Земля Великого змея

Ромка кивнул. Держа оружие наготове, они снова двинулись вперед, ориентируясь на нависающую над городком срезанную верхушку пирамиды.

С каждым шагом вокруг становилось все мрачнее. Опустевшие хижины и маленькие лачуги смотрелись неприглядно, но не более. Одноэтажные домики без хозяев были мрачны и унылы, а огромные двух- и трехэтажные особняки, из окон которых не долетало ни звука, производили вовсе гнетущее впечатление. Белые хлопчатобумажные занавеси, полоскавшиеся на легком ветерке, заставляли поминутно вздрагивать и оглядываться на движение. К тому же впечатлительному Ромке они неприятно напоминали саваны. Мертвенное спокойствие города нарушали только перепархивающие с ветки на ветку птицы, да бродячие собаки цокали когтями, спеша убраться с дороги незваных гостей. По мере приближения к храму улица становилась шире, заборы росли и отодвигались. Отгораживались от дороги канавами, больше похожими на рвы с накидными мостами. Дома отползали в глубь дворов, так что с улицы оставались видными только террасы и парапеты на плоских крышах.

Мирослав отчаянно крутил головой. Умом он понимал, что в городе никого нет, но привычка не давала оставить без надзора места, откуда твердая рука могла метнуть копье или пустить стрелу. Словно река в озеро, впадала улица в городскую площадь саженей двухсот в поперечнике, в самом дальнем конце которой возвышался си — ступенчатая пирамида из тесаных камней в человеческий рост. Вопреки обыкновению, на срезанной ее верхушке не курился дымок жертвенного костра.

Вот уж совсем дико. Мешикские храмы никогда не пустели совсем. Даже в самый разгар войны, посреди жестоких боев, пока оставался хоть один житель, он поддерживал жертвенный огонь и делал богам хоть какие-то подношения, дабы не забыли, не отвернулись.

Мирослав поднял руку, давая сигнал остановиться, но Ромка и так не собирался приближаться к буро-зеленоватому завалу около входа в храм. Его глаза уже явственно различали, из чего он состоит, но мозг не хотел верить. Все население города было здесь. Мужчины, женщины, дети внавал лежали вокруг храма. Судя по напряженным позам, неестественно вывернутым конечностям и перекошенным, начавшим потихоньку разлагаться лицам, смерть их не была легкой. Над телами роились тучи мух, сытые собаки лениво рылись лапами и мордами, выискивая кусочки повкуснее. Невдалеке прохаживались огромные черно-белые птицы с мощными кривыми клювами и маленькими головами на длинных сине-розовых шеях. Они явно побаивались собак и скромно дожидались очереди принять участие в трапезе.

Судя по скудости одежды — перья, бусы да набедренные повязки, во дворе приняли смерть бедные жители. Богатым выпала сомнительная честь отдать богу душу в храме. Постепенно из общей массы стали вырисовываться детали. Женщина, прижимающая к груди младенца, подросток-водонос, так и не дотащивший лохань с водой до рук страждущих. Мужчина с многочисленными шрамами и широкой костью воина, сжимающий в руке копье, бесполезное против невидимого врага. И на всех телах огромные, с орех величиной, оспины.

— Вот оно, значит, как? — долетел до Ромкиного слуха голос Мирослава. — Мор.

— Чума!!! — выдохнул Ромка и почувствовал, как слабеют его ноги.

— Не чума. Оспа скорее, — проговорил Мирослав, вглядываясь в лица умерших. — Вон, вишь язвы какие на лицах. Давай отойдем, как бы нам не подхватить.

Пред Ромкиным мысленным взором встали страшные картинки из медицинских фолиантов князя Андрея: бредут по пустым улицам мимо горящих костров врачи в костюмах из кожи и масках птичьего вида. В клювах смоляные травы; в руках жезлы с ладаном от нечистой силы. А в отверстиях для глаз поблескивают стеклянные линзы.

— Это кара божья, ее никто не минует, — обреченно вздохнул Ромка.

— С чего ты взял? Болезнь это. Аки горячка али соплетечение.

— Но в книгах пишут, что от миазмов[4] чума бывает. Правда, гнилостью тут не пахнет, — скорее по привычке заспорил Ромка. — А газы сии, как писал ученый муж Ганеман, шибко вонять должны. Но может, тут такие газы?

— Малярию, холеру азиатскую скорее в болотистых местах подцепить можно, где воняет, то верно. А вот чума или оспа и в пустынях свирепствует, где ничего не гниет, а все высыхает. Знал о том твой муж? Половина мракобесами написана, вторая — неумехами глупыми, которые к больному-то на сажень подходить боялись.

— Отчего ж книги пишут? И зачем тогда печатают? — ехидно спросил Ромка, остановился и вырвал ладонь из деревянной руки Мирослава.

— Да за ради славы все. Вот, мол, я какой. Гоголь-птица. Сейчас всех научу, как жить, как думать, как пить, как есть, как умирать. А сам-то отродясь ничего, кроме репы, не жрал, да опаснее похода за ней на рынок не переживал. Запомни, Роман, писатель — это либо человек, который понимает меньше нашего и пытается свои мысли в порядок привести, на бумагу излив. Либо тот, кто приключений хочет, да боится отправиться, вот и сочиняет всякое, вместо того чтоб плащ надеть да за дверь выйти.

— А как нам дальше-то? Миазмы ведь?

— Что б ни было, соваться туда не след. Даже краем… Вот что, сбегай-ка к косогору да притащи песочку поболе. Только не с верху копай, а из глубины, на ладонь или глубже.

Ромка недоуменно почесал в голове, но спорить и перечить не стал. В трудных ситуациях он верил Мирославу больше, чем заступничеству Девы Марии и двенадцати святых апостолов. Со всех молодых ног он кинулся исполнять приказание и уже через десять минут вернулся с полными горстями сырого и тяжелого, как могильная земля, песка.

Мирослав решительным движением оторвал от подола рубахи две полоски ткани. Внимательно осмотрел, даже понюхал зачем-то и накинул молодому человеку на вытянутую руку ту, что почище. Присев, разложил другую на колене. Сгреб с Ромкиной ладони одну горсть песка, высыпал на тряпицу. Разровнял горку и завернул. Закрутил концы тряпки, отстегнул от пояса флягу и щедро полил водой.

Ромка во все глаза пялился на мелькание его рук.

— Чего застыл? — буркнул Мирослав. — Делай как я.

— А зачем это… Эта… Оно?

— От миазмов предохранит, — коротко ответил воин.

Подняв полоску к лицу, он завязал концы на затылке и сделался похож на благородного разбойника из галльских сказаний.

Ромка тоже справился с задачей и подставил получившуюся маску под обильную струю из фляжки Мирослава. Повязал на лицо, поправил, чтоб не мяло нос и не шлепало по губам. Воин проверил, плотно ли сидит на Ромке маска, подергал вверх-вниз и остался доволен.

— Теперь пойдем.

Ромка, стараясь лишний раз не вдохнуть отравленного оспой воздуха, кивнул и побрел вслед за Мирославом. Бочком, не отходя от стены, они прошли четверть окружности и свернули на боковую улицу.

Воин остановился, попятился назад, чуть не отдавив молодому человеку ногу. Посередине мостовой лежали несколько раздутых тел. То ли пытались искать защиты в храме и сил не хватило, то ли, наоборот, пытались уползти от смерти и не смогли. Все трупы были обезображены. У кого-то не хватало руки или ноги. Лица некоторых покрывала ужасающая короста из выболевших язв. Только одно лицо не тронули болезнь и собаки — лицо молодой девушки. Развернутое вверх, оно смотрело в прозрачное голубое небо угольными глазами, в которых читалось: «За что?»

Мирослав остановился:

— Дальше ходу нет, давай назад, по другой улице спробуем.

— Откуда ж напасть такая? — не выдержал молодой человек.

— Из земель, что за сарацинскими лежат. Эфиопии и других, — глухо буркнул из-под маски Мирослав.

— Откуда ты знаешь?

— Да все напасти оттуда. Чуму, от которой в Европе две трети людей вымерли, крестоносцы с собой привезли. Наказал их Бог за то, что Символ веры на дурное использовали. Крест опоганили.

— Да как же на дурное? Гроб Господень от неверных спасти хотели, — вскрикнул Ромка.

— Ежели б хотели, так спасли б. А то поехали, пограбили, порезали, пожгли, и все под знамением креста, да обратно, в родные замки. Вот и случилась напасть, от которой меч не помогает. Да еще и проказа и многие хвори в придачу.

— Но как же всеблагость и всемилостивость Божья?

— А тебе было б приятно, если б прикрываясь именем сеньора Рамона Селестино Батисты да Сильва де Вилья кого-то грабили, убивали и насиловали?

— Нет.

— Вот и Богу неприятно.

— Ну а оспа-то откуда здесь взялась? Эфиопия-то за морем. — Ромка поспешил перевести разговор с неприятной темы.

— Оттуда же. От эфиопов. Сейчас у испанцев да португальцев принято рабов себе из эфиопов да нубийцев набирать — ниггеров по-ихнему. Я у людей Нарваэса в прислуге пару видел. Наверное, кто-то из них болен был. Вдохнул-выдохнул пару раз, и началось.

— А у нас на Руси почему таких бед не случается?

— А что в твоих книгах про то сказано? — ехидно спросил воин.

Казалось, он и сам рад поговорить, чтоб отвлечься от груды тел вокруг пирамиды.

— Ничего не говорят. Кто-то упомянул: мол, славяне к зверям ближе, чем романцы, оттого и человеческими болезнями реже болеют, все больше звериными, неведомыми. Я б тому писателю… — Ромка выразительно взмахнул шпагой.

— Да уж, — протянул Мирослав. — Умники. У нас мор всякий тож бывает, но редко и там, где теплее. А в Московии, Новгородских землях и далее на север зимы холодные. Воздух так промерзает, что миазмам или иным каким пакостям ходу нет. Дохнут на морозце-то русском. А бритты да франки тоже додумались про то и костры на улицах жгли во время чумы, чтоб миазмы те погорели. Да разве весь эфир выжжешь?

За разговорами они обошли половину площади и добрались до другой большой улицы. На ней не было заметно пораженных болезнью тел.

Мирослав остановился. Молодой человек журавлем замер позади него с поднятой для шага ногой. Воин снова двинулся вперед, поводя головой из стороны в сторону. Ромка пошел за ним, отчего-то стараясь ступать след в след. Так они добрались до следующей улицы. От развилки обе дороги круто сбегали вниз с высокого холма, а что делалось у подножия, было не различить за бровкой.

Мирослав поднял руку, приказывая Ромке остановиться и спрятаться, а сам нырнул в тень, отбрасываемую тянущимися из-за заборов ветвями, и исчез, как не было. Молодой человек присел рядом с кустом на развилке, чтоб видеть одновременно обе дороги, подтянул длинные ноги и принялся ждать.

Тут же нестерпимо зазудела немытая несколько дней шея. Заболели ступни, намятые прохудившимися сапогами, заурчало в животе и засвербило в носу. Стараясь поменьше шуметь и не задевать ветви, он принялся одной рукой чесать все доступные места, а другой разминать пальцы ног. Ему очень хотелось снять сапоги и вытряхнуть из них мусор, но это было бы слишком шумно и потому опасно в хоть и мертвом, но, скорее всего, враждебном городе.

Сколько он ни прислушивался, все равно пропустил возвращение воина.

Тот критически оглядел замершего в нелепой позе — одна рука пальцем в носу, другая по запястье в сапоге — молодого человека и опустился рядом. Помолчал.

— Ну что там? — не выдержал Ромка, вытаскивая палец из носа.

— Отряд. Тот, что с развилки.

— Живые? — спросил молодой человек, уловив в голосе воина затаенную горечь.

— Несколько. Отползли и умирают. Остальные все вокруг носилок лежат. Не дышат.

— Каких носилок?

— Самодельных. Касика умершего несли куда-то. Да не донесли. Сами откинулись.

За проведенное вместе время Ромка успел неплохо узнать характер своего попутчика. Смерть в бою Мирослав почитал славной и никогда не грустил по этому поводу. Но вот убийства беззащитных, болезни и казни больно ранили давно, казалось, покрывшуюся непробиваемым панцирем душу. За эти скрытые чувствительность и доброту многие, в том числе и Ромка, прощали Мирославу немало. Хотя и желающих русскому воину самой лютой смерти наверняка было с избытком.

— Что делать будем? Добьем или обойти попробуем? — спросил молодой человек.

— Добить бы хорошо. Мучаются. Да приближаться опасно. Вот самопал бы. Ладно, некогда мечтать, как мыслишь, по боковой улице или дворами?

— Мыслю, по боковой. Во дворах не видно ничего, как знать, на что нарвешься. А тут хоть в две стороны обзор.

— И я так мыслю. Идем.

Солнце взошло в зенит. Потоки света отвесно лились на землю. Ветер гонял меж деревьями облака жара, не принося прохлады медленно варящимся легким. Сердце с трудом гнало по венам тяжелую загустевшую кровь. Переулок постепенно превратился в тропинку, зажатую меж плетней, на кольях которых висели глиняные горшки местного производства. Совсем как в Малороссии. Потом и тропинка покрылась густой, сочной у корней и выгоревшей на кончиках листьев травой, напоминающей болотную осоку.

Воин осмотрелся, подумал и, кинув саблю в ременную петлю, взялся за край одного из плетеных заборов. Хекнув, подбросил тело вверх. Плетень зашатался, осыпался глиняными горшками и стал заваливаться. Кошкой извернувшись в воздухе, Мирослав приземлился с той стороны. Одернул драную рубаху и как ни в чем не бывало зашагал прямо по грядкам, усаженным жирными зелеными стеблями с маленькими бело-желтыми цветками, густо разбросанными по макушке. Ромка осторожно наступил на поваленный забор. Перешагнул и бросился догонять Мирослава, рукой придерживая стукающую по губам маску.

Глава вторая

Измотанный долгим переходом, отряд с трудом пробирался через густой подлесок. Жара душила. Раны кровоточили. Болели натруженные руки, мечами прорубающие путь сквозь паутину лиан. Если молодые солдаты еще как-то держались, то дону Херонимо де Агильяру приходилось совсем плохо. Несколько раз он просил товарищей оставить его, но те, обозленные на весь мир военной неудачей и потерей золота, казалось, находили какое-то изощренное удовольствие в том, чтоб с иезуитской учтивостью гнать вперед старого книжника.

Смеркалось, было самое время устроить привал. По этим джунглям и днем-то ходить трудно, а ночью и вовсе опасно. Молодой дворянин, взявший на себя роль капитана, заметил небольшую опушку и свернул туда. Дойдя почти до противоположного края и подождав, пока выйдут все, взмахнул рукой, подавая долгожданный сигнал.

Измотанные солдаты просто подогнули ноги и попадали, кто где стоял. Дон Херонимо присел у толстого, наполненного дневным теплом ствола и закрыл глаза.

Слава богу, ему хоть в караул не надо, подумал старик, прислушиваясь, как переругиваются испанцы, выясняя, кому заступать. Что-то очень уж они расшумелись, враги кругом, подумал дон Херонимо, приоткрывая глаза.

Кажется, такой будничный повод, как расстановка караула, помноженный на злость и усталость, дал выход какой-то давней вражде, люди разделились на два лагеря. Одни, те, что помоложе, стояли за новоявленного капитана. Другие, постарше, явно не хотели ему подчиняться. Глаза разгорались, острые бородки клинышком зло топорщились, руки тянулись к рукояткам мечей. Только этого еще не хватало, подумал книжник, с трудом разгибая старческие колени. Но встать ему не удалось, на плечо легла чья-то рука. Он посмотрел на плечо и оторопел. Рука была без рукава, темно-бронзовая, с красноватым отливом, в браслете из мелкого речного жемчуга. Мешик?!

Дон Херонимо хотел закричать и не смог. Другая рука накрепко запечатала ему рот, третья потащила за одежду в тень разлапистой пальмы. Ближайший к нему испанец, так же присевший у дерева и не участвующий в ссоре, захрипел, пытаясь оторвать от шеи впившуюся в нее веревку. Другой солдат, на той стороне поляны, без вскрика исчез под грудой барахтающихся тел. Третий, мягко подломившись в коленях, опустился на траву, не донеся рук до разбитой чем-то тяжелым головы. Нескольких невидимые руки уволокли в кусты. И только тогда разгоряченные спорщики заметили, что на поляне есть не только они.

Мгновенно забыв о раздорах, они встали спиной к спине и вытащили из ножен мечи. Заозирались тревожно, поводя из стороны в сторону остриями. У некоторых в руках, будто сами собой, оказались щиты.

Вопреки ожиданиям дона Херонимо, мешики не бросились на врагов, крича и размахивая дубинками, не попытались сломать их строй. Наоборот, похватав за руки и за ноги уже захваченных пленных, они стали оттаскивать их подальше от поляны, видимо решив довольствоваться этой добычей.

Чувствуя, что расстается с соплеменниками навсегда, дон Херонимо снова рванулся — и одна из держащих его рук соскочила. Он оттолкнул другую, вырвался, помчался в лес, не разбирая дороги, прислушиваясь к нарастающему за спиной топоту. Наддал изо всех своих сил, молясь о том, чтоб на лес скорее спустилась непроглядная тьма.

Гладкий, размером с куриное яйцо камень, пущенный из пращи, настиг его. Клюнул в затылок, сбил с ног. Книжник не сразу потерял сознание, он чувствовал, что его тащат сквозь подлесок, не заботясь о хлещущих по лицу листьях, связывают, бросают на кучу тел товарищей, которых от мешиков можно было безошибочно отличить по стойкому солдатскому духу. И тут наконец забытье его настигло.

Утром полторы дюжины пленных связали в колонну, положив на плечи длинные палки и перехватив их веревкой под подбородок и с затылка. Развернули и, покалывая наконечниками копий, погнали в сторону Мешико.

Кутаясь в драный плащ, Кортес смотрел с коня на расстилающуюся перед ним долину Отумбе. Вся она от края до края была заполнена отрядами касика Сиуаки, чью храбрость и свирепость познал не один народ этой многострадальной земли. И не было конца сверкавшим на солнце копьям, развевавшимся знаменам, фантастическим головным уборам и перьевым украшениям вождей, выделявшимся на белоснежном фоне хлопчатобумажных панцирей рядовых воинов.

По замыслу Куаутемока, они должны были остановить в предгорьях остатки испанской армии и истребить, не дав ей добраться до Талашкалы. Место для сражения было выбрано исключительно удачно. Меж горных нависающих над долиной отрогов не то что армия, горстка смельчаков могла сдержать целые полчища не хуже спартанцев царя Леонида. Но…

Армия Сиуаки уже была разбита. Не сталью мечей, не залпами картечи, а неведомыми испарениями, миазмами, поставившими на ней большой христианский крест.

Большинство воинов были еще живы. Некоторые даже пытались удержаться на ногах, но могли только ковылять на четвереньках или ползти, вслепую нашаривая фляги с водой на телах умерших или вырывая их из рук тех, кто больше ослаб.

Кортес оглядел расположившуюся недалеко от входа в долину ставку касика. Сам Сиуака, в не по-военному богато отделанном золотом перьевом одеянии, бессильно поник на носилках, окруженный несколькими дюжинами высоких мускулистых телохранителей. Те тоже могли в лучшем случае сидеть, опираясь на копья. Многочисленная свита лежала вокруг, не в силах пошевелиться. Несколько женщин-рабынь умерли, не донеся до носилок подносы с кушаньями и напитками. Расшитый золотой нитью, увитый розами и лентами штандарт над головой командующего покосился, но все еще реял над «долиной смерти».

Кортес оглянулся и через головы столпившихся за ним капитанов подозвал одного из аркебузиров. Взял у него из рук ружье и тлеющий фитиль. Морщась от боли в раненой руке, приложился к исцарапанному ложу. Прицелился. Вдавил тлеющую паклю в запальное отверстие. Грянул выстрел. Во все стороны брызнули ошметки разорванного маленькими свинцовыми шариками главного штандарта. Древко постояло некоторое время, затем с треском надломилось, и боевое знамя накрыло собой тело испускающего последний вздох касика. Великая победа свершилась.

Мирослав появился, как всегда, бесшумно. В ответ на вопросительно поднятые брови молодого человека лишь покачал головой:

— Впереди деревня. Тоже вымерла. Вся. Собаки тела растащили по округе. Кто знает, как далеко. Надо к востоку забирать. Там река, через нее зараза пройти не должна.

— Вторую неделю бродим тут, — с досадой сплюнул Ромка, — а все никак выбраться не можем. У меня вон из сапог не только пальцы, пятки торчат. И от птиц этих в пузе звуки неприличные.

— Ладно ныть, — цыкнул Мирослав и тут же остыл: — Прости. И сам я извелся, да иного пути нет. Не по чумным же местам идти.

— Погоди, ты говорил, что оспа это.

— Хрен редьки не слаще. Пойдем, авось вывезет кривая.

Сборы были недолгими, и через пять минут путники уже снова брели, раздвигая усталыми ногами густую траву. За дни, проведенные под сенью тропических деревьев в обществе молчаливого воина, молодому человеку начало казаться, что все, происходившее с ним ранее, было в какой-то другой жизни. Заснеженные улицы Москвы, путешествие на корабле через бурный океан, сеча на реке Табаско — первое сражение, где он по-настоящему рубился с супостатом. Штурм Мешико. Горящие покои дворца Аяшокатля, страшный и кровавый исход из мешикской столицы. Все это происходило с кем-то другим. С героем одного из многочисленных рыцарских романов, которыми заставлены были несколько полок в доме Андрея Тушина. А он так и бродит с рождения меж вековых стволов и колючих кустарников, не находя ни смысла, ни приюта. Погруженный в тяжкие мысли, он чуть не налетел на спину замершего с поднятой ногой воина.

— Тихо ты, — прошелестел голос Мирослава.

— Что там? — одними губами спросил Ромка, склоняя голову поближе к его уху.

— Войско вроде. Ступают тяжко, не по-местно-му. И лошади копытами бьют.

— Лошади? Так свои, значит?! — воскликнул Ромка.

— Погоди радоваться, сначала узнать надо. Вдруг мешики полоненных в столицу ведут?

— Так пойдем скорей!

— Пойдем. Только я вперед, а ты тут останешься. А то начудишь чего по горячности.