок, несмотря на даваемую ему свидетелями характерис­тику как человеку, мягко говоря, с большими странностя­ми, Президиум Петроградской губчека в постановлении от 24.08.21 г. о расстреле Орловского констатировал:

«Орловский — активный участник «Петроградской бое­вой организации», был избран начальником террора, взор­вал вместе с Германом памятник Володарскому, два раза врывался в квартиру Анцеловича, пытался взорвать и огра­бить поезд Красина, намеревался убить Кузьмина и Зино­вьева, служил в германской, финской контрразведках».

Откуда взяты эти фантастические сведения — до сих пор не известно.

И Орловский Василий Иванович, он же Варнухин Фе­дор Сидорович, он же Хейнеман, он же Скобелев, 1888 г. р., уроженец Черниговской губернии, был по постановлению Президиума Петрогубчека расстрелян 24 августа 1921 г. С «начальником террора» было покончено. Товарищи Зино­вьев, Кузьмин, Анцелович и памятник товарищу Володар­скому могли спать спокойно...

Знакомство с материалами дела позволяет согласиться с опасениями В. Н. Таганцева (недаром он ставил в качестве одного из условий своего «сотрудничества с органами» психиатрическое освидетельствование В. И. Орловского и освобождение его как неспособного отвечать за свои по­ступки) и с мнением О. Рафаиловой: «начальник террора», возможно, и представлял опасность для советской власти, но вряд ли мог быть руководителем «террористической группы» — он самим-то собой, судя по рассказам свидете­лей, руководил с большим трудом.

Но ведь в «тергруппе» были и вполне разумные люди, можно сказать, интеллектуалы. Может быть, с юридичес­кой или психологической точки зрения они представляли опасность для вождей революции, или, на худой конец, для памятников им?

«Прощай, геолог...»

Знакомлюсь с делом другого господина, входившего, судя по обвинениям, в тергруппу, — В. М. Козловского.

Умен, образован, обходителен, разумен в словах и по­ступках. Право слово, если бы тогда на польском кладбище не «избрали» Василия Ивановича «начальником террора», лучше бы подошла на роль лидера кандидатура Козловско­го. Виктор Михайлович родился в 1883 г. в Орловской гу­бернии, на момент ареста служил сотрудником Геологи­ческого комитета ВСНХ. Взяли его в июне 1921 г. Знаком­ства с В. Н. Таганцевым он и не скрывал, однако заявил, что оно имело семейный характер. А вот дальше арестован­ный «террорист» начал говорить совсем не то, что нужно было следствию: отрицал знакомство с людьми, фамилии которых ему назывались (он ведь в отличие от В. И. Орлов­ского был абсолютно нормален и сразу не мог понять — почему он должен считать знакомыми совершенно незна­комых ему людей?). От него ждали экстремистских поли­тических заявлений — как-никак террорист, а на террор можно пойти лишь в состоянии крайнего озлобления на противника. Но и тут постигло следователей разочарование. На допросе 16 июня 1921 г. Виктор Михайлович пока­зал: «Я аполитичен. Каждая партия, стоящая у власти, вы­зывает у большинства оппозиционное к себе отношение. Я не мог стать участником какой-либо контрреволюционной организации, ибо не имел определенного идеала, никогда я не вел никакой агитации». Встречаются, наверное, и апо­литичные террористы. Но что-то никак не походил на эк­стремиста сотрудник Геологического комитета ВСНХ. В сущности, единственное, что было доказуемо и чего он от следствия и не скрывал, — это факт его личного знаком­ства с профессором Таганцевым. Помните, мы уже отме­чали этот аспект действовавшей тогда системы: арестовы­вались знакомые подозреваемых, потом знакомые знако­мых... Что-нибудь да всплывало: либо происхождение, либо антисоветские настроения. Что-нибудь арестован­ные да вспоминали... А если им это не удавалось сразу, то им помогали вспомнить. И уточнить показания. Система срабатывала в большинстве случаев. Сработала она и в от­ношении В. М. Козловского. В тот же день, спустя не­сколько часов (!) он дает совсем иные показания. Стоило за дело взяться опытнейшему особоуполномоченному ВЧК Я. Агранову, и на свет появились такие показания В. М. Козловского:

«...в марте деятельность организации оживилась (это той организации, в которой он, как говорил поутру, не со­стоял и о существовании которой ничего не слышал, с ру­ководителем которой — профессором Таганцевым — про­сто дружил семьями!)... Начались конспиративные сове­щания в задней комнате, в которых я... участия не принимал». Интересно, что сегодня, читая показания под­следственных, написанные многие десятилетия назад, ясно видишь, как они создавались, словно стоишь за спи­ной пишущего, чувствуешь его мучения, переживания, со­мнения, видишь его надежды: вот тут напишу так, и вы­скользну... Не поймают... Это признаю, а вот это — нет. Но, как любили в стенах ЧК повторять старинную русскую пословицу: «Коготок увяз...» Словом, если увяз хоть чуть- чуть — пропал...

Написал В. М. Козловский, после весьма доверитель­ной беседы с Я. Аграновым, что присутствовал при конс­пиративных встречах контрреволюционеров-террорис­тов — и все. Дальше он может сколько угодно твердить, что ничего не слышал. Его заставят вспомнить то, что он не слышал. Он может уверять, что ничего не видел, никого не знает. Опытные товарищи освежат его память, назовут тех, кого он не видел... А он еще на что-то надеется, наивный. Пишет: «Названной организации я не знал, к деятельности ее относился отрицательно». Это уже для странички сати­ры и юмора. Если бы за этими косноязычными «признани­ями» образованного человека не стояла жизненная траге­дия. Какие уж тут улыбки. За строками — мучительная борьба человека за жизнь и честь! Он пишет правду: не знал он ничего о «Петроградской боевой организации» и знать не мог, ибо в том масштабе, в каком ему предлагали при­знать, она существовала лишь в фантазиях следователей и в материалах фальсифицированных допросов. Но беседа В. Козловского с Я. Аграновым продолжается. И Виктор Михайлович «вспоминает» все новые и новые детали своей контрреволюционной деятельности: «Совершенно не знал, кто и в каком размере финансирует организацию». Но этого мало. Хоть что-нибудь может он выжать из сво­ей биографии российского интеллигента, порочащее его перед пролетарской общественностью! Вспомнил, нако­нец, — в ответ на настоятельные просьбы следователя: «Я во время февральского выступления рабочих отнес в Гор­ный институт... пару... прокламаций, где студенты пригла­шались поддержать рабочих...» Так и слышишь усталый, с хрипотой голос товарища Агранова: «Мало, Виктор Ми­хайлович, мало... Хорошенько подумайте!» Подумал, вспомнил: «Устроил знакомство В. Н. (Таганцева. — Авт.) с... Петровым по просьбе первого». Это уже серьезнее. Если, разумеется, имело место — это уже можно обозна­чить как организацию конспиративной встречи двух кон­трреволюционеров!

Но, согласитесь, и этого мало, чтобы представить чело­века в качестве боевика-террориста. А иных материалов для доказательства сего факты нет и быть не может. Зна­чит, нужен самооговор. Но ведь и его можно получить у подследственного, как говорится, с умом. То ли спешил следователь, то ли считал — надо дело заканчивать, дело большое, никто вдаваться в подробности не будет, а насчет «история рассудит» — это ведь неизвестно, когда будет и будет ли. Сегодня трудно объяснить появление на свет сле­дующего, откровенно грубо фальсифицированного пока­зания подследственного:

«...Самым тяжелым из моих поступков является приня­тие от Владимира Николаевича (Таганцева. — Авт.) на хра­нение небольшого свертка со взрывчатыми веществами... Что в этом свертке, я не знаю. Я его спрятал в корзину с дровами, где он и лежит до сих пор». Каково! Что ни фра­за — юридический нонсенс! Если он не знал, что именно в свертке, откуда предположение, что это взрывчатые веще­ства? Если сверток до сих пор (на момент показаний под­следственного) лежит в корзине с дровами, следует, каза­лось бы, срочно проверить слова террориста, и не просто проверить, а может быть, устроить засаду — не придут ли другие террористы за «взрывчатыми веществами». Нако­нец, элементарно изъять взрывчатку из непредназначен­ной для нее дровяной корзины, иначе черт его знает, какой еще памятник вождям революции взорвут эти террористы из «Петроградской боевой организации»! Ничего сделано не было. Показания получены, и даже не проверены! Ни­каких следов в деле о работе по этим показаниям следова­телей нет!

Удивительно юридически безграмотно и... безнрав­ственно. И на каждой странице — следы безумия, — то ли следователей, то ли подследственных.

И, конечно, бомбы для диктатуры пролетариата...

Помните, еще Василий Орловский признал, что полу­чал от В. Н. Таганцева скромные по тем временам суммы дважды, а на третий раз почему-то получил... бомбу, что­бы... взорвать поезд Красина, переправлявший золото анг­лийским рабочим...

Так вот, то ли Я. Агранов решил, что одной бомбой по­езд не взорвать (и был прав, по большому счету), то ли, раз уж собрали этих несчастных в «группу террористов», нуж­но вооружить бомбой каждого из них. Но взрывные уст­ройства стали своего рода «идефикс» следователя, и ему удалось заставить «вспомнить» о взрывчатке не только впе­чатлительного Василия Ивановича Орловского, но и пона­чалу уверенно державшегося Виктора Михайловича Коз­ловского.

Свою бомбу Козловскому пришлось «признать». Но в целом он, как и многие другие подследственные, вел себя весьма пристойно, что проявлялось в наивных попытках выгородить, защитить, обелить, спасти от ареста или даже расстрела тех или иных людей, которых его заставляли об­винять в террористической или шире — контрреволюци­онной деятельности. Трогательны его показания о Надеж­де Феликсовне Таганцевой — жене «главаря»: «Участие Таганцевой в организации (видимо, отрицать сам факт участия было уже бессмысленно. — Авт.) объясняется ис­ключительно любовью к своему мужу. Когда Таганцева не была дома, она принимала членов организации, передава­ла им поручения Таганцева, ездила по городу, но эти поез­дки носили спекулятивный характер». Если рассмотреть сей сюжет на уровне нормальной логики, то криминал ус­мотреть очень трудно. Опять же, при условии, что, как се­годня мы знаем, организации — «Петроградской боевой организации» — не существовало, а были просто антисо­ветски настроенные граждане, возмущавшиеся произво­лом ЧК, трудностями экономической политики большеви­ков и т. д. Жена, в отсутствие мужа, принимала его друзей, передавала им поручения... Ну, а что касается поездок по голодному Петрограду в поисках хоть какой-то еды, пусть даже в обмен на обручальное колечко, на старые занавес­ки, кружева, серебряные ложки... Пусть даже в продикто­ванной следователем терминологии «со спекулятивными целями»...

Между прочим, Надежда Феликсовна по своему соци­альному положению — «домохозяйка». Ей по статусу поло­жено ездить по городу в поисках еды подешевле. И если даже поездки имеют «спекулятивный характер» (т. е. по за­кону можно привлечь к уголовной ответственности) — есть ли нравственное основание для того, чтобы приговорить скромную домохозяйку, пусть и дворянского происхожде­ния, к расстрелу?

Историки любят говорить: чтобы судить о человеке или явлении, нужно смотреть на них исторически, то есть — в контексте времени. В контексте времени можно понять Я.

Агранова и его товарищей, толстыми белыми нитками сшивавших дело о «Заговоре Таганцева». Простить — это уже другое дело. Но вот чего сделать совершенно невоз­можно — это оправдать юридически. В конце концов, даже с учетом того, что в разное время в нашем Отечестве были разные законы, существуют же вполне определенные веч­ные правила юриспруденции, предполагающие одни и те же обязательные технические действия следователя, судьи, и начисто отвергающие другие!

Ну, это так, к слову. По постановлению Президиума ПЧК от 24.08.21 г. В. М. Козловский был расстрелян.

А вместе с ним — рабочий хлебопекарни Балтфлота Ва­силий Модестович Перминов. Ну, это в документах так — Василий Модестович. А был он 1902 г. р., допрашивали его и казнили в 1921 г. Так что вполне возможно, что следова­тель звал его доверительно Василием или даже Васей. Вят­ский паренек не возражал, наверное, и покорно признал, что действительно в свободное от работы в пекарне время встречался с другими членами террористической группы — малограмотным и слегка сумасшедшим Орловским и эру­дитом и вполне разумным Козловским — хороша компа­ния! Неужели следователи не могли подобрать «тергруппу» более однородного, что ли, состава, скажем, одних интеллектуалов-дворян, одних пекарей или одних кронштадтс­ких моряков? И тут приходится взять свои претензии об­ратно — ибо в следующем очерке как раз и пойдет речь о деле «крон-моряков». Но недоумение в связи со странным составом тергруппы сохраняется, тем не менее, ведь, по его словам, Василий Модестович с ними действительно участвовал в подготовке налета на поезд Красина! А может, и не признавался ни в чем В. М. Перминов и молча принял смерть? А может, признался не потому, что поверил образо­ванному следователю: так надо, а потому, что расстрелом угрожали его сестре — Александре Модестовне, 1897 г. р., уроженке Вятской губернии, учительнице 1 и 2 ступени при государственном заводе взрывных веществ? Могла учительница через своих учеников получать взрывчатку? Могла передавать все это своему брату, бывшему «крон- моряку»? Мог он снабжать взрывчаткой «тергруппу» «на­чальника террора» Василия Орловского? Ну вот, и расстре­ляли всех, и брата, и сестру, и тихого сомневающегося, но аполитичного Козловского... Всех... На всякий случай.

А вот электрика базы «Ястреб» Балтфлота, также прохо­дившего по «террористической группе» и обвинявшегося в «участии на собраниях организации», — почему-то рас­стреливать не стали. Хотя виноват или невиновен он был в равной степени с остальными. Приговорили к 6 месяцам принудработ, и все. Повезло Морозову.

Молодой же вятич Вася Перминов удостоился чести быть расстрелянным в качестве члена двух контрреволю­ционных организаций — «террористической группы» и «Объединенной организации крон-моряков». Но об этой организации, также являвшейся составной частью «Заго­вора Таганцева», — в следующем очерке.

IX. «Их бросала молодость на кронштадтский лед...»

Когда к читателю попадут эти очерки, прокуроры Гене­ральной прокуратуры РФ уже будут заканчивать изучение материалов по реабилитации участников кронштадтского восстания. Пока же им удалось доказать невиновность пе­ред законом и добиться реабилитации 13 кронштадтцев, проходивших по «Делу профессора Таганцева».

Откуда взялись эти 13 в «Петроградской боевой органи­зации»?

Я уже отмечал ранее, что бывшие кронштадтские моря­ки, оказавшиеся без службы и работы в Питере 1921 г. или пытавшиеся найти свою долю в Финляндии, бежавшие туда по льду залива, посидевшие в финском лагере, неле­гально перешедшие границу с целью пробраться домой, — все они стали легкой добычей следователей Петрочека. Их арестовывали на границе и расстреливали на месте как шпионов. Или — как контрабандистов. Или— «подключа­ли» к тем или иным находящимся в производстве делам. Им инкриминировали участие в антисоветских загово­рах, подготовку терактов, контрреволюционную агитацию ит. д.

А вся вина оставшихся или оказавшихся в Петрограде после возвращения из Финляндии офицеров была лишь в том, что они были офицерами и нередко — дворянами; а виной молодых крестьянских сыновей, честно отслужив­ших свой срок на Балтфлоте, ставших участниками восста­ния измотанных побегами, переходами границы, отчаяв­шихся и во всем разуверившихся, — было их страстное же­лание вернуться домой. Как правило, — в свою деревню. И не было ни тем, ни другим никакого дела ни до памятника товарищу Володарскому, ни до покушений на пламенных петроградских революционеров.

Итак, следователи «объединили» в эту организацию 13 в разное время арестованных людей, и поначалу им инкри­минировались разные преступления, имевшие какое-то отношение к Кронштадту.

Не дай Бог допустить «второй Кронштадт» — была уста­новка ВЧК и В. И. Ленина. Конечно, логично было бы не допускать новых восстаний, резко изменив курс государ­ственного корабля, повернувшись лицом к народу. Таким поворотом стал НЭП — новая экономическая политика. Но требовалась быстрая реакция. А таковой (и это входило составной частью в менталитет новой власти) могла быть прежде всего реакция не экономической и политической системы, а системы карательной. Она среагировала мгно­венно. И хотя миллионы россиян в ужасе после кровавых расправ с недовольными притихли и выжидали, надеясь, как на Руси принято, на лучшее, — нужно было если не раскрыть контрреволюционную организацию (что непросто, если ее нет), то хотя бы придумать эту гидру — крупную, разветвлен­ную, боевую, цель которой — вооруженное выступление, давление на новую власть террором. Какой и стала «Петро­градская боевая организация». В нее втянули и подключили не только случайных контрабандистов, спекулянтов, людей просто «поторговывающих», чтобы прокормить семью, но и «бывших» — дворян, офицеров, а также бывших моряков Кронштадта, участвовавших или не участвовавших в том от­чаянном выступлении против бесчеловечного режима.

Пройдемся, как говорится, по персоналиям.

Анплеев (Андреев) Иван Ефимович, 1896 г. р., уроженец Владимирской губернии, рабочий конвойного отряда (мы сознательно здесь, как и ранее, приводим минимум «био­графической» информации, чтобы родным репрессиро­ванных и реабилитированных наших сограждан было легче идентифицировать своих родственников). Бывший бал­тийский матрос был арестован 30 мая 1921 г. В этот же день на допросе показал, что после поражения Кронштадтского восстания бежал в Финляндию. Стремясь вернуться на ро­дину, вступил в созданную в Финляндии организацию бьюших кронштадтских моряков, чтобы с ее помощью вер­нуться в Россию. Наличие такой организации, носящей антисоветский характер, вполне вероятно, как и стремле­ние, скажем, финской разведки использовать контрабан­дистов и реэмигрантов в разведывательных целях. Но фак­том является и то, что инкриминируемые большинству бывших кронштадтцев преступления, в том числе актив­ная разведывательная или контрреволюционная деятель­ность, ничем не подтверждаются. И вполне можно допус­тить, что молодой Андреев, бывший матрос, рвался к себе во Владимирскую губернию и на все был готов, лишь бы дома оказаться. Как не обратить внимание на такие места в его показаниях (которые следователями не проверялись, как не проверялись и факты его активной борьбы против со­ветской власти!): «Листовки, которые давал мне Комаров, я не расклеивал, а жег. От Комарова я получил 60 ООО рублей (и вновь напомним, что в 1921 г. это была очень небольшая сумма) и документы, которые потерял. Шмидт нам гово­рил, что курьером американской организации является Никольский, а Володарского убил член их организации, бывший офицер, без руки»...

Не потому ли этот странный «боевик» и жег якобы лис­товки, терял документы и деньги, что их просто... не было. Их придумали следователи, но воссоздать фальшивки не сумели, а у арестованного ничего не нашли. Так и появи­лись в деле потерянные и сожженные «вещдоки». И давай­те заодно усомнимся, что резидент серьезной разведки бу­дет рассказывать всем встречным и поперечным о том, кто является курьером этой разведки, а кто исполнителем тер­рористической акции, не говоря уже о том, что американс­кая разведка тогда террористической деятельностью на территории России вряд ли занималась...

Но это сейчас мы находим аргументы в защиту безус­ловно наивного, сильно уставшего и еще больше — напу­ганного арестом владимирского парнишки. А тогда аргу­менты были иные.

В постановлении Президиума Петрогубчека от 24.08.21 г. о применении к Ивану Ефимовичу высшей меры наказа­ния — указано:

«...участник Кронштадтского мятежа, бежал в Финлян­дию, где на предложение Петриченко вошел в белогвар­дейскую организацию и был направлен в Петроград. Ак­тивный участник Петроградской боевой организации, на­чальник 2 горрайона, распространял прокламации, знал о всех политических, экономических и террористических актах». Очень бы удивился Иван Ефимович, если бы узнал от следователя о своей активной работе в столь солидной контрреволюционной организации. Но ему даже об этом не рассказали. Один раз допросили, подержали три жарких летних месяца в душной камере. И — в расход.

Лапин Александр Яковлевич, 1901 г. р. (читая здесь и да­лее даты рождения, вспоминайте каждый раз, что 1921 г. стал годом смерти для множества молодых людей, обви­ненных петроградскими следователями в изощренной контрреволюционной деятельности!), уроженец Лифляндской губернии; матрос корабля «Победитель».

Итак, в чем же провинился бывший военный моряк? Сюжет опять несложный: после подавления восстания бежал в Финляндию, где сблизился с антисоветской ор­ганизацией бывших кронштадтских моряков. Как он сам признался на допросе 27.06.21: «только из дружеских отношений с Паськовым». Этот Паськов, если срав­нить показания Анплеева и Лапина, видимо, действи­тельно играл какую-то роль в антисоветской организа­ции кронморяков. Но ведь за дружбу, даже с неприятелем, не судят. Что же инкриминировалось молодому моряку с «Победителя»? Несколько раз переписывал сведения о настроениях масс, численности рабочих на заводах, о трамвайных забастовках, о заседаниях Петросовета. Вся эта информация не составляла военной тайны хотя бы потому, что в той или иной форме публиковалась открыто в газетах.

И все-таки в постановлении Президиума ПЧК от 24.03.21 о расстреле А. Я. Лапин характеризуется как «ак­тивный участник Петроградской боевой организации (о существовании которой он, судя по материалам допроса, впервые услышал от следователя. — Авт.), присутствовал на всех собраниях организации, был назначен завхозом, просматривал и переписывал сведения для Финляндии, укрывал типографию организации».

По свидетельству прокурора Генеральной прокуратуры РФ Ю. И. Седова, тщательным образом изучившего все со­хранившиеся материалы этого «процесса года», никаких доказательств совершения преступлений не было и ника­ких преступлений моряк с «Победителя» не совершил... Как, впрочем, и многие другие «кронморяки» — заметим сразу, чтоб не повторять этот тезис...

Коптелов Ф. А. (он же Степанов И. И.) (встречается и такая транскрипция в документах: Каптелов). Федор Алек­сандрович Каптелов, 1898 г. р., уроженец Ярославской гу­бернии, бывший матрос с корабля «Петропавловск», выде­ляется из всех проходивших по делу «кронморяков» своей революционной стойкостью. Я не оговорился: именно ре­волюционной, хотя его обвиняли в контрреволюционной деятельности. При ознакомлении с постановлением об из­брании меры пресечения, гордо заявил: «С обвинениями я не согласен, так как я крестьянин трудовой и контрреволюцинером быть не могу, готов нести какую бы то ни было ответственность, но — как революционер!» Чем, есте­ственно, поначалу поставил в тупик следователя: надо ведь обвинять в контрреволюции, а моряк упрямится, — дес­кать, самый он что ни на есть революционный матрос с Балтики! Правда, уже на первом допросе выяснилось, что представления о революционности у следователя и аресто­ванного — разные.

«Во время Кронштадтского мятежа (я цитирую прото­колы допроса; так ли говорил подследственный или так записал следователь, проверить уже не представляется воз­можным) я был на корабле «Петропавловск» и был избран от роты охранять пороховые погреба, а потом, когда крас­ные брали Кронштадт (как видим, революционер Капте­лов от красных дистанцируется. — Авт.), вместе со всеми бежал в Финляндию, а оттуда вместе с Петриченко из лаге­ря «Ино» убежал в Петроград, где встретил своего сослу­живца Паськова (не только в судьбе Александра Лапина, но и в биографии Федора Каптелова этот Паськов играет определяющую роль. — Авт.)... 28 мая пришел на квартиру к Паськову, где и был арестован. Ни в какой организации с Паськовым я не работал, никаких сведений никогда никому не давал» (курсив наш. — Авт.).

Ну и что же, помогло матросу то, что ни в чем не при­знался, от контрреволюционной деятельности открестил­ся? Да нет, конечно.

В Постановлении Президиума Петрогубчека от 24.08.21 о расстреле Каптелова сказано: «...активный участник Кронмятежа, во время которого был назначен начальни­ком охраны и порядка на корабле «Петропавловск». При ликвидации мятежа бежал в Финляндию, где при помощи бывшего председателя Ревкома Петриченко совместно с другими матросами вступил в число агентов английской контрразведки (! — Авт.), откуда был снабжен соответству­ющими инструкциями, деньгами и оружием и направлен в Петроград для работы... Был активным членом объединен­ной (? — Авт.) организации крон-мятежников (организа­ция Таганцева), присутствовал на всех собраниях членов организации, знал о политических, экономических и тер­рористических актах «Петроградской боевой организа­ции», за свою работу получал 400000 рублей в месяц».

Что ни слово, то ложь, выдумка, фантазия следователя. Были в Петрограде в 1921 г. группы бежавших из финских лагерей домой русских военных моряков, бывших кронштадтцев, не предполагавших, что их ждут в лучшем случае родимые лагеря. Но не было никакой «объединенной» организации «крон-мятежников» (еще одно блудливое словообразование, придуманное следователями). Были антисоветские настроения среди них, да и как им не быть после всех перенесенных мучений. Но не было актив­ной боевой работы, тем более на «английскую контрраз­ведку»...

Как, впрочем, и у матроса-электрика с корабля «Севас­тополь» А. Я. Федорова (он же Кузьмин В. И.; двойные фа­милии у кронштадских моряков появились не потому, что работали они на иностранные разведки, а потому, что пере­ходили границу из Финляндии с подложными документами, иначе недолго им гулять было бы по Петрограду: на «крон- моряков» шла охота). Был Алексей Иванович, 1893 г. р., родом из Псковской губернии. Мальчишкой ушел служить на флот, никто его не спрашивал, где он хочет служить и хочет ли вообще. Потом — восстание в Кронштадте. Опять никто не спросил «псковского» матросика — за кого он и против кого. Он был — как все. И как все — уполз по крон­штадтскому льду в Финляндию. Попал в лагерь «Ино». Опять — как все. И, как все, вступил — на словах — в ор­ганизацию бывших кронштадтских моряков в Финлян­дии. Хотя, судя по его словам, «ничего не делал, даже лис­товки не расклеивал». По подложным документам на имя В. И. Кузьмина перешел границу. Как все. Не для того, чтобы вести некую контрреволюционную работу против советской власти, к которой не испытывал ни любви, ни ненависти. Как все. А чтобы пробраться к сестре в Сибирь. Понимал матрос, что найдут его на Псковщине. А в Сиби­ри надеялся затеряться. В Петрограде и был-то всего ниче­го — собирался в Сибирь, а попал в такой переплет, что Сибирь, даже лагерная (впрочем, тогда лагеря располага­лись в европейской части России), могла показаться меч­той. Так и не достиг своей мечты матрос, не добрался до Сибири. И хотя ничего не успел он сделать во вред молодой советской власти, и даже в пресловутом совещании на польском кладбище не участвовал, и листовок не расклеи­вал, и доказательств преступной деятельности матроса у следователя Петрочека не было...

Но написал недрогнувшей рукой уполномоченный Петроградской губчека Лебедев: «распространял листов­ки... присутствовал на собраниях... знал о взрыве памятни­ка Володарскому (а он ни о памятнике, ни о Володарском понятия не имел)... давал сведения для Финляндии... полу­чал вознаграждение из расчета 400000 рублей в месяц» (чи­татель помнит — эту скромную сумму выдавала организа­ция, помогавшая бывшим кронштадтским морякам вер­нуться на родину, ее хватало на прокорм на несколько дней, и выдавалась она единовременно, — следователь же интерпретировал не отрицавшийся арестованными факт в угоду своей концепции повальной шпионской и «бое­вой» деятельности). И расстреляли матроса. Как всех. Жил, как все, и умер, как все. Типичная судьба растеряв­шегося на просторах вздыбленной революцией России русского паренька. Тем, может, и горше, что судьба его — типична...

Драматично сложилась судьба уроженца Новгородской губернии (1897 г. р.) Матвея Алексеевича Комарова, воен­ного моряка с корабля «Петропавловск», сослуживца Феди Каптелова, о судьбе которого мы рассказали выше. Но если Каптелов, по его словам, был революционером и та­ковым хотел умереть, Матвей Комаров сильно политикой не увлекался и старался держаться от революционеров по­дальше. Да как-то все не удавалось, поскольку юность Матвея очень уж совпала с революционной эпохой. И в ревком он идти не хотел — так избрали же, свои же товари­щи. И стал аполитичный Матвей помощником коменданта ревкома в восставшем Кронштадте. Хотя, с другой сторо­ны, все, о чем ревкомовцы кричали на митингах, он пони­мал и соглашался, что дальше так жить нельзя. Поскольку, как и другие моряки, выходцы из русских деревень, знал, до какого ужаса довела деревню продразверстка. Там уби­вали крестьян за то, что хлеб не хотели от голодных дети­шек отрывать, здесь — за то, что вступались крестьянские сыновья за убитых отцов и братьев. Словом, среди участ­ников кронштадтского восстания был Матвей Комаров как бы и среди своих. И когда держать оборону стало не­вмоготу, ушел он, вместе с 8000 товарищей, в ночь с 17 на 18 марта в Финляндию. Но месяца через полтора вернулся в Петроград. К советской власти он явно не питал особый симпатий, но вернувшись вместе с активными борцами против нее, сам в этой борьбе уже участвовать не хотел. По сделанным во время допроса признаниям, отказался даже расклеивать антисоветские листовки.

И хотя за совершенные им проступки он должен был отвечать перед законом, ему не грозило никакое страшное наказание — нелегальный переход границы, участие в «мя­теже» — ну отсидит пару лет, а там — начинай новую жизнь. Как-никак, а русскому человеку в своей, пусть и го­лодной, «неумытой» России всегда кажется слаще да теп­лее, чем в сытенькой, чистенькой, но иноземной державе. Следователь решил усилить обвинение, пригласив двух свидетелей. Но допрошенные С. П. Васильев и А. А. Васи­льева ничего о контрреволюционной деятельности матро­са сказать не смогли. И что же? Остановило это руку следо­вателя, уполномоченного ПЧК Лебедева? Ничуть. В зак­лючении по делу Комарова рукой Лебедева уверенно записано: играл руководящую роль в организации, разра­батывал террористические планы, хранил дома оружие и типографию. Ну, а то, что не нашли следов оружия и ти­пографии, — это не важно! Значит, опытный нелегал, хо­рошо спрятал.

И придумал Матвей хороший план. Признал себя ви­новным во всем, в чем обвиняли. Дал согласие помогать следствию. 27 июля 1921 г. он, вместе с уполномоченным Александровым, выехал на российско-финляндскую гра­ницу для встречи прибывающих в Россию членов органи­зации. Худо было, конечно, в финском лагере, но лучше жить на чужой земле, чем помирать на своей. И в первом случае, когда рвался домой, был прав. И во втором, когда вырвал рукав бушлата из рук уполномоченного Петрогубчека Александрова и, истошно крича «Не стреляйте!», рва­нулся к финской границе. Оттуда и не стреляли. Стреляли с русской стороны. Стреляли метко. Так и записали: «По­гиб при попытке к бегству»... Не удалось новгородскому парнишке остаться в стороне от революции. Ушел, вроде бы, от нее в Кронштадте, ушел в Петрограде. Но догнала она его маленькой свинцовой пулькой в трех шагах от хо­лодной и чужой Финляндии, которая была готова, однако же, принять изгнанника. В отличие от отторгнувшей блуд­ного сына родины...

А вот другому кронштадтцу — бывшему командиру от­дельного артиллерийского дивизиона 187 бригады, уро­женцу Твери (где он появился на свет в 1894 г., и был, стало быть, не старше большинства своих матросов-артиллеристов, у которых пользовался заслуженным, тем не менее, уважением) Дмитрию Леонидовичу Введенскому повезло несказанно: простых матросов вокруг расстреливали де­сятками, а он, офицер, остался жив. Всего — ничего, — два года принудительных работ в лагере. Другое дело, что вина

Дмитрия Леонидовича была несказанно мала и к тому же не доказана... Но кого это волновало в «незабываемом 1921»?

Его арестовали 25 мая 1921 г. за «несообщение о получе­нии письма от бежавшего после кронштадтских событий в Финляндию бывшего начальника 187 бригады Соловьянова». Каких бы политических взглядов вы ни придержива­лись, читатель, и даже если вы в душе осуждаете всех без исключения участников кронштадтского восстания, но тут-то как быть? Ведь молодой офицер в восстании не уча­ствовал, и следователю это было известно. В письме его бывшего командира не было никакой подозрительной или порочащей того или другого информации, никаких не было и запросов, скажем, о предоставлении «шпионской информации». Простое человеческое письмо: дескать, жи­вем здесь хреновато, но живем, привет от того-то и того-то, а если можете, сударь мой, не откажите в любезности по­мочь родственникам, поскольку отсюда помощь организо­вать в данный момент не представляется возможным. Я не читал письма Соловьянова, но читал аналогичные письма кронштадтцев, всегда продиктованные чисто житейскими заботами и заполненные житейскими фактами, к борьбе с Советской Россией не имеющими отношения. А не читал я письма Соловьянова только потому, что в деле его не уда­лось обнаружить прокурорам, занимавшимся реабилита­цией морского артиллериста Д. Л. Введенского. Как и ни­каких других доказательств, подтверждающих факт совер­шения им инкриминируемых ему преступлений. Зато удалось обнаружить рапорт Д. Л. Введенского на имя сле­дователя ПЧК Котомина, в котором он вполне убедитель­но доказывает свое неучастие в кронштадтском восстании, свое неучастие в деятельности «Петроградской боевой организации», отсутствие «обратной связи» с бывшим ко­мандиром бригады Соловьяновым, к прискорбию, оказав­шимся за пределами Советской России. Все это не поме­шало Президиуму ПЧК постановлением от 3.10.21 осудить бывшего морского артиллериста к двум годам лагерей. А может, как раз убедительность и спасла офицера. Расстре­ливали ведь и за меньшее. Вот я и говорю — повезло Дмит­рию Леонидовичу...

X. «Дуэль: Петрочека против зарубежных разведок»

«Шпион» в белом халате»

«Американская шпионско-белогвардейская группа» «соста­вилась» в кабинетах Петроградской губчека из 10 человек. Можно было бы, конечно, собрать американских шпионов и побольше. Например, в польскую, учитывая наличие в Петрограде достаточного числа поляков, включили 24 «шпиона», а в финскую, учитывая близость границы и на­личие традиционно проживающего под Петроградом фин­ского и ингерманландского населения, и вовсе 59. Соеди­ненные Штаты были далеко. Это хорошо понимали и в массе своей недоучившиеся в училищах и гимназиях сле­дователи. В то же время штаты уже тогда представлялись максималистам-революционерам чем-то пугающим, опас­ным и крамольным. То есть, считали в Петрочека, если уж мировая буржуазия решилась на вооруженное выступле­ние против Советской России, то без американских импе­риалистов тут не обойтись. Разумеется, в Советской России к середине 1921 г. еще находились под разными «крыша­ми» американские разведчики — под видом коммерсантов, журналистов. Они собирали какую-то, чаще политическую и коммерческую информацию, необходимую правитель­ству США и крупным фирмам для принятия тех или иных управляющих решений — опять же политических, дипло­матических, экономических. Но изучение большого объе­ма материалов той эпохи не дает нам никаких оснований для того, чтобы согласиться со следователями Петрочека: американские империалисты наняли на доллары группу домохозяек, балтийских моряков и одного профессора-хирурга для того, чтобы вести целенаправленную шпионскую и террористическую деятельность. Ну никак не укладыва­ется это дело, как и другие — о шпионской деятельности в пользу польской, финской, английской разведок, — в ис­торию шпионажа в Европе, имеющую свои традиции жан­ровые особенности, кадровую специфику...

Увы, как и в других «делах», составивших «Заговор Та­ганцева», в этом поражает неоправданность обвинений, полное отсутствие в материалах «дела» каких-либо улик, явные нестыковки в «легендах», отказ многих арестован­ных признать свою вину, перемены в показаниях после не­скольких допросов, при этом никаких дополнительных до­кументов в делах не появляется, что неумолимо наводит нас на мысль о давлении на подследственных.

Словом, история о банде американских шпионов в Пет­рограде — уникальна и типична одновременно.

Следует отметить, что многие обвиняемые были аресто­ваны в мае—июле, в то время как фактически «создавать­ся» дело начало только в августе, после ареста П. К. Лебе­дева. Оно и понятно: ранее арестованные люди, которые уже потом «подключили» к делу об «американской шпионско-белогвардейской» организации, были арестованы по иным поводам, но о них вспомнили, когда нужно было «де­лать» процесс об американских шпионах.

«Охота на вепря»