Падальщик

Александр Авраменко

ПАДАЛЬЩИК

Пролог

Привет! Давайте знакомиться: я — падальщик по прозвищу «Самурай». Так меня все зовут. Почему так экзотически? Да… Как бы сказать? Просто я с мечами хожу. Японскими. Катанами их ещё называют. Подобрал случайно, когда один дом потрошил, да так и прилип к ним. Впрочем, как впоследствии оказалось — не зря. Сколько раз они меня выручали, и не упомню уже. Да и… Патронам экономия значительная. Тихо опять же. И не выживают после такого. Подранков не остаётся. А при умении — располосовать человека надвое ничего не стоит. Так что, как раньше пели: «Верный клинок на последнем берегу, я лишь на тебя свою надежду таю…» Была такая песня раньше. До Чумы. Много песен, хороших и плохих, всякой вкусной жратвы, разных удобных штук. Их и сейчас полно осталось, только вот бесполезны они, поскольку нужны для приведения в действие этой механики и хитрой начинки либо электрическая энергия, либо бензин. А с этим сейчас не то чтобы совсем нет, но, образно говоря — сурово. У меня лично есть. И то, и другое. То есть и электричество и горючка. По крайней мере, на мой век хватит гарантированно. Я ж как паук, как хомяк ненасытный, как крыса, что меры не знает, всё найденное и подобранное к себе в логово тащу. Потом разбираюсь. Зимой. Они у нас длинные, солнышка нет. Вьюги лютые всё на свете заметают, а дороги чистить некому. Да и… На острове я живу. На заброшенной военной базе. А где? Ха! Это секрет. Много будешь знать — короткая жизнь получится, ребята. И девочки. Прошу прощения…

Словом, летом я на промысле. Зимой — разбираюсь с тем, что нашёл. Скучать не приходится. Каждую фиговинку надо посмотреть, отчистить, проверить, зарядить… Так что руки в масле и бензине. Спасает, конечно, электричество. У меня много чего есть: станки, к примеру. Токарные, фрезерные, сверлильные, даже литейная оборудована. Правда, не слишком большая. При желании соорудить можно всё, что угодно. И починить тоже. Электроника? Пришлось научиться. Книги умные читал, а не печки ими топил. Схемы тоже. Руководства всякие. Говорю же, словно крыса, всё тащу к себе в норку. Территория у меня большая. Уж поболе вашей Москвы и области точно. Раньше, говорят, в целую Европу укладывалась… За старый кордон? Само собой. Хожу. Там вообще пусто. Западники вроде подчистую вымерли. Не помогли ни хвалёные вакцины, ни модные лекарства. Больно они хлипкие оказались. В первую же зиму все выжившие… Подчистую. Кто умом тронулся, кто сам на себя руки наложил с тоски. Я? Да легко! Мне скучать не приходится — ты попробуй разбери то, что за лето натаскал! В порядок приведи. На место определи. Да и отдых опять же… Книжку почитать. Ящик посмотреть. Музыку послушать. Пожрать сготовить. Прибраться опять же… Так что занят постоянно. А весной картошку сажать? Да всякий овощ? Жрать-то хочется каждый день! А на охоту не всегда выбраться можешь. И ходить в одиночку тоже… Поверь — вьюга закружит, не дай боги чего случится, и косточек твоих не найдут. Проверено. Насчёт человеческого слова? Перемолвиться? Вообще-то не очень у нас на Севере люди разговорчивые. Больше дело уважают, чем слово. Хотя слово тоже ценится. Какая цена? А жизнь. Соврал раз — считай, покойник гарантированно. Боюсь ли я? Честно? Конечно, боюсь. Отнекиваться не стану. Но ты тоже посуди — смысл на меня нападать и грабить? Ну раз возьмёте всё, меня грохнете. А потом? Я пропал — наши ходоки больше этой дорогой не пойдут. Останетесь вы ни с чем. Потеряете больше. Да и… Как бы ещё сказать? Нет. Не пугаю. Просто у нас там, на нашей Земле — право Кровной Мести. Слыхал, что это такое? Нет? А когда твоих ребят на кусочки резать будут у тебя на глазах, а девчонок изнасилуют да в рабство продадут, тогда поймёшь. Придут люди следом по моим следам. Закон это. Но только один раз. Второго потому что не понадобится… Про детишек? Помнишь, верстах так в ста от вас поселение было? Вроде как Калинин назывался… Вот там нашего ходока прищучили. Товар пограбили. Машину спалили. По весне партия пошла на поиски. Всё нашли. Виноватых наказали. Куда дели? Так говорю же — детишек на корм пустили. Богам, естественно. Смолой обмазывали, поджигали да пускали в лодках в залив. В честь Праздника. Есть у нас. Старых Богов чествуем. Жертву им приносим. Так ваш Христос не оборонил свою паству. А наши — Перун, да Макошь, да Велес — уберегли! А вы что думали, у нас каждый сам по себе? А вот индейское национальное жилище знаешь? Фиг Вам называется! Ага. Следом за мной партия идёт. Тут в Зеленограде шалить нехорошие люди начали. Опять нашего ходока прихватили. Нет. Ума хватило в живых оставить. Что с ними будет? Ну… Детишек, может, и пощадят. А вот остальных — на кол, как обычно…

…Высокий улыбчивый парень залпом осушил чуть помятую жестяную кружку с самогоном и жадно закусил тщательно очищенной картофелиной. Вновь на его лице появилась простецкая улыбка:

— Да вы не бойтесь, ребята. Наши воины зря никого не обижают. Чего заволновались?

Внезапно хлопнула дверь, и в большой зал, набитый людьми, влетел юноша лет четырнадцати-пятнадцати:

— Чужаки!

Все замерли, но тут двери вновь распахнулись, и на пороге появился громадный детина, ростом метра под два, перепоясанный на древний-предревний манер пулемётными лентами крест-накрест. Пронзительный взгляд прищуренных глаз пронизывал каждого сидящего в зале импровизированной таверны, словно рентгеном. Вдруг гигант расплылся в улыбке:

— Ба! Кого я вижу! Никак Самурай?!

Тот, к кому обращались, поднялся с места за стойкой, лёгким пружинистым шагом охотника приблизился к здоровяку, затем оба обнялись, потом вновь отступили на шаг друг от друга:

— Как ты, не обижают?

— Меня?!

Удивление было столь неподдельным, что гигант расхохотался:

— Верно! Тебя тронь — себе дороже! Что на этот раз?

— Как обычно: шкурки, рыба, жемчуг.

— А назад?

Светловолосый улыбнулся:

— Тоже как обычно: фрукты, овощи, соки. Север, чай. Сам знаешь… Ладно, Кирилл. Пойду я. Надо отдохнуть перед последним рывком.

Гигант вздохнул:

— Может, подождёшь, пока мы тризну справим?

— Так вроде живой Колька-то?

Уже поставивший ногу на порог ходок встал как вкопанный.

— Это он до нас дошёл живой. Точнее, довезли. Юрка Длинноногий доставил. Потом помер ходок. Ему, твари, кисти рук обрубили…

Верзила опустил голову, а светловолосый внезапно ощерился так, что по спинам тех, кто заметил эту ухмылку, пополз холодок…

— Тогда мне с вами…

— Во славу Старых!

— Во славу Старых!..

Глава 1

— Мишка! Мишка!

Высокий светловолосый парень лет двадцати двух пулей сорвался с кровати, на которой лежал прямо в одежде, и, сунув босые ноги в тапочки, выскочил в коридор. Скрипнула несмазанными петлями внешняя дощатая дверь.

— Что, Фёдор Иваныч?

Стоящий у калитки невысокого, едва по пояс, забора, сколоченного из аккуратно обструганного плавника, пожилой мужчина, уже негромко произнёс:

— Пошли, Миша. Петровы.

Парень мгновенно стал серьёзным:

— Все?

Его собеседник вздохнул:

— Только что младший помер…

Михаил бросил взгляд на непокрытую голову стоящего напротив крыльца мужчины, затем кивнул головой.

— Сейчас, Фёдор Иваныч. Сапоги надену…

…Штыковая лопата звякнула об очередной камень, и парень выругался. Правда, про себя. Сквернословить на кладбище — дурное дело. Впрочем, это дело он не любил, помня заповедь Джека Лондона: «Частая ругань лишает её смысла. А крепкое словцо, отпущенное к месту — облегчает душу». Хотя все слова уже давно потеряли свой изначально заложенный в них смысл, приобретя новое значение. Могил на сельском кладбище было много. Даже очень много. И большая часть из невысоких аккуратных холмиков с некрашеными крестами — свежие, появившиеся буквально за последний месяц. В мае вернувшиеся из областного центра сельчане привезли нехорошую весть — в городе эпидемия. Это было странно, поскольку и по телевидению, и в газетах ничего необычного не было. Обычные новости о положении в мире, об успехах социалистического хозяйствования в стране. И — привычные дифирамбы в честь основополагающей и направляющей, а также её генсеку. Но то, что колхозники увидели на улицах местной столицы, их потрясло: спешащие по вызову машины «скорой помощи», редкие прохожие, прячущие свои лица за толстыми марлевыми повязками, а то и респираторами гражданской обороны. Ещё — множество закрытых магазинов и — непривычно для Крайнего Севера — пустые полки. Знаменитый на всю область «Океан», где торговали рыбой всех сортов, видов и способов приготовления, также был пуст. Да и причалы, так хорошо видимые с того берега залива, по которому проходила дорога в деревню, тоже оказались пустыми. Корабли практически полностью отсутствовали, а обычная суета кранов и погрузчиков замерла… Поведав односельчанам новости, колхозники разошлись по домам, а уже утром местный врач Станислав Викентьевич спешил по вызовам. Так в деревню пришла чума…

Михаил вздохнул — за месяц, прошедший со дня первой смерти, в деревне вымерло больше половины народа. Помощи из центра не было. Не считать же за неё то, что привезли немного неизвестных лекарств, да и они ничем не помогли. Совсем плохо стало и с продуктами — если бы не своя ферма, то, честно говоря, есть уже стало бы нечего. Закрытые магазины грустно таращились пустыми полками на редких прохожих. Вскоре пропало телевидение. Громоздкие ящики уныло светили фоном, поскольку сигнала со студии не было. Радио тоже молчало. Газеты в деревню не поступали тоже очень давно. После того, как в деревне похоронили первую сотню народа, собрали сход, на котором выбрали старшего и Совет из самых уважаемых сельчан. Милиции отродясь в посёлке не было, поскольку находился тот в режимной зоне, и все функции органов правопорядка исполняли пограничники с заставы, расположенной тут же. Но в этом конкретном случае их начальник пошёл навстречу деревенским, поскольку приказы, полученные им, были ясны и недвусмысленны: поддерживать порядок на местности, охранять государственную границу и дисциплину среди гражданского населения. До вооружения дружины самообороны, спешно сформированной в деревне, пока не дошло, но оставалось до этого совсем недолго…

…Всё. Очередная могила готова. Парень ещё раз взглянул на зияющую в земле яму, затем забросил на плечо лопаты, совковую и штыковую, в левую руку взял сброшенную в начале работы куртку. Затем пошагал обратно. Надо вначале доложить, потом дойти до больницы, помочь уложить гробы в кузов машины. Затем — похороны, на которые никто не придёт. Уж больно рутинным делом они стали. Немного поспать. А ночью его ждёт дежурство на импровизированном посту, спешно сооружённом на дороге, ведущей в соседний военный гарнизон. Хотят выбраться в столицу области — пусть едут по старой объездной трассе, обходящей деревню широким кольцом. Нечего им заразу разносить. Своей беды хватает…

…Он вышел из-за забора, огораживающего закрытую из-за эпидемии школу, и направился прямо к крыльцу магазина, расположенного напротив бело-жёлтого двухэтажного здания. Возле него сиротливо стоял «уазик» с заставы. Водитель, молодой парнишка с тоскливыми глазами, выглядел паршиво, но ещё держался. Завидев Михаила, с натугой поздоровался, отчего стало ясно, что утром встречать дружинников будет уже другой пограничник. Затем молча протянул парню «Калашников» и сумку с запасными магазинами. Деревенский так же, не издавая ни звука, кивнул в ответ, затем расписался в протянутой ему бумаге, поставив галочки за оружие и патроны. Забросил автомат на плечо и зашагал по пустой улице в сторону военного гарнизона…

— Привет, Иван!

Ответа не было. Встревожившись, Михаил дёрнул дверь импровизированного дота, сооружённого из мешков с песком — тот, кого он пришёл сменить, был мёртв. Синее лицо, перекошенный рот, из которого тянулась уже засохшая дорожка слюны, смешанной с кровью. В бойнице стоял станковый «ПК», смотрящий на асфальтированную дорогу, с заправленной лентой. На стене — сумка с гранатами. Лампу на столе не зажигали. Значит, его друг умер ещё днём…

Парень ещё раз взглянул на мёртвого товарища, потом сдёрнул с головы шапку и, забравшись на крышу, уселся, свесив ноги вниз. Сколько он так просидел, потеряв счёт времени, так и не понял. Из транса его вывел шум шагов по дороге, так хорошо слышимый в абсолютно неподвижном воздухе северной ночи. Да, умер его лучший друг, с которым они вместе учились в школе и прошли армию. Его не стало, и ничем уже не помочь ни ему, ни умершей до этого его семье. Но остался долг. Долг перед теми, кто ещё жив в деревне. Кто ещё не умер. Любой чужак уносил с собой десять-двенадцать человек на кладбище. И… Бесшумно скользнул внутрь дота, отщёлкнул тугой предохранитель, передёрнул затвор. Большие патроны с остроконечными пулями, окрашенными зелёным жалами, тускло поблёскивающими в полумраке, заняли своё место в составленной из металлических звеньев ленте. Парень чуть прищурил глаза, напрягая слух… Те, кто спешил по пустой дороге, видимо, услышали металлический звук и остановились. Несколько минут прошли в ожидании. Наконец, нервы у беглецов из гарнизона не выдержали, и они решились. Снова стук каблуков по асфальту, и из-за поворота появились фигуры. Трое. Молодая женщина и двое детей-погодков лет пяти-шести. Она тащила в руке фибровый чемодан, малыши держались за её одежду.

— Мама, а нас пустят? Деревенские злые…

И её лихорадочно дрожащий голос:

— Не бойтесь. Я попрошу, и они нас пропустят. Не бойтесь. Вы только подождите, пока я договорюсь…

Ещё десяток шагов. Ещё столько же…

…Михаил напрягся, крепче упирая приклад в плечо…

— Эй! Стой! Давай обратно!

Идёт по-прежнему. Только на лицах детей, теперь уже можно разобрать, что это мальчик и девочка, испуганное выражение.

— Стой, тебе говорю! Стрелять буду! Я не шучу!

— Не надо! У меня дети! Мы всего лишь хотим пройти!

— Убирайся! Там, позади, объездная дорога! Нечего в деревне делать!

— Но у меня дети! Они не смогут там пройти! Это очень далеко!

Парень стиснул зубы: да, это офицерская жена с детьми. И он поступает бесчеловечно. Его поступку просто нет оправдания. Но… Как быть с теми, кто умрёт утром после её прохода? И кто это будет? Каждый в деревне знает друг друга с рождения. И вот теперь эта… Пройдёт мимо аккуратных, обитых строгаными досками домиков, разнося заразу. Даже ради детей её нельзя пускать! Да, у неё малыши! Но и у его сельчан тоже… Дети… Михаил стиснул на мгновение крепче челюсти, на щеках вспухли и опали желваки мышц, потом снова крикнул:

— Убирайся!

Приник к прицелу, нажал на курок. Ствол дёрнулся. Короткая очередь на три патрона прозвучала неожиданно громко. Офицерша даже присела, когда над её головой провыли пули, а дети разразились громким плачем.

— Я вас умоляю! Пощадите! Пропустите нас! Мы ещё здоровы! Ничего не будет! Мы только пройдём по короткому пути! Там же лишние двадцать километров! А у меня малыши! Они не выдержат такой дороги! Я прошу! Пощадите моих детей! Ну хотите, я заплачу вам! У меня деньги есть!

Она было сунула руку за лацкан чёрного пальто из шинельного флотского сукна, но парень выкрикнул:

— Уходи! Убирайся! Даю тебе минуту, потом буду стрелять на поражение!

В подтверждение своих слов чуть опустил ствол «ПК» и вновь нажал на курок, давая новую короткую очередь на три патрона… Вновь в ушах зазвенело, а одна из пуль, угодив в плоскую плиту базальта, выходящую к дороге, страшно вереща, ушла рикошетом в болото. Каменная крошка полоснула женщину по щеке, и мгновенно по матовой коже протекла алая дорожка, на глазах начинающая темнеть… Она присела, прикрывая собой детей.

— Уходи! Мне свои, деревенские, дороже вас!

— Пощадите! Умоляю!

— Убирайся!

…Она выпрямилась, бессильно бросив чемодан на чёрный асфальт, опустила голову, поняв, что умрёт прямо здесь и сейчас. Этот упрямый деревенский ни за что не пропустит их… Но, как же так? Неужели они умрут здесь? И ничего ему не будет? Его не посадят за тройное убийство? Может, всё-таки этот колхозник сжалится? Позволит пройти?.. И, обрывая надежду, словно ножом, увидела, как чёрный глазок ствола смотрит прямо на её Васеньку и Людочку. Ахнула, разворачиваясь спиной, прикрывая свою кровь и плоть, своё счастье и радость. Пусть лучше умрёт она, а дети останутся живы… Неужели у него поднимется рука убить детей?!

…Михаил больше не колебался. Через деревню он чужаков не пустит ни за что. А этим всё равно помирать. Дамочка права — дети не смогут пройти крюк в двадцать восемь километров. Транспорта давно уже нет. Никто не ездит. Боятся… Уж лучше сразу. Чтобы не мучились… Детишки… Но офицерша, словно почуяв, вдруг лихорадочно засуетилась, толкая детей назад, загораживая собственным телом от пуль… Дура. Из станкача с такой дистанции… Насквозь прошьёт и не почувствует! Но — ладно. Дошло до неё наконец… Перед поворотом, прежде чем исчезнуть из вида, она замерла на мгновение, выкрикнув:

— Будь ты проклят! Чтобы все вы передохли, колхозники-навозники!

И торопливо нырнула за кусты, уходя из сектора обстрела. Михаил скрипнул зубами — ой прав Фёдор Иваныч! Трижды прав! Эти вот, гарнизонные, их, деревенских, за людей не считают. Мы для них — быдло! Ничего! Ничего! Сама сдохнет. Километров через пять-шесть… Отпустил шейку приклада, опустил его на широкую доску, служащую упором и подставкой. Пулемёт задрал ствол в начинающее светлеть небо. Отмахнулся от чего-то невидимого. Вышел наружу, опустил тощий зад на заботливо сделанную при строительстве дота лавочку. Упёрся спиной в мешки с песком, из которых были сложены стены укрепления, вытянул ноги, протянул перед собой руки. Взглянул на расставленные пальцы. Те не дрожали. Удивился — неужели притерпелся? Привык? И сердце не дрогнуло, когда прогонял мамашу с потомством. И готов был стрелять по ним. Да что же это? Совсем уже нелюдью стал? Вяло махнул рукой и вдруг услышал далёкий короткий вскрик:

— Помогите…

Сразу оборвавшийся непонятным звуком. А потом… Испуганный плач детей, мольбы матери. Неподвижный воздух хорошо проводит звуки в полной тишине… А потом сухой щелчок пистолетного выстрела. И глухое булькание. Точно такое, какое Михаил слышал на ферме, когда резали корову… Ветеринар полоснул животное острым, словно бритва, ножом по горлу, та было дёрнулась, но её крепко держали привязанные к кольцам, прикрученным к стенам бойни, верёвки. Несколько мгновений корова постояла, дрожа, только было слышно, как свистит воздух в разрезе, да брызгает кровь толчками, потом животное забилось, упало на колени. А кровь… Кровь так и выплёскивалась толчками, в такт работы сердца… Вся эта картина, виденная в детстве, мгновенно пролетела перед глазами парня, и он рванулся обратно в дот, вцепился в приклад, прищуренными заледеневшими глазами всматриваясь в чёрную дорогу сквозь уже светлеющий воздух… Хорошо, что уже конец мая и полярный день! Листьев ещё нет, голые ветки. А дорогу он просматривает с этой позиции отлично! Фёдор Иваныч не зря был старшиной разведроты в Великую Отечественную… Полчаса. Час. Никого. Не рискнули… Нет! Вот они, твари! Идут! Пятеро. В обычной солдатской форме. Стройбатовцы… Переговариваются на незнакомом гортанном наречии… Подождав, пока фигуры не заполнят собой весь сектор обстрела, колхозник нажал на курок… Громкая очередь. Дикий вопль, испущенный кем-то из пятерых, кто ещё успел что-то сообразить. Трассирующие пули, прошивающие насквозь тела, оставляющие аккуратные дырочки спереди и вырывающие клоки мяса и ткани сзади…

…Он смотрел, как бывшие солдаты ещё дёргались на чёрном асфальте, залитом их же кровью. У кого-то мелко подрагивали ноги. Кто-то натужно пытался вздохнуть простреленными насквозь лёгкими… Михаил просто смотрел, и глаза его были пусты…

…Утром никто не пришёл его сменить. Подождав до обеда, парень не выдержал. Взяв с собой автомат и спрятав пулемёт в тайник, поспешил назад, в деревню, надеясь вернуться поскорей, после того, как всё прояснится. Но человек предполагает, а судьба, как говорится, располагает. Уже давно большая часть жителей переселилась на кладбище. Особенностью эпидемии было то, что тела умерших разлагались почти мгновенно. Практически через трое-четверо суток от человека оставался один скелет, да и тот выглядел так, словно пролежал уже века. Подойдя к магазину, где должна была быть смена дежурных, он увидел застывший «уазик» защитного цвета, принадлежащий пограничникам. На зов Михаила никто не отозвался, и, заглянув внутрь, парень увидел сидящий на водительском месте полусгнивший труп в форме, покрытой пятнами от стремительно разлагающейся плоти. На заднем сиденье лежали патроны и цинк с лентой для «ПК». Немного постояв, он ещё раз посмотрел на труп и направился к сельскому клубу, где расположился Совет деревни и должен находиться дежурный. Было тяжело идти по абсолютно пустой улице. Ни звука, ни шороха. Вымерли все. И собаки, и кошки, и даже вездесущие воробьи и чайки. Наконец, поднявшись в гору, увидел здание красного цвета с высоким большим крыльцом, ускорил шаг.

Двери в клуб были открыты настежь, электричества, естественно, не было. Уже давно, кстати. Почти две недели. Включив большой фонарик, висящий на стене у входа и подсвечивая им, вошёл внутрь. Гробовая тишина. Прислушался. Нет. Точно никого… Для очистки совести обошёл все помещения, но никого не было. Что за чертовщина? Неужели все? Фёдор Иваныч! Точно! Выскочил наружу, жадно вздохнул вольный воздух. Атмосфера в помещении придавила его словно гирей. Прислонился к стене, автомат чуть слышно стукнул, коснувшись деревянной стенки. Надо поспешить! Едва не бегом направился к тропе, петляющей между заборов, чтобы не терять время на обход по дороге. Перепрыгнул через невысокий, как принято было в деревне, забор. Торопливо взбежал на гору, спеша вдоль бетонного забора, огораживающего заставу. Что-то было не так! И только пробегая через двор колхозного гаража, примыкающего к воинской части, сообразил, что отсутствует привычный лай овчарок пограничников. Да и вышка пуста… Ладно. Потом посмотрю. Сделал для себя заметку в памяти…

Боксы гаража были закрыты. Некому ездить. Да и незачем. Толкнул калитку, выскочил на улицу. Дом Фёдора Иваныча был первым возле заставы. Парень вбежал во двор, одним прыжком преодолел положенные три ступеньки, толкнул дверь в коридор. Та была не заперта, как и договаривались. На тот последний случай, чтобы, когда настанет время, не пришлось терять время на выламывание замка…

— Фёдор Иваныч!

В ответ — гулкое, тяжёлое дыхание вперемежку с хриплым бульканием. Михаил похолодел — верный симптом.

Рванулся внутрь дома — слава богу, председатель ещё жив!.. Ветеран лежал на кровати в маленькой комнате. Завидев ворвавшегося к нему парня, пошевелил пальцами вытянутой вдоль тела руки, подзывая поближе.

— Пришёл?

— Да, Фёдор Иваныч! Мне смену не прислали.

— Некому тебя менять. Последние мы с тобой. Ночью через деревню с острова народ прошёл. На катере прибыли. Больше живых не осталось.

— С острова?!

— Да. С Шалима.

Старик закашлялся, выхаркивая наружу куски лёгких. Медленно, с трудом подтянул ко рту край одеяла, попытался вытереть губы, но Михаил опередил. Подхватив кусок тряпки, лежащей на табурете возле койки, осторожно приподнял голову, обтёр лицо. Ветеран благодарно прикрыл глаза, потом выдохнул из последних сил:

— Уходи отсюда, парень. Уходи на их остров. Там гарнизон. Шахты. Теперь он пустой. Совсем. Все перемерли. Оттуда приехало-то тридцать человек, и все больные уже. Далеко не ушли. Там лежат. За деревней. А ты — уходи. Здесь в одиночку не выживешь. Забирай всё, что можешь, и уходи на остров. До него ни одна сволочь не доберётся…

Вновь закашлялся и уже из последних сил выдохнул:

— Уходи отсюда, Миша. Уходи на Шалим…

На это у старика, похоже, ушли все оставшиеся силы. В его груди что-то захрипело, а потом будто оборвалось. Фёдор Иванович конвульсивно дёрнулся, его глаза закатились под полуопущенные веки, и изо рта вытекла струйка густой, почти чёрной крови… Михаил замер — один? Он выжил один?! Из всей деревни?! Да за что же ему такое проклятие?!!

…Парень долго сидел в пустом доме, глядя, как большое тело старика стремительно покрывается трупными пятнами, как начинает ползти и лопаться кожа, не обращая внимания на жуткий сладковато-терпкий липкий запах… Наконец, когда за окнами стало синеть, поднялся, вновь забросил автомат за спину, вышел на улицу, взглянул на блеклые звёзды, начинающие загораться в небе. Венера уже взошла. А луна светила огромным жёлтым блином. В желудке заурчало, но, не обращая внимания на голод, Михаил двинулся к заставе…

На его удары в массивные ворота никто не ответил, и, не раздумывая, парень нырнул под широкие створки. Двор заставы был чисто выметен последним нарядом. Ступеньки бетонного крыльца блестели. Михаил поднялся по ним, толкнул двери здания. Живых, как уже стало привычным, не было. Его шаги гулко раздавались по пустому коридору. Здесь он бывал ещё в бытность свою школьником, занимаясь в кружке «Юные друзья пограничников». За этой дверью — Ленинская комната. Там — столовая. Внизу — спортзал. А вот и кабинет начальника заставы. Открыто. Толкнул дверь — внутри никого. Только массивный стол и сейф. Подойдя к столу, вытащил один ящик. Второй. Вот они, ключи! Взвизгнула давно не открываемая дверь массивного сейфа. Тревожный комплект ключей… Замок в оружейке был заботливо смазан, и открылся бесшумно. Чуть скрипнули петли решётчатой двери… Вот они, аккуратно поставленные в стойки автоматы, ручные пулемёты, и даже один гранатомёт. А боеприпасы? Так, в этом ящике караульные… Ага! Вот они, за тяжёлой, сейфового типа металлической дверью… Окинул взглядом зелёные цинки с патронами, деревянную упаковку гранат. Маловато будет. Но первое время ему одному хватит… Долго таскал оружие и продукты в стоящий во дворе «ГАЗ-66», ключи от которого нашёл в дежурке. Бензин отыскался в находящейся на заднем дворе цистерне-пятитонке, полной почти под завязку. Снова сделал зарубку в памяти. Горько усмехнулся про себя. Запрыгнул за руль, ключ мягко повернулся, вспыхнули индикаторы приборной панели, стартер с натугой провернул мотор, тот загрохотал. Непорядок. Отметил про себя. Слишком шумно. Вывел машину с заставы, подъехал к воротам гаража. Выдернул из пожарного щита лом, свернул замок, толкнул тяжёлые створки, снова вернулся в кабину. Пожрать бы надо вначале. Спохватился, выворачивая большую баранку в сторону своего домика…

Глава 2

Пустая жестяная банка из-под тушёнки полетела в ведро. Михаил налил себе в кружку кипятку из закипевшего на растопленной плите чайника, подождал, пока заварка в пакетике настоится. Бросил четыре куска сахара, медленно размешал. Аромат у напитка был неплохой, а цвет выдался густо-коричневым, с краснотой. Когда бы такой ещё попробовал? Только своим продавали… Ну пора… Пока плита в домике растапливалась, собрал свои вещи, аккуратно упаковал в чемоданы и рюкзак, перенёс их в кузов «газика». Туда же уложил продукты, которые имелись в доме. Получилось неожиданно много. Но запас карман не тянет. Шесть мешков картошки-скороспелки. Два мешка привозной, набранной в хранилище и выделенной ему Советом деревни. Мешок муки, мешок сахара и столько же соли. Инструменты, любовно собиравшиеся им повсюду. Парень работал в колхозе механиком в гараже, и руки у него были заточены, как говорится, под всякое железо. До армии закончил профессионально-техническое училище, получил «корочки» тракториста-машиниста широкого профиля. А машину научился водить в двенадцать лет. Так что проблем с управлением транспортом Михаил не испытывал…

Допил густой чай, аккуратно сполоснул кружку, положил её в сумку. Пора! Вышел на улицу, осмотрелся. Мёртвая деревня. Никого. Ни одной живой души. Воистину мёртвая. Влез в машину, завёл двигатель. Тот на этот раз схватил с полоборота. Хороший, видимо, водитель был на заставе. А гремел — потому что давно не заводили. Тронулся с места и вдруг хлопнул себя по лбу — про станкач в доте забыл! Торопливо закрутил баранку, выворачивая машину на трассу, проходящую через деревню, придавил педаль акселератора. Мотор взвыл, пришлось переключаться на следующую передачу. Две минуты, и вездеход замер перед дотом. Заглушил движок, осмотрелся. Никого вроде. Только потрескивает остывающий коллектор, и пять тел перед дотом. Здоровые были. Потому ещё целые. Только синими пятнами начали покрываться. Отодвинул шторку, прикрывающую тайник, облегчённо вздохнул — повезло! «ПК» по-прежнему стоял в нише, как и обе коробки с лентами. Быстро забросил всё в салон, на пассажирское сиденье, в кузов полетели лампа, котелок и лопата. Снова прислушался — никого. Мотор взревел, и «ГАЗ-66» сорвался с места, выбросив фонтаны песка, когда рубчатые колёса врезались в песок обочины. А куда спешу-то?! Глубоко вздохнул, сбросил скорость. Машина плавно вошла в поворот, направляясь к причалу, до которого было два километра…

…Остановился, вышел наружу, глубоко вдохнул густой солёный воздух. Хорошо! Осмотрелся. Да. Вот он катер, на котором сюда прибыли чужаки… Свинцового цвета. Не очень большой, можно сказать, крохотный, по сравнению с сиротливо замершими у плавучего причала траулерами… Подхватив рукой автомат и сняв его с предохранителя, чуть пригнувшись, направился к врезавшемуся носом в берег кораблику. Легко взобрался на борт, осторожно обошёл его с носа до кормы. Как и ожидалось — никого… Только скелет в машинном отделении… Дизельный двигатель. Судя по проводке — запускается из рубки… Долго соображал, как им управлять. Наконец, разобрался. Теперь только прилива дождаться. Вечернего. Отогнать катер на большую воду, пришвартовать к плавучему причалу, перегрузить на него драгоценный груз, находящийся в кузове машины. Кто знает, что там на острове? Может, придётся… Погладил холодный ствол автомата, провёл рукой по деревянному цевью… Дизель завёлся сразу. Застучал, выплёвывая сизые клубы дыма прямо в воду. Автоматически заработала помпа. Перекрестившись, хотя никогда в Бога не верил, парень перевёл рукоятки на реверс и дал полные обороты. Мотор взревел неожиданно громко, вода за кормой просто вскипела, когда винт бешено вспорол воду. Корпус задрожал, но Михаил почувствовал лёгкое движение. Ну же, ну! Есть! Со скрежетом кораблик сполз с отмели, набирая ход. Торопливо переложил рукоятки, переключая ход, закрутил небольшой штурвал. Описывая дугу, катер развернулся, направляясь к застывшему на поверхности воды плавучему причалу. О чёрт! Торопливо осмотрелся — вот он! Конец! Болтается на носу. Медленно-медленно подвёл катер к бетонному краю. Взвизгнула резиновая подушка кранца, когда борт прошёлся вдоль неё. Выскочил наружу, глуша двигатель, быстро подхватил трос, примерился и набросил петлю на конце точно на кнехт. Спеша, стал закручивать свободный конец вокруг маленькой копии кнехта на палубе катера. Натянувшийся трос зазвенел, словно струна, но выдержал. Катер рвануло назад, и Михаил вновь заторопился выбрать слабину… Наконец кораблик замер на месте, и парень смахнул пот с лица, шумно вздохнул и опустился прямо на крашенную красным металлическую палубу. Его первый опыт судовождения завершился успешно. Да, это не на лодке по заливу вёслами махать… С мотором совсем другое ощущение. Разница всё-таки большая! Немного посидел, приходя в себя. Затем привязал катер и с кормы спустился на причал и поднялся на берег. Развернул машину, осторожно, тщательно проверяя каждый метр, съехал на причал. Остановился так, чтобы было удобно перетаскивать имущество. Затем принялся за дело. Ящик за ящиком. Мешок за мешком. Сумка за сумкой. Оружие. Продукты. Даже не поленился сходить за водой к бьющему на берегу роднику. Мало ли… Закончив работу, поднялся на борт сиротливо стоящего траулера, там тоже не было ни души. Постоял в провизинке, задумавшись — брать сейчас или потом? Жадность фраера погубит… Вышел наружу, подошёл к пластмассовому цилиндру спасательного плотика. Примерившись, отвернул крышку, вытащил аккуратно уложенный резиновый тюк ярко-желтого цвета, перетащил его на борт своего катера. Ну поехали… Дизель зафыркал, выводя катер на фарватер. Кораблик развернулся и лёг на курс. Дорога до острова была Михаилу знакома не понаслышке — ходил с ребятами туда на рыбалку не один раз, так что вести катер по знакомым ориентирам было несложно. Первый репер. Второй. Всё нормально. Шесть часов хода. По штилевой поверхности. Острый нос отбрасывал белопенные усы, разрезая свинцовую гладь. Мотор работал ровно…

…Остров появился на горизонте тёмным облачком. Откровенно говоря, парень уже устал от напряжения. Потом, когда привыкнет, освоится — будет легче. А сейчас — очень тяжело… На самом малом ходу ввёл катер в бухту, выбирая место для швартовки. Ого! Чего-чего, а такого он не ожидал — целая куча разных кораблей. Военные. Гражданские. Рыболовные… На нескольких полоскался алый с синим в белой окантовке крестом флаг. Норвежцы! Нарушители! Да, остров служил базой для отстоя судов, задержанных в территориальных водах СССР… Приложил к глазам массивный морской бинокль, найденный в каюте на катере. Осмотрелся. Пусто. Как и везде. Похоже, что все выжившие были на этом кораблике…

…Местный причал был деревянным. И очень длинным! Почти три километра длиной. Михаил пришвартовал катер к дальнему концу. Чуть ли не у выхода из залива. С автоматом в руках перепрыгнул на доски, поправил гранатную сумку на поясе. Теперь надо найти шахты, где располагались военные… Нужен транспорт. Пешком остров не обойдёшь. Впрочем, долго искать не пришлось — на причале стоял бортовой «ЗиЛ» с ключами в замке зажигания. Видимо, возил выживших и их вещи… Завёлся он сразу и, повинуясь водителю, послушно двинулся к видневшемуся в дальнем конце причала грунтовому въезду… Дорога была очень узкой, но проезжей. Видно, что по ней совсем недавно… Михаил грустно усмехнулся — недавно… Вчера!.. Грунтовка вывела его наверх, на гребень большой сопки, разделяющей остров вдоль. На самом верху остановился, поставил машину на ручной тормоз и передачу. По-прежнему не выпуская из рук автомат, влез на дрожащую под ногами тонкую крышу кабины…

Посёлок расстилался внизу, прямо под ним. А вторая дорога уходила в глубь Шалима… Похоже, что ему туда. По второй. Внезапно внизу, среди домов, что-то мелькнуло, и парень насторожился, сбрасывая автомат с плеча. Выживший?! Некстати… Несколько мгновений, и вдруг прямо из кустов с воем вылетел громадный, рыже-белый ком длинной шерсти. Собака! Колли! Самая настоящая колли! С жалобным лаем она запрыгала вокруг грузовика, а парень смахнул со лба пот и забросил автомат обратно за спину.