Помоги проекту - поделись книгой:
VI. «Профессорская группа» «Петроградской боевой организации»
В конце августа 1929 г., вскоре после расстрела большинства участников «Заговора Таганцева», советские газеты широко публиковали материалы о законченном «деле», в частности, официальную информацию «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти (От Всероссийской Чрезвычайной комиссии)» — своего рода пресс- релиз тогдашнего Пресс-центра ВЧК. Многословные и на 99 % фантастические пассажи заканчивались типичным для тех лет образным выражением: «Они уже мечтали о близкой кровавой расправе с русскими рабочими и крестьянами. Но тяжелая рука пролетарской диктатуры вовремя разрушила их черные планы».
В публиковавшихся в те дни в петроградских газетах материалах о заседании Пленума Петросовета приводились слова председателя Губчека Семенова: «Общее число членов раскрытой организации превышает 200 чел. Что касается социального состава, то 90 % участников составляют потомственные дворяне, князья, графы, бароны, почетные граждане, духовенство и бывшие жандармы».
Типичный пример не столько даже классового подхода, сколько фальсификации в угоду мифу о классовой борьбе. То есть борьба, конечно, имела место. И гражданская война была. И антисоветские настроения были распространены среди «поверженных классов». Не было только широкого, тем более вооруженного сопротивления новой власти со стороны представителей этих классов. По целому ряду причин они оказались не готовы к этой борьбе. И очень многие заговоры, раскрытые чекистами, были сфальсифицированы или спровоцированы. «Заговор Таганцева» в этом плане особенно характерен. Во-первых, потому что никакого отношения к террору, к вооруженному сопротивлению проходившие по делу люди не имели. Во-вторых, подавляющее большинство этих людей были не «князья, графы и бароны», а те самые рабочие и крестьяне, которых защищали от происков контрреволюционеров чекисты, имевшие «чистые руки и холодные сердца». Действительно, только обладая холодным сердцем, можно было приговаривать к расстрелу бывших кронштадтских моряков, финских крестьян, петроградских домохозяек, не имея никаких свидетельств их вины перед народом и государством.
Впрочем, были и князья, подобно скульптору Ухтомскому, были и бывшие дворяне, ученые, моряки и офицеры.
Их, чтоб не путаться, чекисты распределили на три основные группы. В «пресс-релизе» Петрогубчека так сказано: «Петроградская боевая организация («П. Б. О.») состояла из нескольких групп: а) офицерской организации, б) группы профессоров, в) объединенной организации кронморяков».
Странно даже, что не придумали в Петрогубчека группы баронов, группы князей, группы жандармов... Может, потому что не набрали нужного количества? Ведь можно обвинить в шпионаже в пользу финской разведки финского крестьянина, в пользу польской — случайную знакомую человека, родившегося в Варшаве 54 года назад, но обвинить в княжеском происхождении, скажем, потомственного калужского крестьянина или сына витебского портного — это было бы уж слишком.
Так родилась «профессорская группа». Правда, не всех профессоров из проходивших по делу в нее почему-то собрали. Так, по другому делу был расстрелян профессор Г. Г. Максимов, по другой группе проходил носивший профессорское звание В. Н. Таганцев, но в основном в «группу» отобрали заметных профессоров Петрограда, которых удалось чекистам как-то пристегнуть к «делу Таганцева». Действительно, читаешь основные списки расстрелянных, — то и дело мелькает: домохозяйка, сестра милосердия, минный специалист, практикант на подводной лодке, курсистка, электрик корабля, матрос корабля, статист, делопроизводитель, старший кочегар яхты, рабочий-пекарь, слесарь 2 разряда, матрос берегового отряда и т. д.
Такие вот «бароны». Никак они в профессора не годились...
Годились же в группу профессоров, придуманную товарищем Аграновым Я. С. из Петроградской ЧК, два человека, в конечном итоге ее и составившие. Профессор Лазаревский и профессор Тихвинский. Более разных людей просто придумать трудно. А соединить их вместе могла только горячечная фантазия Якова Агранова (трудно сказать, почему он выбрал себе именно этот псевдоним, но «гранил» он свои фальшивые «брильянты» — фальсифицируемые им дела контрреволюционеров, явно бездарно). О профессоре Лазаревском мы писали в первой части нашей печальной повести. Напомним лишь, что (цитируем официальную справку, опубликованную в августе 1921 г. в советских газетах в связи с его расстрелом) «Лазаревский Николай Николаевич, 53 лет, бывший дворянин, профессор-юрисконсульт, по убеждениям сторонник демократического строя, бывший сенатор, профессор Петроградского университета, женат, активный участник Петроградской боевой организации, подготавливал к моменту свержения Советской власти проекты по целому ряду вопросов...» и т. д. Проекты, судя по всему, были очень грамотные, профессиональные, свидетельствовавшие о широко известной юридической компетентности петроградского профессора. Жаль только, что в 1921 г. факт «свержения Советской власти» имел место лишь в бумагах Петрочека, а то бы, кто знает, в какое действительно счастливое будущее могла бы привести реализация проектов профессора Лазаревского. Вовремя его товарищ Агранов остановил. Впрочем, как уже говорилось, этот печальный сюжет приоткрыт в первой части повести. Сейчас же хотелось бы подробнее остановиться на весьма противоречивой и колоритной фигуре другого участника группы — профессора Тихвинского.
Вновь процитируем «объективку» из газеты августа «незабываемого 1921»:
«Тихвинский Михаил Михайлович, 53 лет, бывший личный дворянин, профессор и инженер по обработке нефти, женат, бывший социал-демократ группы «Освобождение труда», профессор и управляющий лабораториями Отдела Главного Нефтяного Комитета». Ну, а дальше, как водится, «активный член Петроградской боевой организации». И т. д. А в этом «т. д.», между прочим, суровые, «расстрельные» обвинения в связях с иностранными спецслужбами.
Профессор М. М. Тихвинский был арестован 22 июля 1921 г. Вскоре был вызван на допрос, где чистосердечно и наивно отвечая на «хитрые» наводящие вопросы следователя, рассказал, что действительно получил от профессора Таганцева 100000 рублей (сумма по курсу того времени ничтожная, только на прокорм, и то полуголодный) — для передачи одному из особо нуждающихся петроградских ученых профессору Селиванову... Ох, уж эта российская интеллигенция, его еще и не прижали как следует, а он уже «колется». Тут грех не инкриминировать арестованному получение крупных сумм денег от иностранных разведок на сбор шпионской информации (где он там работает? В Нефтекомитете?) о состоянии нефтепромыслов в Советской России.
Казалось бы, дело и вовсе простое. М. М. Тихвинский, как и Лазаревский, — бывший личный дворянин (напомним читателям, что это означает вовсе не княжеское происхождение, а лишь то, что дворянского звания удостоен по тогдашним законам России, после получения высшего образования и занятия профессорской кафедры, при этом такой «бывший личный дворянин» мог быть по происхождению и «из крестьян», и «из рабочих», выучившихся «на медные гроши»). Правда, происхождение у профессора все-таки «подгуляло», ибо был он из семьи священника, что с точки зрения следователей уже достаточно подозрительно. Судили же его не за происхождение, а за достаточно случайное знакомство с попавшим под каток Петрогубчека профессором Таганцевым. Но судьба этого человека столь необычна, что рассказ о нем требуется более подробный.
Вот и представьте себе достаточно типичную жертву произвола тех лет, человека с причудливой биографией, в которой отразились странные зигзаги судьбы России конца XIX — начала XX века.
Родился он 25 июля 1869 г. в Санкт-Петербурге, в семье священника 6 Лейб-Драгунского полка, участника войны с Турцией в 1877—1878 гг.
В 1890 г. окончил Санкт-Петербургский практический технологический институт. После окончания с 1890 по 1893 гг. работал лаборантом в экспедиции заготовления государственных бумаг. Получил предложение вернуться в свой институт на преподавательскую работу. С этой целью за счет средств института (что уже говорит о небогатом бюджете будущего «личного дворянина») и для углубления знаний был направлен за границу. По возвращении он с января 1896 по октябрь 1898 г. работает лаборантом, а затем — преподавателем Технологического института. После двухлетней подготовки к профессорскому званию за границей — также за счет института (все-таки «ужасно» относилось царское правительство к талантливым молодым людям из бедных семей) — М. М. Тихвинский с 25 ноября 1900 по 18 апреля 1911 — профессор кафедры химической технологии Киевского Политехнического института.
Все условия были созданы молодому ученому для научных изысканий. Однако честолюбие бедного поповича или (почему бы и нет) жажда справедливости и социального равенства приводят его в стан социал-демократов.
25 мая 1905 г. М. М. Тихвинский как профессор было произведен в чиновники V класса, что, в соответствии с «Табелем о рангах» давало право на личное дворянство. И в это же время честолюбивый попович участвует в студенческих волнениях, в его квартире полиция производит обыск. В декабре 1905 г. полиции становится известно, что молодой профессор скрывает у себя дома руководителя восстания саперов Б. Ждановского! Сей факт докладывается по инстанциям. Поступки дворянина и ученого обсуждаются Министерством внутренних дел, Министерством финансов и киевским губернатором. Казалось бы, что тут думать — с точки зрения юриспруденции тех лет, — виновен, во всяком случае, заслуживает удаления с кафедры, а, возможно, и лишения личного дворянства. Однако сатрапы «Николая Кровавого» почему-то решают никаких мер против молодого профессора не принимать. Авось одумается, продолжит свои полезные занятия наукой, к коей он явно имел большую склонность.
При этом замечу, корреспондируя сей факт с теми фактами, что будут иметь место в творческой биографии ученого спустя 15 лет, что в тогдашнем деле Тихвинского было немало убедительных доказательств его вины перед законом...
На это мало кто раньше обращал внимание, но будущий контрреволюционер, между прочим, действительно вошел в историю революционного движения в России. Его упоминают в своих воспоминаниях многие «старые большевики» — как химика, «спеца» по изготовлению «бомб» для большевиков-боевиков. Упоминают и его подпольный псевдоним «Эллипс», называют его «талантливейшим инженером». В 1934 г. издательство «Старый большевик» выпустило книгу «Первая боевая организация большевиков» (1905—1907). Поскольку из песен тогда еще слов не выбрасывали, в том числе и из песен о славном революционном прошлом ВКП(б), то без упоминания активного члена боевой технической группы ЦК нельзя было обойтись. Это уже потом, спустя несколько лет, почти не останется тех, кто мог бы что-то вспомнить, а случайно уцелевшие будут в своих мемуарах преподносить уже стерилизованную, переписанную (по Оруэллу) историю. В 1934 г. еще помнили. Но уже не могли «помнить» подлинную фамилию расстрелянного «контрреволюционера». Вот почему в этой книге, давно по ряду причин ставшей библиографической редкостью, о Тихвинском упоминания присутствуют, но фигурирует он в воспоминаниях лишь под подпольными кличками — «Эллипс» и «Добрый». Ну, «Эллипс» — скорее от технической специальности, а «Добрый», судя по всему, в какой-то степени отражает характер молодого профессора. Вот почему я склонен верить воспоминаниям тех, кто пишет о Тихвинском с симпатией, и не верить или верить с большими оговорками мемуарам, например В. Д. Бонч- Бруевича, писавшего в 40-х гг. о встречах с Тихвинским в Цюрихе, куда приват-доцент Киевского университета прибыл для встречи с находившимися в эмиграции руководителями российской социал-демократии. Мало того, что молодой ученый предстает в воспоминаниях как крайне неприятный, озлобленный, экстремистски настроенный человек, он еще и весьма подозрителен большевикам- эмигрантам: уж не провокатор ли — высказывали они тогда якобы предположения... Хотя никаких подтверждений этим предположениям не приводится, Бонч-Бруевич высказывает даже предположение: не из-за Тихвинского ли провалились мастерские по изготовлению взрывчатых веществ для террора? Столь негативная оценка бывшего товарища по партии становится понятна, когда читаешь следующий пассаж в мемуарах: «В 1919 (тут Бонч-Бруевичу изменяет память, ибо до ареста в 1921 г. Тихвинский был вне подозрений, спокойно служил советской власти. —
И далее: «Он был изобличен в пересылке сведений своим бывшим хозяевам-капиталистам о работе нефтяных промыслов и всевозможных иных по советскому строительству, был арестован ВЧК, после доклада этого дела Владимиру Ильичу (!) был приговорен к расстрелу и расстрелян как злостный враг диктатуры пролетариата. Так окончилась жизненная карьера этого ненавистника ортодоксальной социал-демократии, который так зло проявил себя еще в Цюрихе в 1900 г.».
Никаких доказательств «провокационной деятельности» бывшего «товарища по партии» В. Д. Бонч-Бруевич, разумеется, не приводит, как не затрудняли себя доказательствами в 1921 г. петроградские партийцы. Но не будем здесь размышлять над своеобразием человеческой памяти, нашим умением «задним умом» объяснять события и факты прошлого. Не будем иронизировать над признаниями старых большевиков, на протяжении нескольких десятилетий не раз отказывавшихся от своих товарищей по борьбе, когда их приговаривали к расстрелу, и вновь вспоминавших о замечательных человеческих качествах пламенных революционеров, когда прокурорскими работниками доказывалась юридическая невиновность погибших в результате внесудебной расправы. Бог им судья. Поразмышляем над другим. При том, что «Дело Тихвинского М. М.» практически — пустая папка, история сохранила ряд фактов, характеризующих этого человека неоднозначно, давая возможность взглянуть на эту неординарную фигуру как бы с разных ракурсов. Итак, вернемся в 1905—1906 гг., когда, по позднему убеждению В. Д, Бонч-Бруевича, враг диктатуры пролетариата и возможный агент охранки Михаил Тихвинский служит вначале приват-доцентом, а затем и профессором в Киевском университете, помогает социал- демократам в изготовлении бомб для их террористической деятельности, укрывает, сильно при этом рискуя, партийцев-подпольщиков.
Попробуем взглянуть на жизнь молодого ученого как бы сквозь факты его «общественной» деятельности. Что это был за человек? Злой или «Добрый» (может, кличку дали от противного?), надежный, порядочный или так себе?
Вот, скажем, факты семейной жизни. Мать его, вдова священника, получала пенсию 28 рублей. Михаил Михайлович не только постоянно оказывает ей материальную помощь, но и фактически «выучивает» брата Всеволода. В декабре 1906 г. младший брат, наконец, заканчивает Санкт- Петербургский университет.
А вот другой штрих: 11 января 1911г. Совет министров России издал постановление «О недопущении в стенах высших учебных заведений студенческих собраний и вменении в обязанность полицейским чинам применять быстрые и решительные меры против них».
Посчитав сей факт проявлением политических репрессий против российской интеллигенции, считая политику тогдашнего министра просвещения недемократической и «репрессивной», 131 видный представитель передовой русской науки, крупнейшие профессора российских университетов покинули свои должности. Подали в отставку. Среди них был и молодой ученый М. М. Тихвинский. Что, тоже, скажете, полицейская провокация? Хотел тогда еще проникнуть в сплоченные ряды большевиков, чтобы «заваливать» подпольные мастерские «бомбистов»? А может с дальним прицелом создавал себе репутацию прогрессивного представителя российской интеллигенции, чтобы после 1917 г. проникнуть на руководящие должности при советской власти и выдавать секреты советской промышленности коварному шведу Нобелю? Не укладываются факты в прокрустово ложе явно заданной концепции мемуариста В. Д. Бонч-Бруевича. Зато они вполне в рамках жизни типичного для начала века, действительно прогрессивного российского интеллигента.
9 марта 1911 г. профессор М. М. Тихвинский подает ректору Киевского политехнического института заявление следующего содержания:
«Увольнение деканов А. Нечаева, С. Тимошенко и К. Шиндлера и невозможность возвращения этих видных профессоров, честных и бескорыстных работников на благо института, заставляет меня как одного из их избирателей (не в нынешнем, естественно, значении этого слова; поясним читателям, не знакомым с системой высшего образования в дореволюционной России, что на вакантные должности профессоров избирали, как правило, из числа читающих самостоятельные курсы приват-доцентов, в выборах участвовали преподаватели, уже имеющие профессорское звание; таким образом, Михаил Михайлович счел своим долгом чести вступиться за людей, которых считал компетентными специалистами и порядочными людьми и за которых на выборах в свое время отдал свой голос), просить Вас ходатайствовать перед высшим начальством об освобождении меня от должности профессора Киевского политехнического института, так как происшедшие печальные события расшатали мое здоровье». Напомним, что профессору Тихвинскому было тогда всего 43 года... Для какого-то из читателей сей возраст и покажется преклонным, для автора этих строк, давно его, увы, перешагнувшего, — Михаил Михайлович был просто в расцвете сил.
Чувство собственного достоинства и порядочность всегда в России дорого стоили. Пришлось молодому профессору, расшатавшему свое здоровье в борьбе с антидемократическими акциями Министерства просвещения, побыть некоторое время без работы...
Только в сентябре 1911 г. «инженер-технолог» М. М. Тихвинский проходит по конкурсу на вакантную должность профессора кафедры химической технологии минеральных веществ Санкт-Петербургского технологического института. Тут следует заметить, что наша своеобразная отечественная кадровая политика родилась не после 1917, — в России при приеме на службу всегда обращали внимание на политическую ориентацию сотрудника. И не дай Бог, если сотрудник шагает не в ногу... Уже 16 ноября 1911 г. в Санкт-Петербургском университете (остается удивляться, что так долго раскачивался бюрократический аппарат, обычно мгновенно реагирующий, когда речь идет о проведении «кадровой политики») получили депешу от товарища (так называлась должность заместителя министра) министра народного просвещения В. Шевякова, в которой он информировал подведомственное учреждение, что министр Л. А. Кассо, за выступление против действий которого в марте Тихвинский был уволен из Киевского политехнического, «не признает возможным удовлетворить ходатайство о назначении бывшего профессора Киевского политехнического института инженер-технолога Тихвинского профессором Санкт-Петербургского технологического института имени Его императорского Величества Николая I по кафедре химической технологии».
И вновь без работы. Надо думать, не стремление заполучить «тридцать сребренников» в охранке привели Тихвинского к большевикам, а свойственная его натуре жажда справедливости. Но факт остается фактом. М. М. Тихвинский, по признанию ряда мемуаристов, был «одним из главнейших большевистских «спецов» по вопросу о бомбах». Он даже сопровождал Л. Б. Красина в Гельсингфорс — специально для демонстрирования перед финскими «активистами» новых бомбовых устройств. «Эллипс», по воспоминаниям таких известных большевиков, как Л. Б. Красин, В. Богомолов (кличка «Черт»), Ю. А. Грожан (кличка «Дмитрий Сергеевич»), Л. Пескова (кличка «Альфа»), был не только великолепным специалистом, но и прекрасным товарищем, талантливейшим инженером и химиком, изобретателем (Л. Б. Красин вспоминал, что особенно его восхищала простота изготовления изобретенного М. Тихвинским «панкластика», из которого «спецы» делали бомбы для террористов). Это сегодня террористическая деятельность большевиков мало у кого вызывает романтическое сочувствие. Но вспомните, еще недавно большевик-подполыцик, пламенный революционер, изготовляющий бомбы для борьбы с кровавыми царскими сатрапами, считался в нашем Отечестве просто национальным героем! Тем более он был таковым для большевиков 1921 г.!
В чем причина привлечения еще в 1921 г. (значительно раньше репрессий против старых большевиков, не шагавших в ногу со Сталиным и помнивших, кто действительно создавал партию и руководил ею в подполье) к делу «антисоветчика» Таганцева бывшего большевика М. М. Тихвинского? Ведь теперь мы хорошо знаем, что «обязательных» людей в «деле» не было — все случайные, и без любого могли бы обойтись. Могли бы спокойно оправдать поэта Н. Гумилева, если бы хоть немного понимали его истинное значение и место в русской культуре, могли бы не подводить под расстрел милую молодую дворяночку Ниночку Скарятину — ясно же было, что никакая она не шпионка, могли бы не арестовать и профессора М. Тихвинского — никаких обвинений, подтвержденных фактами, в деле нет... Но Н. Гумилев — дворянин и офицер, Ниночка Скарятина — дворянка. А недоверие к Тихвинскому, вероятно, из-за личного дворянства поповича? Неужели нельзя было простить этот недостаток биографии старому большевику? Парадокс, однако ж, в том, что к моменту ареста Михаил Михайлович уже не был большевиком. В противовес надуманной концепции В. Д. Бонч-Бруевича, не строил Михаил Тихвинский свою биографию во имя карьеры, напротив — постоянно жертвовал карьерой во имя чистой биографии, своих, иногда и ошибочных (не вызывает сегодня восторга его участие в подготовке терактов в годы революции 1905—1907 гг.), но всегда искренних взглядов, воззрений. Свет на ситуацию проливают воспоминания генерал- лейтенанта русской армии, профессора Артиллерийской академии, академика с 1916 по 1936 г., «невозвращенца» В. Н. Ипатьева (в звании академика АН СССР он был восстановлен в 1990 г.). Вот что пишет этот человек необычайно странной судьбы:
«М. М. Тихвинский был ранее большевиком, был хорошо известен Ленину и принимал участие как химик даже в изготовлении взрывчатых веществ для снаряжения бомб. Но, вероятно, под влиянием насильственных действий ЧК он не мог оставаться в партии и возвратил свой билет. Я не раз беседовал с ним на эту тему и отлично понимал причину его ухода из партии». Сдавать «большевистский билет» у нас всегда было, мягко говоря, небезопасно. В «Незабываемом 1921» это было просто смертельно опасно. Переставший быть «старым большевиком», профессор Тихвинский оставался совершенно не защищенным от произвола петроградских чекистов, явно не питавших симпатий к профессору, относившемуся к их деятельности с брезгливостью русского интеллигента. Да и можно ли было ждать иного поступка от Михаила Тихвинского, подававшего прошения об отставке по куда менее серьезным поводам?! Традиционно фрондерски настроены были русские интеллигенты по отношению к власти всегда. Раньше — против царской власти, теперь — против большевистской. Только не учитывали поначалу, что царская власть за фрондерство журила, на худой конец — накладывала «запрет на профессию». А большевистская — расстреливала, на худой конец — ссылала и сажала на долгие годы в концлагеря. Если вы не понимаете разницы, то, как говорится, примите мои соболезнования.
Сдав партийный билет, разочаровавшись в большевистской романтике, обернувшейся «красным террором», Михаил Тихвинский подписал свой будущий смертный приговор. Якову Агранову оставались пустяки — выбить из к тому времени действительно потерявшего здоровье вследствие занятий с химикалиями в подпольных большевистских лабораториях профессора признание в шпионаже в пользу капиталистической акулы Нобеля...
Но вернемся ненадолго вновь в годы первой российской революции, когда идеи социального равенства, светлого коммунистического будущего, необходимости борьбы с кровавыми сатрапами царизма еще грели сердце молодого ученого. В книге «Первая боевая организация большевиков» (1905—1907 гг.) уже цитированный нами В. Богомолов вспоминает:
«Во второй половине ноября (1905 г.) в Москву из Питера приехал и явился ко мне на явку профессор-химик М. М. («Эллипс»), который доставил мне партию бикфордова шнура и около 2 кг гремуче-ртутных детонаторов от Военно-технической группы и по поручению этой группы сообщил мне рецепт приготовления взрывчатого вещества, изобретенного им, — «панкластика» (как заметил, наверное, читатель, в написании изобретенного Тихвинским вещества встречаются разночтения. —
Мемуары бывших террористов подтверждаются и документами полиции. Так, сохранилось донесение начальника киевского охранного отделения от 24 марта 1906 г. под номером 1030, где отмечен такой факт:
«Сам Тихвинский снабжал боевиков деньгами и представлял лабораторию для пользования членам боевой дружины...»
По агентурным данным, как свидетельствуют сохранившиеся в архивах документы киевской охранки, «Тихвинский, он же «Михаил Михайлович», участвовал в террористических приготовлениях, касавшихся покушения на покойного Министра внутренних дел фон Плеве». В. К. Плеве (1846—1904) был министром внутренних дел и шефом корпуса жандармов с апреля 1902 г. Человек этот был большим мерзавцем, но и он не заслуживал внесудебной расправы, хотя бы потому, что главная его вина — чрезмерное служебное рвение. Уголовных же преступлений он, естественно, не совершал, в отличие от убивших его террористов. Поскольку, как ни крути, индивидуальный террор — это всегда «чистое убийство». Оправдывать Михаила Михайловича за его участие в сей кровавой драме, да еще спустя столько лет, нет, видимо, никакого смысла. В конце концов, романтические революционные увлечения юности стали и для самого Михаила Михайловича подлинной драмой. Мы упомянули сей факт, во-первых, для того, чтобы высветить место расстрелянного в 1921 г. как «врага диктатуры пролетариата» М. Тихвинского в той кровавой борьбе, которую вел пролетариат во главе с большевиками на протяжении ряда десятилетий. А во-вторых, — чтобы привнести дополнительный штрих в портрет человека, проходившего в качестве одного из главных обвиняемых по «Делу № Н-1381».
Хочется понять трагедию этих людей, и попытаться восстановить их подлинный облик, затушевываемый на протяжении семидесяти лет фальсификациями и политическими провокациями...
Знакомство с материалами полиции позволяет в какой- то мере заглянуть и в личную жизнь Тихвинского, увидеть один из возможных мотивов его прихода к большевикам. В одной из справок сказано: «по данным, относящимся к 19.10.1911 г., Тихвинский М. М. был женат на девице Марии Петровне, урожденной Андреевой. Имеет сына Евгения, родившегося 1 декабря 1893 г. Жена проживает с сыном отдельно от мужа по особому виду на жительство». Какая семейная драма стоит за сим простым фактом — я не знаю. Но еще один факт проливает некий дополнительный свет на личную жизнь профессора: по мнению полицейского осведомителя, «сближение Тихвинского с большевиками произошло через его сожительницу Веру Александровну С., убежденную социалистку-революционерку»...
Не сложилась личная жизнь, пришло увлечение романтичной и страстной натурой — Верой Александровной Соломон, эсеркой. Она втягивает молодого борца за справедливость в группу боевиков-эсеров, готовивших теракты. Разочарование в деятельности эсеров приводит его в большевикам. И у них он участвует в подготовке терактов. Наконец, дождался справедливости — октябрьский переворот 1917 приносит народным массам свободу и социальное равенство. И вот тут Тихвинский разочаровывается в большевистских идеях, выходит из партии... Крайне противоречивая, по своему цельная личность... Но выход из партии для него еще не конец. Он ведь остается ученым, и значит — жизнь осмысленна...
И еще раз совершим смещение во времени. Как помнит читатель, в 1911 г. Тихвинского, по требованию Министерства народного просвещения, как политически неблагонадежного лишают профессорской кафедры. Но ведь у него нельзя отнять его идеи, его знания. Жизнь продолжается. Он работает как инженер, разрабатывает в Баку в лаборатории Товарищества братьев Нобель (ох, отольется ему еще знакомство с Нобелем...) технологию получения бензола и толуола. Коли государственные учреждения Российской империи отказывают ему в службе, он служит частной фирме. Заметим, не иностранной, ибо Э. Л. Нобель, по происхождению швед, был русским подданным с 1880 г. Кстати, после прихода к власти большевиков (почти до этого момента у него и работал М. М. Тихвинский) сотрудничал с ними, дружил даже с некоторыми из них, работавшими в ВСНХ, и уж во всяком случае не давал никаких оснований для обвинения его в кознях против России и русского народа.
К истории взаимоотношений Тихвинского с Нобелем, имевшей для него трагические последствия, я еще вернусь. Здесь же отмечу, что уже с мая 1917 (февральская революция сменила людей в министерских кабинетах) Михаил Михайлович вновь профессор Петербургского университета. Кстати, некоторое время его студентом был Н. Н. Горбунов, будущий личный секретарь В. И. Ленина, с интересом, должно быть, следивший в 1921 г. за перепиской Ильича, от которой зависела жизнь его бывшего профессора. Автора этих строк, написавшего на заре перестройки книгу «Сердцем и именем Ленина», в которой он пытался разобраться с «объективными и субъективными факторами российского большевизма», когда-то очень растрогал такой факт: умирает Ленин, и Н. Н. Горбунов снимает с себя орден Красного Знамени и прикрепляет к груди вождя, еще в Горках. Так что тот орден, который тысячи людей видели на груди Ленина в январские дни 1924 г., ему не принадлежал, Ленин не имел правительственных наград. Но охотно награждал соратников. Таких преданных, как Горбунов, — орденом, таких «отступников», как знакомый ему со времен первой российской революции Тихвинский, — пулей... Что же касается Горбунова, то его поступок и сегодня представляется красивым и трогательным: положить орден своему учителю на грудь. Только как быть с другим учителем, приговоренным в 1921 г., совсем недавно, — к смерти за мифические преступления? Попытался Горбунов вступиться за него? Замолвил словечко за бывшего профессора? Или учитель учителю — рознь? Не каждому хранишь преданность, не о каждом хранишь память? Ну да ладно, нашлись и в 1921 г. люди, попытавшиеся вступиться за М. М. Тихвинского. Правда, среди них не оказалось самого Ильича! А он ведь так давно знал Михаила Михайловича.
Сразу после ареста профессора Русское физико-химическое общество обратилось с ходатайством об освобождении арестованного по делу контрреволюционной «Петроградской боевой организации» крупного специалиста в области химии профессора Тихвинского М. М. В этой связи 27 июля 1921 г. Председатель СНК В. И. Ульянов (Ленин) направил заместителю Председателя ВЧК И. С. Уншлихту письмо с просьбой «срочно сообщить причины ареста... в Петрограде химика Тихвинского и бывшего министра С. С. Манухина, и возможно ли их освобождение». Как видим, не сразу Владимир Ильич отказался от старого знакомца по большевистскому подполью.
Уже 29 июля 1921 г. Уншлихт в ответном письме Ильичу сообщает:
«Предсовнаркома тов. Ленину.
В ответ на Ваш запрос по делу арестованных гр. Манухина и Тихвинского согласно полученной справки из Петроградской губчека сообщаю, что они арестованы по делу Таганцева, на них имеются достаточно веские документы и материалы (единственная справка князя Ухтомского о жутком состоянии музейного дела! —
Председателем Петроградского губчека в период расследования «дела Таганцева» был член партии с 1906 г. Б. А. Семенов (1890—1940). На своей кровавой должности старый партиец находился с апреля по ноябрь 1921 г. Надо думать, подготовленная им справка показалась руководителям ВЧК вполне убедительной, а им Ленин доверял, видимо, больше, чем лично знакомому М. М. Тихвинскому...
И вот что еще парадоксально в этом странном деле: Ленин знал и ценил Тихвинского не только как «спеца» времен подполья, но и как крайне нужного Советской России видного специалиста народного хозяйства. И, в отличие от документов, подтверждающих преступный характер действий профессора, которых на самом деле нет, — материалов, свидетельствующих о приносимой им Отечеству пользе, — множество. Да и сам В. И. Ленин не скрывал своего уважительного отношения к ученому, активно включившемуся в решение научно-технических проблем Советской Республики. Так, в октябре 1920 г. Ленин в заметке (она опубликована в XXXVIII томе «Ленинского сборника») писал: «Тихвинский консультировал с Артемьевым (по поводу взрывов на расстоянии...)».
М. М. Тихвинский был среди тех ученых (группа сравнительно небольшая, обо всех участниках было известно Предсовнаркома), которые разработали и представили в НТО ВСНХ «Проект организации экспериментальной мастерской для консультации по конструированию, изготовлению моделей, выполнению новых изобретений в натуре и т. д.».
8 декабря 1920 г. состоялось заседание коллегии НТО ВСНХ под председательством зам. председателя коллегии НТО ВСНХ М. Я. Лапирова-Скобло. Был утвержден, после обсуждения доклада о создании такой экспериментальной мастерской по изобретениям, Ученый совет для общего руководства, организации и направления дел. В него вошел и профессор М. М. Тихвинский.
Другой факт: в январе 1921 г. велись переговоры с голландским нефтепромышленным синдикатом «Ройял- Датч» — о предоставлении ему прав на экспорт нефтепродуктов из Бакинского и Грозненского районов добычи нефти. В связи с этим В. И. Ленин 1 февраля 1921 г. делает набросок Постановления СНК о нефтяных концессиях, где записывает: одобрить идею в принципе, начать переговоры, послать «высококомпетентную комиссию в Баку и Грозный и заслушать ее доклад в краткий срок: 1. Губкин. 2. Тихвинский». Как говорится, хватило вождю двух пальцев, чтобы перечислить ведущих специалистов отрасли... А вот уже и один палец загибает Ильич, когда речь идет о конечной экспертизе: 8 февраля 1921 г. (до ареста ученого остаются считанные месяцы) В. И. Ленин пишет записку
Л. Б. Красину, где среди прочих два вопроса: «Нашли спецов здесь, которые напишут? В Питере? Тихвинский?. »
На том же листке (во время обсуждения вопроса о нефтяных концессиях в ходе заседания Совнаркома) Л. Б. Красин отвечает В. И. Ленину: «...Надо председателем послать Тихвинского и наметить отсюда бакинских спецов...»
25 февраля 1921 г., во время заседания СТО Н. Н. Горбунов передает В. И. Ленину записку: «Приехал проф. Тихвинский, который говорит, что Вы его вызывали, и просит назначить ему свидание». Ленин отвечает: «Принять, к сожалению, теперь не могу. Примите Вы и поговорите с ним вообще (в частности, поподробнее о Грозном и Баку, о нефтяной промышленности, угрозе обводнения и проч., ИТ. п.)».
Все, как будто бы, прелестно, все три участника драмы и давние знакомцы беседуют тепло и благожелательно о «нефтяных делах», налицо взаимное уважение и общность интересов. Ленин охотно советуется с профессором — и напрямую, и через ученика Тихвинского и своего любимца Н. Н. Горбунова. Так, 26 февраля вождь дает своему секретарю среди других и поручение попросить профессора М. М. Тихвинского дать заключение по имеющимся материалам о целесообразности сдачи в иностранную концессию нефтяных промыслов, о затоплении нефтяных месторождений и о мерах, необходимых для их сохранения. (До ареста «советчика» вождя мирового пролетариата остается уже совсем немного...)
Так что же, все-таки, произошло? Почему Ленин столь легко отказался от ценного специалиста, «отдав» его на растерзание, почему не поверил, не проверил факты? Может быть, припомнил выход Тихвинского из РКП(б)? Но это было известно и ранее. Что же послужило поводом для ареста профессора?
Тут нам придется расстаться с еще одним стереотипом, сформировавшимся в нашем сознании начиная с конца 50-х гг. Речь идет о нравственных качествах старых большевиков. Наши представления о них формировались более семи десятилетий и прошли при этом несколько этапов. Первый — в 20-е гг., когда кристально чистыми представали перед нами все большевики с дореволюционным стажем. Потом, как правило, с середины 30-х гг., мы стали узнавать, что среди старых большевиков были кристально чистые (правда, с каждым годом их в списках оставалось все меньше), и были отвратительные двуличные мерзавцы, банда убийц, шпионов, отравителей... После XX съезда, после реабилитации ряда старых большевиков, мы узнали, что почти все (за редкими исключениями, а спустя пару десятилетий, и без исключений) бандиты, предатели, убийцы и террористы — на самом деле кристально чистые большевики, а вот те немногие, уцелевшие в кровавой мясорубке 20—50 гг., — как раз и есть убийцы и мерзавцы.
Казалось, все встало на свои места: репрессированные — хорошие. Те, кто репрессировал, — плохие. Но старуха-история вновь посмеялась над нами. Понемногу и ранее, и уж — обвалом — после августа 1991 г. стала появляться информация о том, что почти все старые большевики, и даже их первых вождь — В. И. Ленин, по части нравственности были далеко не без греха. И те, кто был репрессирован, был репрессирован не потому, что выступал против произвола и беззаконий, а по всяким другим причинам, первой среди которых была безнравственная борьба за власть, за влияние, наконец, за подходы к государственным привилегиям, к кормушке...
Такое вот разочарование ждало тех из нас, кто с октябрятских и пионерских лет воспринимал историю своего отечества в обойме заданных исторических клише.
Когда началась волна реабилитаций старых большевиков, уничтоженных Сталиным и его подручными, эти виднейшие революционеры вызывали живейшую симпатию и сочувствие.
Среди них был и И. Т. Смилга — герой гражданской войны, видный организатор народного хозяйства 20-х — начала 30-х гг. Биография, представавшая перед читателем тех лет, была вполне привлекательной: после окончания боев гражданской войны Смилга был направлен на работу в Госплан, где и служил до 1926. Одновременно с 1925 по 1927 он — ректор и профессор Института народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. Тут, правда, возникли временные трудности в связи с близостью к оппозиции, руководимой Л. Д. Троцким. Но после высылки Троцкого из Москвы в 1928 г. Смилга отошел от оппозиции и демонстративно разорвал отношения с Львом Давидовичем. В начале 1930 г он вновь восстановлен в партии и назначен зам. начальника Мобилизационного управления ВСНХ. Но все это было потом. А тогда, в 1921 г., когда профессор Тихвинский с увлечением выполняет личные поручения товарища Ленина, решая важные задачи, предлагаемые ему ВСНХ и СТО, Смилга был, можно сказать, прямым начальником профессора Тихвинского — как член Президиума ВСНХ, курирующий топливную отрасль.
Чрезмерная жестокость, равнодушие к людским судьбам, готовность ради сегодняшней сомнительной тактической выгоды пожертвовать тысячами жизней, готовность пойти на провокацию, обман (заманивали противников в плен, в заложники и устраивали внесудебные расправы над ними) — все это, увы, были черты, присущие Смилге — как одному из революционных вождей гражданской войны. Конечно, людям свойственно ярче раскрываться в пограничных обстоятельствах, в критических ситуациях. Но и в обычной, повседневной жизни человек остается самим собой. Так что для меня не было каким-то страшным откровением, когда я узнал, занимаясь «Делом Таганцева», что пламенный революционер Смилга выступил в нем как самый обыкновенный провокатор. И, по сути дела, — именно он является главным виновником гибели профессора Тихвинского...
История этой провокации такова. Я уже упоминал ранее мемуары генерал-лейтенанта русской армии, академика В. Н. Ипатьева, который, попытавшись честно служить большевикам, быстро разочаровался в их нравственных и деловых качествах и при первой же возможности стал «невозвращенцем». В 1945 г. он выпустил в Нью-Йорке свои воспоминания, в которых ряд страниц уделяет этой провокации — странной и неприятной. Не верить в данном случае Ипатьеву нет оснований и потому, что многие факты его воспоминаний подтверждаются иными документами, и потому, что у него была репутация человека правдивого, и потому, что приводимые им факты четко укладываются в структуру человеческих взаимоотношений в нашем Отечестве в те печальные годы. Итак, В. Н. Ипатьев описывает один товарищеский ужин, на котором присутствовали только члены Президиума ВСНХ. Среди них были Н. А. Богданов, незадолго до того назначенный на пост председателя вместо А. И. Рыкова, И. Т. Смилга, П. Середа, А. Н. Долгов, Г. Пятаков, В. Н. Ипатьев...
Интересна и такая деталь, хотя и не имеющая прямого отношения к рассматриваемому нами делу, но весьма характерная для нравов тех романтических лет, когда, как мы знаем по фильмам и книгам, многие комиссары падали в голодные обмороки, сопровождая эшелоны с хлебом. «Хотя в то время спиртные напитки были еще запрещены, — пишет В. Н. Ипатьев, — но хозяин (Председатель ВСНХ Н. А. Богданов) заготовил изрядное количество водки и вина и великолепную закуску» (дело происходит 26 мая 1921 г., страна пухнет от голода... —
«Смилга очень разоткровенничался и рассказал нам, как он без ЧК изловил всех нобелевских нефтяников, которые якобы были в связи с правлением фирмы Нобель и К°, находящимся за границей. В числе таких нефтяников был и профессор Тихвинский, с которым я был в очень дружественных отношениях еще задолго до войны (они вместе в 1915—1916 гг. работали в лаборатории Товарищества бр. Нобель — над изготовлением толуола и бензола. —
«Я ничего не имею против того, чтобы к нам притекало золото из-за границы, только бы поменьше посылали его туда».
Вследствие такого ответа главы правительства фирма Нобель стала переводить небольшие суммы денег в распоряжение М. М. Тихвинского для раздачи некоторым бывшим служащим фирмы.
Во время одного путешествия Смилги по Волге для осмотра всех складов нефти он познакомился с заведующим флотилией наливных судов, перевозящих нефть из Баку. Этот начальник транспорта, фамилию которого я не помню, заведовал этой флотилией до войны у бр. Нобель и потому хорошо знал всех наиболее видных работников фирмы.
Смилга рассказал нам, что он пригласил этого начальника флотилии на ужин и после хорошей выпивки и закуски сумел так повести дружескую беседу, что выпытал у него фамилии всех лиц, которые получали денежную помощь от товарищества бр. Нобель. Все это было сделана при свидетелях-большевиках. Как только Смилга приехал в Москву, он сообщил обо всем ЧК (прямо по Н. И. Бухарину — все большевики становились чекистами! —
Не скрою, и на меня тоже. Как, вероятно, и на большинство читателей.
Ипатьеву память не изменила: действительно, перечисленные «преступления» как раз и вменялись в вину профессору М. М. Тихвинскому.
И при этом — никаких доказательств! Правда, можно было бы считать доказательством — доказательством невинности арестованного, — резолюцию В. И. Ленина, фактически санкционировавшего материальную помощь, великодушно оказанную А. Нобелем бывшим своим сотрудникам в голодной России. Других же доказательств в деле нет, — нет ни одного, пусть даже голословного свидетельского показания...
И Ленин поверил в шпионскую деятельность хорошо ему знакомого и весьма полезного Советской России ученого. Может быть, потому, что был готов поверить. Если вся интеллигенция, по его словам, была «говно», то чем лучше ее отдельный представитель! А может, и не поверил... Просто не стал вступаться за него, ибо судьба какого- то одного человека его не сильно беспокоила. Он ведь думал о счастье всего народа... Так или иначе, но ответ его на просьбу Русского физико-химического общества был лаконичен и безапелляционен (еще одна печальная улыбка старухи-истории: записку эту, как обычно, Ильич переслал через своего секретаря, но в данном случае смертный приговор учителю был передан через его ученика!).
«т. Горбунов! Направьте запрос в ВЧК. Тихвинский не случайно арестован: химия и контрреволюция не исключают друг друга».
После отправки этого письма профессор Михаил Михайлович Тихвинский, 24 августа приговоренный к расстрелу постановлением Президиума Петроградской губчека, был расстрелян.
Не помогли просьбы русских ученых-химиков, ходатайства главного нефтяного комитета, запросы — напрямую в Петрогубчека — Центрального правления нефтяной промышленности, обращения лично знавших профессора большевиков.
Не остановило отсутствие каких-либо подтверждающих вину документов и свидетельств.
Не показалось странной бессмысленная — без доказательств — формулировка, предложенная Президиумом Петроградской ЧК:
«М. М. Тихвинский — активный член Петроградской боевой контрреволюционной организации, был осведомлен о целях, задачах и тактике организации. Давал сведения для напечатания в заграничной белой прессе о состоянии нефтепромышленности Нобелю в Стокгольм. Использовал боевую организацию для посылки за границу сведений о нефтепромышленности».
Не спасло то, что его лично знал до революции вождь мирового пролетариата В. И. Ленин.
Не отвело руку палача то, что Предсовнаркома В. И. Ульянов-Ленин не только ценил опыт и знания профессора Тихвинского, но и фактически санкционировал его контакты с А. Нобелем в Стокгольме, исходя из гуманных соображений помощи его бывшим сослуживцам...
Да что там... Конечно же, Михаил Михайлович Тихвинский был обречен. Не Яковом Аграновым, и не Владимиром Ульяновым-Лениным. А той системой, при которой человеческая личность, ее интересы и жизнь — ничто...
VII. Приговорен к расстрелу... условно
Никакие ходатайства не спасли от расстрела профессоров Таганцева, Лазаревского, Тихвинского. Другому петроградскому ученому Михаилу Кондратьевичу Названову — повезло: уже приговоренному к расстрелу, ему заменили казнь двумя годами лишения свободы условно. Что не было, честно говоря, много. Такие же невиновные Лазаревский и Тихвинский были казнены.
Проходил Михаил Кондратьевич по делу со странным названием «Уполномоченные собрания представителей фабрик и заводов Петрограда».
Впервые упоминание о группе с таким невнятным названием я встретил в собственноручных показаниях Таганцева, — действительно существовал такой блок. Придумал ли его Таганцев, отвлекая внимание от арестов антисоветски настроенной интеллигенции этой легендой, или ему диктовали сами чекисты, не знавшие, в какое «дело» включить большие группы случайно арестованных и ни в чем перед законом не повинных людей, — это сегодня определить достаточно трудно.
Вот что писал сам Таганцев: «Начиная с декабря 1920, РСФСР вступила в новую полосу жизни, как было указано на 8 Всероссийском съезде Советов... в Петрограде наступило затишье, заводы бастовали, волынили, но довольно безобидно. И без волынки, за отсутствием топлива, делать было нечего... Рабочие упрекали интеллигентов, интеллигент оправдывался... обещали отправить маршруты за картофелем в Петроградскую губернию... петроградцы не подчинились... раскатались интеллигенты. В Петрограде среди социалистических партий появляется желание столковаться... сходятся социал-демократы — правые и левые, социал-революционеры и даже анархисты, а их представители образуют блок, называя себя «Уполномоченные фабрик и заводов Петрограда».
Поделиться книгой: