Гуд бай, Арктика!..

Но Кевин, худощавый антиглобалист, с косичкой, с бородкой Че Гевары, ни в какую не соглашался с доктором Боксолом. На его майке голубела надпись «350.org», а это означало, что он из непримиримой общественной организации, которая борется за уменьшение С0₂ в атмосфере Земли и борется бескомпромиссно!

— Мегакорпорации подкупили ученых, правительства многих стран пляшут под их дудку, все замалчивается — и только для того, чтобы заполучить как можно больше денег. Мир меняется быстрее, чем они думают! Нас уже миллионы, и мы заставим политиков взяться за работу! 350 частиц С0₂ на миллион в нашей атмосфере — предел, а уже 390! Вместо интеллектуального, а главное, духовного вожатого на Земле, человек становится компонентом природной среды, которого надо освобождать от избыточного потребления. И для этого уже требуется медицинское вмешательство!!! Неконтролируемое увеличение потребления уничтожает целые государства и народы, мир катится к экологической и духовной катастрофе. Мы, поколение, живущее в гармонии с планетой, уже кричим вам с крыш: общество должно кардинально измениться. А власти на уступки не пойдут! — Кевин погрозил кулаком куда-то вверх — мне показалось, в сторону капитанской рубки, — тихо сел и задумался.

— Климат на Земле менялся и будет меняться, — проговорил Саймон. — На это чутко реагирует ледяное облачение Земли. Но задержать изменение климата усилием воли… — Саймон развел руками. — Впрочем, поэтому мы здесь, чтобы как следует взвесить «за» и «против» — зрело и обдуманно!

— Все, что меняется вокруг, есть лишь один, но многоликий Бог… — внезапно продекламировал Ник Дрейк. — И это не проблема, которую можно разрешить, — сказал он своим мягким и теплым тембром, — но загадка, которую каждому из нас придется прожить.

— А если человечество у вас на глазах катится в бездну? — ребром поставил вопрос Кевин.

— Ему никто не станет мешать, — спокойно ответил Ник. — Я слышал, ученик пришел к своему Учителю и давай жаловаться на жизнь, а в результате объявил, что близок к суициду. «Убей себя, — согласился мастер. — Но будь внимателен во Втором Бардо…»

Все даже опешили немного, настолько обезоруживающе Ник принял участие в полемике.

А Дэвид Баклэнд, как истинный предводитель, будучи знатоком человеческих душ, заключил:

— Огромная благодарность доктору Боксолу за интереснейшую лекцию. Надеюсь, все поняли его речь, даже русские. Завтра мы будем слушать Кевина, пусть он нам расскажет про свою деятельность: как искусство может совершить переворот в умах граждан этого мира.

…И приснился мне ночью морж, старый, морщинистый, седоусый, он пошлепал меня по щеке мокрым ластом и произнес:

— А ну слушай сюда. Вот нашел я вашу газетку, принесло ее вместе с мусором на наш остров, открываю, читаю на первой полосе: «Разморозить Арктику!» — и фотография: голые люди мужского пола обтираются снегом на фоне ледокола с акульей мордой. И подпись: «Наши моржи на Северном полюсе». Эти ваши «моржи» никакие нам не родственники, что им здесь надо? Из статьи узнаю: они борются за шельф Ломоносова, с одной стороны Россия, с другой — Гренландия и Америка, шельф, дескать, русский, а значит, и Северный полюс — русский, радуются — скоро все растает, льды уйдут и можно гонять баржи со сгущенным газом из Сибири, строить платформы и качать углеводороды из дна Ледовитого океана — словом, шуровать в Арктике, хотя еще и близко не придумали, как добывать нефть из морского дна, чтобы не устроить нам тут светопреставление покруче Мексиканского залива. Слушайте, люди! И в большей степени — русские! — воскликнул он с горечью. — Вы же русские, как я вижу! Это вам я, старый мудрый морж говорю, послушайте старика. Вы ж погубите горючими отходами нашу Арктику. Но разве вас волнует, что даже небольшого количества нефти достаточно, чтобы нанести непоправимый ущерб нашему миру? При минусовой температуре, да еще подо льдом нефть не распадается, ее черные пятна будут везде, особенно они заметны на белом и голубом снегу, на белоснежных крыльях чаек, на лапах белых медведей!.. С тревогой мы ожидаем лета, — продолжал он, вздыхая, — все говорит о том, что к прежней жизни нет возврата. Вот сейчас эта льдина, на ней мы всегда воспитывали моржат, станет тонкой, треснет, растает — и куда нам тогда? Ведь наши моржики начинают плавать, когда подрастут… Нам приходится отступать вслед за льдинами дальше и дальше к полюсу, а там глубоко, за мидиями не нырнешь, — сетовал этот удивительный говорящий морж. — Ледоколы ваши тарахтят, разбивают льды, ходят туда-сюда, бомбардировщики на боевом дежурстве, военные маневры, тренировки взрывников. Да норовите весной, когда мы свое потомство выводим на эти льдины. А вы тут как тут, прямо по нашим деревням, по нашим селам! Сердце болит, в трубочку свивается, когда видишь, как мать оставляет без присмотра на льдине малыша, которого раньше ни на минуту не бросала — обняв его ластами, прижав к животу, ныряла с ним на мелководье. Теперь моржиха пускается в дальний путь за пропитанием, торопится подхватить ракушку, и скорей назад, несется, как торпеда, только бы с малышом не приключилась напасть. Уж на что нам вражины медведи, но объединила нас общая беда. Взрослый медведь худо-бедно преодолеет разросшееся расстояние от льдины до льдины, а медвежонок выбьется из сил, слабо ему, косолапому, так что частенько они теперь пускаются в плавание вдвоем, а приплывает медведица одна. Даже мне, толстокожему моржу, ее жаль, а вам все нипочем. Раньше мы выли от ваших китобоев и охотников, — сурово говорил он, — долбили нас тысячами, чтобы нами топить уличные фонари. По сей день убиваете китов и дельфинов, несмотря на запреты. Тут неподалеку, в Дании, бывает какой-то страшный праздник, мне рассказывал один дельфин, который чудом выскочил из этого ада… Сети везде побросали и забыли, а мы в них запутываемся — киты, моржи, тюлени, птицы, так и пропадаем без надежды на спасение. А дрейфующие острова ядовитого пластика? Море превратили в свалку. У каждого из нас в крови вся таблица химика Менделеева. Но кого заботит наше здоровье, охрана моржового материнства и младенчества? Считаных ботаников!.. Мы звери умные, — говорил он с большим достоинством, — многие из нас занимаются самообразованием, следят за происходящими событиями. Вы готовы здесь все продырявить и качать нефть, а если ее тут нет? Все равно воевать за Северный полюс будете? Люди сбрендили: подледное противостояние ядерных держав! Льды исчезают, а они накручивают ледокольный флот, амфибийные подразделения, русские водрузили флаг под водой! Хотите устроить из океана водяную пустыню? Рыбу повыловили, в Баренцевом море — на сотни миль ни одного косяка сельди или макрели. После вас — хоть потоп? Будет вам потоп. Скоро Земля скинет ледяные «шапки», — он возвещал. — А вместе со льдом исчезнем и мы, моржи, тюлени и все, для кого лед — дом родной! Но и вас ждут великие напасти! Потому что полярные льды — щиты Земли, хранители жизни. Жадные вы, люди, жадные и недобрые! Живете на Земле, как будто все только для вас. Нездешние вы, вас откуда-то прислали, высадили на нашей планете, и ничто вам не дорого тут, никого не жалко. Мы же все слышим, за вами подглядываем. Вот вы нас не видели сегодня вечером, а мы спрятались за камнями и смотрели. Я хотел спросить: тот человек с Луной, мы не поняли — где он ее достал? С неба? Очень было красиво. Нам понравилось.

Морж неуклюже повернулся, с трудом протиснулся сквозь дверь нашей каюты и пропал в темноте дверного проема. Я услышала — шлеп, шлеп, всплеск воды, и тишина.

А я, как чайка, что складывает крылья на закате и, покачиваясь, засыпает меж морских валов, опустила голову на подушку, под которой в глубине пока еще проносились моржи, киты и другие божьи твари.

Глава 26

Затертые во льдах

В полночь, когда мы с Леней крепко спали, «Ноордерлихт», кинувший якорь во фьорде Мурчисон, внезапно уперся в лед. Завидев такое дело, Волков сказал вахтенному матросу Афке:

— Зови капитана — будем уходить из бухты.

Тед немедленно поднял якорь и до утра искал дырки во льдах. Но дырок не было, хотя путь нам преградил не сплошной лед, а кусковой, колотый. Пришлось Теду отступить в надежде, что морским течением дрейфующие льды как принесло, так и отнесет куда подальше.

А мы, как гагары, залетели на островок Гроя, куда лет, наверно, двести, а то и больше, не ступала нога человека — на редкость приветливый, облюбованный тоненькими вилохвостыми крачками для гнездования.

Убежищем крачке служит простая ямка в голой каменистой земле, где она строит свое гнездо.

Погода хорошая — снега нет, дождя нет, солнца нет, ветра нет, ничего нет.

Крачки подняли гвалт у нас над головами, задним числом пугаясь за свои гнезда, откуда уж давно выпорхнули птенцы. И только пустые скорлупки говорили о том, что даже на таком сногсшибательном ветру, на юру, в пустоте, окруженной Ледовитым океаном, возможно простое человеческое счастье.

Кругом громоздились камни, омытые волнами, обдутые ветрами, изрезанные морозами, поросшие рыжими мхами, черными лишайниками, будто специально привезенные сюда древними мастерами каменных садов для разгадки смысла бытия. Я с благоговением притрагивалась к их мокрой прохладной поверхности, чувствуя под рукой медленную живую жизнь.

Как обрести такой взгляд, когда, не стремясь ничего знать или понимать, купаться в том, что видишь, течь в вещах — пока не обнаружишь сердце вещи, ее суть, ее связи с великим ритмом, который пронизывает все, видеть искру чистой истины в сердце вещи, обстоятельства, облика, случая? Когда я есть мир, мир есть я, мир мой собственный, я дома в мире, каждое существование — мое существование, каждое сознание — мое сознание, каждая печаль — моя печаль, каждая радость — моя радость?

Как обратиться к истокам, к самому корню, осознать духовную связь со всем сущим и хотя бы остаток жизни посвятить состраданию и любви?

Бет Капуста озаренно приветствовала каждый чахлый полярный цветок и бледную поганку. Орнитолог Волков недреманным оком просвечивал моренные холмы. DJ Спуки с криком «Arctic rugby!!!» — затеял игру поплавком от выброшенной прибоем на берег рыбачьей сети. Пол и Арктика слишком контрастировали друг с другом. А тут он слился наконец с ее благодатной вибрацией и до того яростно принялся запускать в кого ни попадя увесистым поплавком, что мы кинулись врассыпную и никто не выразил желания поиграть в поплавок со Спуки.

Тогда он давай наматывать круги по берегу, отмахиваясь от Волкова, который уже всем плешь проел насчет полярных медведей.

— Двести метров — и я ничего не смогу сделать! — в отчаянии твердил Андрей, поспешая с карабином на плече за быстроногим диджеем, попутно рассказывая мне анекдот о том, как германскому правительству прибыла депеша из Африки, с прискорбием сообщавшая, что посла Германии съел тигр в джунглях, так что взамен они разрешают съесть африканского посла.

Архитектор Боб Дэвис приладил к штанам сзади длинный стебель упругой ламинарии с кисточкой, и в его пасторском облике появилось что-то демоническое.

Девонские породы сияли на солнце медным цветом, в тени они мерцали глухими охряными слоями и до того поразили Боба своим высоким содержанием оксида железа, что он, не сходя с места, сочинил стихотворение и посвятил его девонским образцам, известным под названием «древний красный песчаник».

Кто бы подумал, что эти скалы выкрашены в неожиданный цвет — не белый, нет! Они цве́та стали, оставленной под дождем, цве́та ржавых, лежалых листьев. Каменистые осыпи мертвых ручьев — я не знал, что они золотятся, ветвясь, как прожилки листа, что цвета́ железа, охры и меди заполняют контур пустыни[6].

К сожалению, это было единственное стихотворение Боба, посвященное осадочным породам Западного Шпицбергена. Хотя я не понимаю — почему он воспел именно девонские отложения? Его что, совсем не вдохновили осадконакопления Карбонового и Пермского периодов? А ведь к нижней толще карбоновых песчаников приурочены угленосные пласты, я уж не говорю о неземной красоте слоистых пермских пород, сланцев Юры и Триаса или темной базальтовой лавы Мелового периода. Мрамор, гипс, граниты, фосфориты с внедрением меди, цинка, свинца и просверками серебра с золотом — все эти сокровища раскинулись под нашими ногами! Недаром Фритьоф Нансен называл Шпицберген открытой книгой по истории геологии Земли.

Нет, Боб насовал в карманы исключительно багряные девонские самоцветы. И я по его примеру собрала увесистых темно-вишневых камней, червонных, огненных, миллионолетней давности, чем страшно раздосадовала Леню, ему же потом тащить!

Блаженный остров с наипрозрачнейшим воздухом, до того свежим, то водорослями пахнет, то огурцом с арбузом, хранил в своей памяти путешествие Шпицбергена через все возможные климатические пояса от пустыни, тропиков и субтропиков до умеренного, а там, глядишь, и арктического климата. Архипелаг, возлежавший на северо-западной окраине Евразийской плиты, натурально переместился из южного полушария через экватор — на север, к своему теперешнему местопребыванию в арктических широтах. Где мы его с Бобом, собственно, и обнаружили, и где мы друг с другом очень подружились.

Боб Дэвис лучше всех сфотографировал меня на фоне бушующего моря с загадочной улыбкой и прозрачными русалочьими глазами, поскольку был пьян, как Ли Бо.

— Такое впечатление, — заметил Боб, — что у тебя сзади спрятан рыбий хвост.

Я пообещала Бобу, что помешу эту фотографию на заднюю сторонку своей книги о празднике нашего странствия по Ледовитому океану.

— Ты ее сначала напиши, эту книгу, — сказал Леня.

И все залились счастливым смехом: добрая половина обоймы примерно представляла себе, что значит написать книгу, а некоторые, как Рут Литтл или Бет Капуста, знали не понаслышке, поэтому хохотали громче всех.

Мы забрались на верхушку скалы, откуда виднелся остров, усыпанный еще докембрийской галькой. Внизу простиралась огромная черная базальтовая плита в прожилках, будто бы ровно срезанная гигантским ножом. Улегся ветер, выглянуло солнце, всем даже захотелось здесь дачу построить и приезжать каждую неделю на выходные — такая царила идиллия. Правда, вдалеке в горловине бухты все-таки белела тоненькая ледяная полоска, закрывая выход из фьорда в пролив Хинлопен, куда всей душой стремился Дэвид Баклэнд. Но в самом воздухе были разлиты благорастворение и покой.

Вернувшись на корабль, мы собрались в кают-компании — обсудить проблему глобального изменения климата и подумать, что каждый из нас может сделать, чтобы предотвратить его катастрофические последствия.

Кэп снялся с якоря и двинул из фьорда в пролив.

Мы пили кофе, ели коврижки и благодушно поглядывали в иллюминаторы, любуясь редкими голубоватыми льдинами, парившими между небом и водой.

— Будешь писать роман, — предложил Андрей, — назови его так: «Затертые во льдах».

— Банально, — сказала я.

Тогда он дал щедрую россыпь: «Жизнь на льдине», «Вечное безмолвие», «Подвиг во льдах»… Все это мной было с презрением отвергнуто.

Льды подплывали ближе, ближе, медленно и неуклонно обступая корабль.

Снежные, бирюзовые, синие, кобальт смешанный, чистейший ультрамарин! Художники схватили блокноты с карандашами, фотографы — камеры. Все кинулись запечатлевать эти обтекаемые формы, залитые солнцем, а также иероглифы вод морских, огибающих льды.

Вот главное, что мне запомнилось в тот день, — над белыми-белыми снегами белоснежные моевки с черными уголками крыльев, ослепительная полярная красота — и на редкость озабоченное лицо капитана. Голландец Тед в тяжелых башмаках и видавшем виды комбинезоне взобрался по вантам на верхушку мачты и за скоплением льдов углядел свободную воду.

Он принялся лавировать между льдинами, то влево крутанет штурвал, то возьмет резко вправо, шхуна буксовала, мотор то и дело глох, снизу на корме повалил черный дым, а льдины, стукаясь боками, позванивая, напирали со всех сторон, и на одной из них мы увидели четкие медвежьи следы.

Все забегали, решили поднимать паруса, оператор Уайнрайт, легкий веселый паренек, всегда встречающий тебя лучезарной улыбкой, хотел поднять грот, повис на лохматом тросе, но взвился вверх, ему не хватило веса. Тогда Андрей с Мишей тяжестью могучих тел навалились на оператора, втроем они подняли грот, хотя Афка с этой задачей справляется в одиночку — двумя взмахами рук.

Гудели на ветру паруса, протертые, во многих местах заштопанные. Тед выключил мотор из опасений, как бы винты не забило льдом. А льды подваливали, наползали друг на друга, окружали со всех сторон, громоздились, на глазах превращаясь из колотых и кусковых — в стальной монолит. Отступать нам тоже стало некуда, даже если бы захотели. Нас по-настоящему затирало льдами, как «Фрам» Нансена или раздавленный «Челюскин».

— Марин, похоже, то первое название романа, — услышала я крик Андрея сквозь заполаскивание парусов, — больше всего подходит по смыслу!

На этот раз и мне оно показалось совсем не таким банальным.

Вполне свежо звучит.

Я спустилась в кают-компанию выпить кофе, но Афка, промчавшись мимо, велела убрать чашку со стола, поскольку сейчас все полетит вверх тормашками.

Тут пришел мрачный Тед, поднял телефонную трубку (на «Ноордерлихте» есть только «emergency call» — срочный вызов по спутниковой связи), набрал номер спасательной службы и произнес те слова, на которые каждый капитан скрепя сердце пойдет лишь по чрезвычайке:

— Говорит капитан «Ноордерлихта». Мы застряли во льдах во фьорде Мурчисон. Дрейфуем несколько часов. Но это полбеды. Льдами и течением нас несет на подводную скалу. Я вынужден просить о помощи.

Там что-то посоветовали.

— Я пробовал, — ответил Тед. — Но у меня ничего не получилось.

Ему дали другой бесконечный номер.

— Здравствуйте, — снова очень вежливо произнес Тед. — Извините. Мы попали в беду. Координаты такие: 79 градусов 59 минут северной широты, 18 градусов 15 минут восточной долготы… Спасибо.

Столько слов, сколько было сказано им за время срочной спутниковой связи — в том числе два «Sorry» и одно «Thankyou», а также горестное «I need some luck», мы не слышали от молчаливого Теда за недели плавания.

Итак, нас неумолимо тащило к подводной скале, и только чудо могло предотвратить столкновение. Каждый понял, что дело швах, по каким-то своим особенным признакам. Миша кинулся надевать чистую рубаху, когда увидел посреди всеобщей беготни и растерянности, как матрос Афка старательно драит палубу.

— Вот это деталь! — мелькнуло в голове у драматурга. — Сюда летит вертолет, она не хочет, чтобы спасатели подумали: «Какая у них шхуна-то зачуханная! Да еще эти идиоты затонули!»

Второй художественной деталью, подмеченной Михаилом, был красный снег на ближайших льдинах, которые уже буквально сдирали краску с обшивки бортов.

Ударили в рынду, все собрались на палубе, и Дэвид Баклэнд сказал:

— Прошу надеть самые теплые вещи, взять паспорта и приготовить спасательные жилеты. Никаких рюкзаков, чемоданов и сумок, кредитные карточки необязательно.

Мы с Леней бросились в каюту и затолкались на крошечном пятачке.

— Думали ли мы, — говорила я, напяливая все, какие у нас только были трусы, носки, майки, свитера, штаны, куртки, шарфы и шапки с варежками, — что в этой кабинке, которую я придирчиво оглядывала в Москве по Интернету, огорчаясь, почему там, черт возьми, не принайтовлен письменный стол, — что в этом тесном и темном шкафу можно только встать и стоять, втянув животы и прижавшись друг к другу…

— …И что в этой кабинке, — сумрачно подхватывает Леня, — мы проведем два года…

— В лучшем случае! — говорю я, панически рассовывая по карманам шоколадки, орехи, валерьянку и свернутое в трубочку учение Нисаргадатты Махараджа о том, что мир — несомненная иллюзия, что мы никогда не рождались, поэтому при всем желании — не умрем.

В преддверии кораблекрушения все мучительно соображали, что им реально может пригодиться в той абсолютно неизвестной жизни, куда их забросит сейчас судьба.

— Возьмите самое для вас дорогое, только чтоб на дно не потянуло, — велел Дэвид.

И Леня взял ключи от дома. Мы прямо чуть не заплакали оба, когда он их вынул из чемодана и положил в карман. Потом прихватил бутылку — там было на донышке коньяка — и сделал отчаянную попытку незаметно подготовить к эвакуации свою здоровенную искусственную Луну.

— Если не возьмут мою Луну, — говорил Леня, — я буду высаживаться.

— И что — ты с ней поплывешь по Ледовитому океану?

— Зачем — поплыву? Я плавать не умею, — гордо отвечал Леня, оглядывая окрестности в бинокль. — Я побегу по льдинам. Вон земля! Ее хорошо видно. А посредине — древний крест поморов. И покосившаяся хижина. Пойду туда и буду там сидеть, пока за мной не приплывет следующая экспедиция. Кто к нам сюда полетит — Ляпидевский? Льдины тут маленькие — ни самолет, ни вертолет не сядет. Знаешь, картинка есть — корабль лежит на боку, а все остальные сидят на льдинах на ящиках?..

Певица Синтия Хопкинс надела на себя вместо спасательного жилета аккордеон. Исследовательница морских глубин, доктор Иглесиас-Родригес крепко прижимала к груди колбу с крылатыми птероподами. Миша спрятал сумку под куртку: «Там ноутбук, — прошептал он, — там вся моя жизнь».

Народ с пунцовыми щеками носился между ютом и кормой. Афка и Ренске, подобно кузнечикам на майском лугу, прыгали по вантам и реям. Тед каждые пять минут взбегал на верхушку мачты, выглядывая из «вороньего гнезда» свободную воду. Тем не менее корабль несся на скалу, до столкновения оставалось полторы мили, а помощница капитана Соня спокойно запекала на кухне бараньи косточки в чесночном соусе.

— Будет ужасно обидно, — заметил Леня, — если нашу шхуну затрет во льдах и она затонет на свой столетний юбилей. Да еще с таким чудесным ужином. А нам останется только твоя московская горькая шоколадка на фруктозе.

Солнце низко уже висело над морем, но не закатывалось: в восьмидесятых широтах долго сгущаются осенние сумерки, а то хороши бы мы были в темноте. И когда все выстроились, трепеща, в ожидании вертолета, и приготовились высаживаться, на горизонте появился полярный медведь.

Белый на белом, как мираж, возник он вдалеке, потянул носом, в мыслях пробуя на вкус, что там Соня запекает в духовке, и зашагал к кораблю. Он двигался мягко, очень плавно, и в то же время огромная мощь чувствовалась во всем его существе — космическая энергия этих мест, — ив поступи, и во взгляде, и в повороте головы.

Он обошел по периметру корабль и вдруг лег на льдину, положив голову на лапы, прикрыв глаза, в ожидании развязки.

Ренске с карабином велела всем отвалить от бортов поближе к мачтам: как бы не бросился. А за кормой появилась медведица с двумя медвежатами. Медведи выжидательно поглядывали на нас, явно что-то замышляя, словно уже почувствовали, что скоро будет не у нас ужин, а у них.

— И когда ситуация стала совсем говенная, — воскликнул Миша, фотографируя эту редчайшую натуру на мобильный телефон, — нас обложили белые медведи. Я даже не смогу это использовать в работе, — он жаловался мне. — «Не верю!» — скажет Станиславский!

В небе раздался шум — это летел вертолет, чтобы снимать нас с тонущего корабля.

— Геликоптер вмещает только десять человек, — предупредил Дэвид. — Остальные будут ждать возвращения вертолета на льдине.

— А куда нас повезут? — спросил Леня.

— Туда, где мы высаживались вчера, — в становище траппера. Мы будем жечь плавник и пить воду из талого снега, а там видно будет.

Звук вертолета спугнул медведя. Медведь поднялся и, быстро перешагивая с льдины на льдину, растворился в белой дали.

— Ой, это был не медведь, а медведица, — сказал Андрей Волков, настоящий географ и зоолог. — Видишь, у него жопа желтая? Это моча.

Тут корабль дернулся, боком, боком пролез в ледяную расщелину и выскочил на широкое студеное раздолье.

Вертолет сделал еще один круг, прощальный, желая окончательно убедиться, что эти чайники на всех парусах поплыли дальше.

А через двадцать минут мы сидели за ужином и с огромным аппетитом обгладывали бараньи косточки.