Земля Великого змея

Не слушая тихих возражений молодого человека, Мирослав шагнул вперед и словно растворился в тенях, отбрасываемых стволами деревьев. Ромка присел на выпирающий из земли узловатый корень и стал ждать.

Верховный правитель государства Мешико Куаутемок разглядывал нарисованную чернилами карту, на которой охрой были помечены охваченные болезнью области. Тяжкие думы морщили высокий лоб двадцатипятилетнего императора, старя и без того немолодое лицо.

Невиданный дотоле в этих местах мор тянулся вдоль всего побережья, клещами охватывая столицу и почти отрезая мешикской армии путь к Талашкале, где проклятый Кортес нашел себе приют. Были, правда, два узких прохода вдоль рек, где вспышки болезни не отмечались, — и велик был соблазн бросить на Талашкалу все силы, какие удастся собрать, и задавить наконец не только наглых пришельцев, но и вековечный очаг сопротивления и смуты. Но кто поручится, что с момента, когда была нарисована карта, ничего не изменилось и хворь не закупорила проходы? Та зараза сейчас опаснее ошметков армии teules[5]. Уму непостижимо, что всего за несколько дней она сделала с грознейшей и величайшей в стране армией касика Сиуаки. Тяжелые складки раздумья побежали по лицу молодого правителя, складываясь в новые узоры.

Откуда ж взялась эта зараза? Раньше о таком слыхом не слыхивали, значит, скорее всего, ее завезли пришельцы. А что их отличает от моего народа? Невероятная храбрость и доблесть? Куаутемок грустно улыбнулся: таким бы и сам он заразиться не против. Другой цвет волос и кожи? Тоже не то, у многих из народов, подчиненных империи, цвет кожи и волос отличался не меньше. Гнев богов? Но жертв приносится столько, сколько никогда до этого. И часто на жертвенном камне оказываются сами teules, так неужели богам не хватает и этого? Откуда такая ненасытность? И почему молчат жрецы? А может, дело в заклинаниях, наложенных на оружие? Так и мешики убивали пришельцев их же мечами, но с ними ничего такого не случалось. Что же?

Это надо обдумать. Или… Спросить? Ему ведь доложили — вчерашним вечером доставили пленных. Да не каких-то вшивых талашкаланцев, а настоящих teules. Он кликнул одного из многочисленных племянников, исполняющих при нем обязанности секретаря, и велел привести.

Испанцы предстали пред ним тотчас. Помытые и почищенные, для того чтоб не осквернять своим грязным видом и смрадным запахом чувств верховного правителя. Куаутемок натренированным взглядом вельможи определил, кто чего стоит.

Большинство были простыми солдатами. Недалекими, своевольными, упрямыми и опасными. Допрашивать их было так же полезно, как выяснять у стаи ягуаров, зачем они задрали козу. Этих на жертвенный камень. А вон те двое… Один — в летах, словно забыв, что он пленник, с приоткрытым от восхищения ртом разглядывал красоты княжеского дворца. Наверное, какой-то ученый муж. Он может помочь в выведывании сокровенных тайн teules. Второй — с длинными локонами черных волос, острым взглядом и повадками гремучей змеи.

Явно не из бедных, потому пришел сюда не только воевать и грабить. Но и не знакомиться с местными красотами. Наверняка есть и что-то еще.

Противник опасный, видно сразу. Переиграть такого сложно, но если сделать так, чтоб его цели совпадали с нуждами Мешико, то может оказаться очень полезен. С кого начать? Наверное, с того, что попроще. Он знаком велел увести всех пленных, кроме выбранных двоих, и поманил к себе старика.

— Ты понимаешь наш язык?

— Да понимаю, хотя говорю не очень правильно, — ответил тот с противным талашкаланским акцентом.

— Мне нужен человек, который помог бы мне лучше понять пришельцев и, возможно, заключить с ними мир. Ты хочешь этого? — спросил он в лоб, не размениваясь на дипломатические экивоки.

— Я?! Помочь?! Конечно, — расплылся тот в улыбке. Видимо, он уже не раз представлял себе, как входит в его грудь обсидиановый нож и трепещет в руке жреца еще живое сердце. — С радостью!

Конечно с радостью, подумал Куаутемок, таких, как ты, хлебом не корми — дай только кому-нибудь помочь.

— Что ж, хорошо, тогда отдохни пока. Предоставьте ему комнату и поесть, — бросил он не оборачиваясь. Напоминать, чтобы с пленника глаз не спускали, было излишне.

Теперь к самому сложному.

— А ты что скажешь? — обратился он к оставшемуся в одиночестве пленнику.

Толмач из мешиков перевел.

— Скажу? — вместо ответа задал вопрос тот. — А что я могу тебе сказать?

— Как что? — удивился Куаутемок. — Ты вообще… В плену. И если не сможешь убедить меня, то тебя ждет та же судьба, что и твоих бесполезных собратьев.

— Не лукавь, правитель, — улыбнулся в ответ пленник, по-змеиному быстро облизнув губы языком. — Если б ты не разглядел во мне пользы, сразу отправил бы вместе со всеми.

Куаутемок был раздражен, но не ошарашен.

— Эй, — крикнул он, — отдайте этого человека жрецам. Если он такой смелый, пусть поспорит с богами.

Двое охранников подступили к человеку и завернули ему руки за спину, поволокли к двери.

— Подождите! — воскликнул тот. — Стойте!

Куаутемок махнул рукой, приказывая стражникам остановиться. Вопросительно поднял бровь.

— Может быть, я смогу предложить тебе нечто интересное? — проговорил пленный, вновь облизывая губы. Он заметно побледнел, а от былой гордыни не осталось и следа.

— И что же это? — поинтересовался верховный касик.

— Например, деньги. Много. Моя семья достаточно богата и может дать за меня три тысячи песо.

Верховный касик усмехнулся и снова взмахнул рукой. Стражники опять потащили пленника к дверям.

— Стойте! — вновь воскликнул он. — Да остановитесь же! Пять тысяч песо! Десять!

Касик хмыкнул.

— Я могу привести тебе лучших коней, какие только сыщутся в этой части света! Четыре или пять.

— Коней?! — удивился касик. — А зачем мне кони? Чтобы я трясся на них, как это делают teules? Нет, носилки куда удобнее. А к военному делу их как приспособить?

— Тогда, возможно, ты захочешь приспособить к военному делу… — переводчик замялся.

— Те трубки, что метают во врагов гром и молнии, — пояснил пленник. — Я могу достать три или четыре дюжины! Венецианские купцы должны в следующем месяце привезти в Вера Крус партию, я могу договориться, чтоб они не продавали их Кортесу, а доставили вам. И оплачу все расходы.

Касик пошевелил губами, прикидывая, сколько это будет на мешикский счет. Всегда грустные глаза его на миг загорелись, потом снова потухли.

— Зачем они мне? Талашкаланцы, основная ударная сила Кортеса, атакуют тысячами. Что могут против них три дюжины ружей? К ним нужно много взрывающегося порошка. Его ты достанешь нам тоже?

Пленник поник головой, и стало понятно, запасов пороха ему взять негде.

— К тому же, — продолжал размышлять Куаутемок, — чтоб сделать это, тебя придется отпустить, ведь вряд ли твои купцы поверят моему подданному, который придет к ним с бумагой, пусть и подписанной тобой лично. А если я тебя отпущу, ты не вернешься. Никто бы не вернулся.

Касик погрузился в свои мысли. Казалось, он забыл о существовании пленника. Стражники вновь завернули ему руки за спину. Пленник наклонился вперед, чуть не подметя и без того чистый пол своими ухоженными локонами.

— Стойте! — вновь прохрипел он. — Я знаю, что тебе предложить, великий правитель!

— Да? — в глазах Куаутемока вновь зажглась искорка интереса. — Что же на этот раз? Но прежде чем ответить, помни, этот раз точно последний.

Стражники чуть ослабили нажим, пленник выпрямился. Лицо его было красно от пережитого волнения.

— Что ж, — продолжал пленник, — в обмен на свою жизнь и свободу я могу предложить тебе… — Он выдержал долгую паузу и на одном дыхании выпалил: — Жизнь Эранана Кортеса!

Куаутемок ждал чего-то похожего, но все равно был слегка удивлен. При дворе Мотекусомы часто плелись заговоры, в которых иногда участвовал и он. Но никогда, даже в самых тесных кружках, так откровенно и прямо не говорили о таких вещах. Хотя… То ведь были заговорщики, а теперь он верховный правитель и может разговаривать с кем хочет и о чем хочет.

Куаутемок приосанился, поплотнее уселся на троне и снова съежился под улыбкой пленного. Тот, словно открытую книгу, читал душу верховного правителя. Может, лучше приказать его казнить? Прямо сейчас? И покончить с этим? Но голова Кортеса — это возможность одним ударом положить конец нашествию teules.

— Жизнь Кортеса? Это интересно. Отпустите-ка его, — велел он стражам. — А почему я должен тебе доверять? Кто убедит меня, что ты не сбежишь, как только я выпущу тебя за ворота?

— Мне нечего оставить в залог, — поник головой пленник. — Могу только рассказать о мотивах. Может быть, тогда ты мне поверишь?

— Что ж, я слушаю.

— Люди, которым я. Хм. Кое-чем обязан, приказали мне убить Кортеса. Своими руками я не хочу этого делать, поэтому начал искать обиженных в его окружении, чтоб с помощью золота или лести претворить свой план. Уже почти нашел, но случилось… Что случилось. Надо начинать все сначала. И есть опасность, что меня выдадут, обратись я к неправильному человеку. А вот если Кортеса убьет мешик, подозрения на меня не падут ни в коем случае!

— Я верю тебе, — ответил Куаутемок. — Но как ты поможешь убийце, которого мы пришлем?

Мирослав бесшумно сгустился из окружающих теней и поманил Ромку за собой. Молодой человек устало поднялся и побрел за постепенно теряющей очертания спиной. Догнать воина ему удалось только у самой дороги. В этом месте она делала крутой поворот, и идущих по ней не было видно, зато было прекрасно слышно. Копыта, звон сбруи. Лязганье оружия. Типичные звуки, издаваемые испанским отрядом на марше. Кажется, они даже не считали нужным таиться. Так свободно, не таясь ходить могли только хозяева положения. Или?

Наконец из-за поворота показались голова коня, лука седла, сжимающие поводя руки, кавалерийский бикокет[6], кираса.

Амуниция испанца была сильно помята и изрублена. За спиной бахромился плащ, надорванный в нескольких местах. Лицо почти до самых глаз было замотано офицерским шарфом. Но. Ромка едва не вскрикнул от радости, узнав плотную, уверенную посадку доблестного кабальеро дона Гонсало де Сандоваля.

Не помня себя, молодой человек выскочил на дорогу и замахал руками, как мельница крыльями. Испанский капитан от неожиданности дернул поводья, заставляя коня подняться на дыбы. Два арбалетчика выскочили вперед и припали на колено, наводя прицел на оборванного, странно жестикулирующего человека, выскочившего на дорогу.

Сандоваль узнал Ромку. Взмахом руки велел стрелкам опустить оружие, спрыгнул с коня и, сдвинув шарф на подбородок, медленно пошел на встречу молодому человеку. Тот бросился вперед, раскрыв руки для объятий.

— Alto ahi, don Ramon![7] — бичом хлестнул по ушам его окрик.

Ромка замер на месте и сам поразился тому, как чуждо прозвучал для него испанский язык.

— Manos arriba! — скомандовал Сандоваль. — Quiten la mascara![8]

В голосе капитана было что-то такое, что не давало никакой возможности ослушаться приказа. Ромка поднял руки и медленно стянул повязку.

— Простите, дон Рамон! — Иссеченное шрамами лицо капитана расплылось в улыбке. — Зараза свирепствует в этих краях. Не хотелось бы подхватить.

Ромка улыбнулся и бросился на шею Сандоваля. Они крепко, по-мужски обнялись.

Через пять минут Ромка в новых сапогах и хлопчатобумажной рубахе из личных трофеев Сандоваля шагал рядом со спешившимся капитаном и внимал рассказу о событиях, которые конкистадоры окрестили «Ночь печали».

— Когда махины-башни загорелись, мы были уже у стен города Тлакопана, что стоит при входе на дамбу. Мой авангард почти не пострадал, основной удар пришелся на ваши с Альварадо отряды.

Ромка кивнул, вспоминая заполонившие сколь хватало глаз воду лодки и тысячи бронзовых тел, бросающихся в атаку прямо на выставленные вперед наконечники копий.

— Мы хотели идти к вам на помощь, но на узкой дамбе рыцарям было не развернуться, а лошадей вблизи вражеского города мы бросить не могли. Оставалось только ждать. К нам прорвалась часть стрелков Олида, — продолжал Сандоваль. — Два десятка мечников из вашей команды и около сотни талашкаланских воинов. Кортес с конниками тоже вышел на нас, но чуть позднее. Мы приступили к нему с просьбой немедленно вернуться на помощь отставшим, особенно застрявшим у злополучного моста. Капитан-генерал ответил, что вернуться — значит погибнуть, но все же с другими конными и немногими пехотинцами повернул обратно.

Мы же с оставшимися засели в нескольких брошенных строениях в пригороде, но войска из Мешико уже подходили, и жители Тлакопана и окрестных поселений похватали какое смогли найти оружие и подступили к нашим позициям. Мы отбивались мечами и кинжалами, ибо порох и арбалетные тетивы подмокли. Кортес же продвинулся на столицу и вскоре наткнулся на раненного в ногу Педро де Альварадо. Несмотря на рану, вы ж знаете нашего безумца, он бился пеший, с копьем в руке, и с ним были четыре солдата и десяток талашкаланцев, все в крови от многих ран. Они остановили около полусотни мешиков. Дальше проникнуть было немыслимо, и Кортес, прикрывая и поддерживая раненых, вернулся.

Слезы катились по лицу Альварадо, когда он рассказывал нам об участи отставших. Более восьмидесяти рыцарей, включая незабвенного Хуана Веласкеса де Леона, погибли при опрокинувшемся переносном мосте. Сам же дон Педро едва спасся, он перемахнул канал, упершись копьем в дно.

Ромка покачал головой, он помнил этот провал и совсем не был уверен, что это в человеческих силах. Но в минуту смертельной опасности люди часто способны сделать больше, чем в обычное время, а уж Альварадо мог учудить такое на ровном месте.

— Четыре солдата, которых он привел с собой, — продолжал Сандоваль, — после гибели конных перешли со многими опасностями по заполнившим провал на дамбе мертвым телам, коням и поклаже. Мешики шли по пятам, бой захлестнул нас. Там мы потеряли еще трех солдат и решили отступать, пока не подоспели основные силы из Мешико. К счастью для нас, основная часть их воинов, вместо того чтобы преследовать нас, израненных и обессиленных, занялась совсем другим делом. Одни собирали трупы, сгружали их в лодки, отвозили к белым камышам и сбрасывали там в общую кучу. Другие подбирали оружие: в основном мечи, копья и алебарды. Это позволило нам относительно спокойно уйти.

Аркебузиры сумели отойти почти без потерь, а пушки Меса приказал утопить, дабы они не попали в руки врагу. Несколько уцелевших союзников из индейцев указали нам направление на Талашкалу и умело повели нас по малолюдным проселочным дорогам. К вечеру мы наткнулись на довольно большой и крепкий си. Там мы смогли остановиться, развести огонь и наскоро перевязать раны, ибо враг все еще наседал, закидывая арьергард стрелами, дротиками и камнями из пращей. Несколькими конными рейдами мы смогли отбросить их назад и в относительном спокойствии двинулись на Талашкалу.

Позже какой-то острослов прозвал это отступление «Ночью печали». Итог ее был страшен. Мы потеряли около тысячи христиан и не менее восьми тысяч союзников-индейцев. Всю артиллерию и почти всю конницу. Потеряли мы и много золота. Потом было сражение, если так можно это назвать, в долине Отумбе. Хвала нашему Сеньору Богу и находчивости нашего капитан-генерала, что помогли нам одолеть врага без потерь.

И вот наконец мы добрались до Талашкалы. У Кортеса были опасения, что союзники не будут испытывать к побежденным той почтительности, что испытывали к победителям. Но к счастью, талашкаланцы не меняют своих привязанностей в зависимости от политического момента. Нас приняли сердечно и трогательно. Самые знатные касики Машишкацин, Шикотенкатль Старый, Чичимекатекутли, Тапанека и многие другие вышли встречать нас к селению Уэшоцинко. Многие из индейских вождей плакали и говорили Кортесу: «Ох! Малинче[9], Малинче, нас глубоко печалит твое горе, смерть стольких твоих и наших братьев! Сколько раз мы советовали тебе не доверять мешикам! Ну что же, теперь нам остается лишь лечить ваши раны и укрепить вас доброй пищей. Считайте же себя у нас как на родине; отдохните, сколько нужно, а там обоснуйтесь в городе Талашкале. Но из-за беды не умаляйте своего дела. Вырваться из неприступного Мешико — подвиг, и если раньше мы завидовали твоей храбрости, то теперь завидуем ей еще больше. Конечно, многие из нас, особенно женщины, оплакивают своих погибших мужей, братьев, сыновей, что были с вами, но не слишком огорчайтесь их слезами и воплями!»

— А что же вы делаете здесь, с таким большим отрядом?

— На сборе мы решили отплатить мешикам за убиение товарищей и утвердить свою славу в этих землях. Собрали экспедицию, целью которой намечены два индейских города на побережье озера — Шаласинго и Цаоктлан. Капитаном назначен я. Со мной отряжены двести солдат, двадцать всадников и двенадцать арбалетчиков, в основном из «первого призыва», и около тысячи талашкаланцев. Вчера мы должны были выйти к стенам Шаласинго, но наткнулись на мертвую деревню и решили обойти. Зрелище чудовищное, но это позволило нам повеселиться на вполне законных основаниях.

— В каком смысле?! — не понял Ромка.

— Для защиты от миазмов доктор предложил наматывать на лицо шарфы, пропитанные алкоголем. Не знаю, спасает ли от болезни, но если вдыхать вино через нос, оказывается, пробирает ничуть не хуже, чем если пить. И мысли грустные из головы выветриваются. — Сандоваль улыбнулся и икнул.

Только тут Ромка заметил, что капитан изрядно пьян, и сообразил, отчего в последний час его преследует запах местного кактусового вина. Или пива? Никто особо не думал, к какому роду напитков отнести забродивший сок, который местные называли «пульке».

— Мой слуга, — молодой человек оглянулся, отыскивая меж гребней морионов русую голову Мирослава, — придумал в маску из тряпицы песка насыпать и заворачивать. А потом сдабривать водицей. Для густоты.

— А это мысль. — Сандоваль хлопнул Ромку по плечу. — Надо бы и нам. Сейчас распоряжусь.

— Так можно и от вина не отказываться, вместо воды. Так надежнее будет.

Сандоваль чуть отстранился и внимательно взглянул на Ромку:

— Узнаю дона Рамона, вечного остроумца и придумщика.

— Да ладно вам. — смутился Ромка.

— Нет, правда. Дон Рамон, у меня к вам. Даже не знаю как сказать. В походе на мешиков и в уличных боях вы показали себя отличным пехотным капитаном. Не согласитесь ли вы возглавить батальон на время экспедиции, а потом вернуться вместе с нами в Талашкалу?

Польщенный Ромка зарделся.

Капитан-генерал сидел в огромном зале дворца правителя Талашкалы — Шикотенкатля Старого, задумчиво покусывал кончик гусиного пера и улыбался.

Сегодня произошли сразу два замечательных события. Во-первых, вернулись гонцы из Вера Крус и принесли добрую весть. Город стоит незыблемо. Все запасы пороха, провизии и оружия, что могли собрать по складам и скупить у торговцев, хлынувших на побережье, отправлены обозом и скоро прибудут. Кроме того, к причалам неожиданно пристали несколько судов. Небольшой корабль с Кубы под командой Педро Барбы привез тринадцать солдат, двух лошадей и большое количество писем на имя Нарваэса. Губернатор Кубы Диего Веласкес до сих пор пребывал в твердой уверенности, что Нарваэс арестовал Кортеса и теперь заправляет всей Новой Испанией. В нескольких пространных реляциях он просил прислать капитан-генерала, если он жив, в цепях и под охраной. Еще он просил переправить на Кубу наиболее видных его сподвижников, чтоб он мог их переправить дальше, в Испанию, как то ему предписал дон Хуан Родригес де Фонсека — епископ Бургоса, архиепископ де Росано, президент Королевского совета по делам Индий.

Кортес нехорошо усмехнулся. Веласкесу было б гораздо лучше, если б капитан-генерал никогда не предстал перед Королевским советом.

Когда адмирал Педро Кабальеро, принявший нелегкий пост от безвременно почившего доблестного Хуана де Эскаланте, заметил корабль, он сейчас же сел в шлюпку, якобы приветствовать вновь прибывших, взяв с собой значительное количество хорошо вооруженных людей. На вопрос Педро Барбы о Нарваэсе и Кортесе он ответил: «Сеньор Панфило де Нарваэс здоров и в отличном виде, он богат и всеми почитаем, а вот Кортес с шайкой из двух десятков людей шатается по всей стране». Затем он пригласил Барбу высадиться и поселиться неподалеку в прекрасных условиях. Тот с удовольствием согласился, но как только они пристали, капитан корабля и его сопровождающие были окружены, и Педро Кабальеро объявил: «Сеньор, вы арестованы по повелению капитан-генерала Кортеса!» У прибывших отобрали оружие вплоть до кинжалов, правда, обращались при этом почтительно. С каравеллы сняли паруса, такелаж, руль и компас. Все это тоже было отправлено в Талашкалу. Кортес встретил Педро Барбу, давнишнего своего приятеля, с отменным почетом, назначил его капитаном арбалетчиков и из разговора с ним узнал, что ожидается еще другой снаряженный Диего Веласкесом небольшой корабль с Кубы со съестными припасами.

Флотилия, отправленная с Ямайки Франсиско де Гараем для устройства колонии в районе Пануко, подверглась жестокому нападению индейцев и была почти полностью разгромлена. Выжившие под градом стрел и копий, не успев даже захватить припасов, смогли погрузиться на один корабль и вдоль побережья доплыть до Вера Крус. Многие из шестидесяти спасшихся были больны и направились на попечение лекаря, но двадцать самых крепких мужчин оказались вполне способны держать оружие.

Вскоре прибыл и еще корабль с Ямайки. Его послали на выручку капитану Пинеде, и он дошел до дельты реки Пануко, но, найдя там только остатки сожженных кораблей и следы лагеря, повернул, следуя рассказам индейцев, на юг и тоже бросил якорь в Вера Крус. С ним прибыли пятьдесят человек и семь лошадей. Через несколько дней еще одна каравелла с сорока солдатами, десятью лошадьми, военными припасами и провиантом, не найдя на реке Пануко живых, взяла курс на Вера Крус.

Сеньор Кабальеро, не вдаваясь в подробности, объявил, что испанцам нужна помощь. Упаковал на подводы съестные припасы, оружие, корабельную оснастку, разбил прибывших солдат на батальоны, назначил капитанов и отправил к Кортесу, который сидел в своем логове, как паук, чувствуя вибрации нитей судьбы. Еще немного, и его армия восстановится до тех размеров, что обеспечили ему люди Нарваэса. А это сила!

Получив и сопоставив все данные, капитан-генерал нанес на карту расположение союзных и вражеских отрядов. Охряные стрелки, обозначавшие испанцев, стягивались к столице Талашкалы, образуя вокруг нее мощный кулак. Синие, хоть их было заметно больше, жались к берегам озера. Кортес сгреб со стола клочок пергамента и долго с наслаждением мял.

— Вот вам карта Мешико, — воскликнул он, отшвырнул в угол скомканный листок и, не снимая сапог, завалился спать.

Утром его разбудил посыльный с еще более радостным известием — к городским воротам прибыл караван из более чем восьмидесяти талашкаланцев при восьми раненых и хромых лошадях, навьюченных золотом и серебром из «королевской пятины», которую вручил им Кортес. Как они прорвались сквозь вражеское войско, знал только Господь Бог.