Есть!

Окраина громадного города, монашки-сореллы, строго глядящие за молодыми девицами в ожидании экзамена на кухарей нижней ступени. Ека была много старше всех, к тому же знала латынь, вот почему сореллы разговаривали с ней доверительно. Приравнивались. Перемигивались – мы-то с вами, с высоты возраста понимаем…

Ека думала лишь про экзамен – и не обижалась. Она всегда была мономанкой – отдаваясь единственной идее, не позволяла себе распыляться на мелочи. Вечером накануне экзамена в общежитии случился потоп – не Великий, конечно, но вполне выдающийся для того, чтобы сореллы пришли в ужас и одновременно с этим, разумеется, в экстаз. В общагу вызвали иудраулико – этим словом в Италии называют сантехнических слесарей.

Наверное, никто в мире так не боялся прихода иудраулико и так не ждал его, как укрытые от мира монашки и девицы со всего света, собравшиеся под одной крышей в ожидании экзамена. Ну он и пришел – в кудрях, с белейшими зубами, в узком комбинезоне. Сореллы мрачно сопровождали его: одна шла спереди, другая – сзади, дабы ничто не угрожало целомудрию самих сестер, а также вверенных им девиц. Только факелов не хватало – впрочем, не хуже факелов сверкали очи монашек.

Ека увидела иудраулико, и чувства ее, запертые в дальнюю комнату, тут же дали протечку. К тому же звали его Лоренцо – как святого покровителя поваров.

– Перевернись, жаркое! – пошутила Ека, когда они остались с  иудралико вдвоем. И передразнивали постные лица несчастных сорелл…

Ека любила вспоминать европейскую учебу, те счастливые дни в лучших городах мира. Она никогда не жалела о том, что выбрала кружной путь к успеху.

Как прекрасно было в Риме – аппетитном Вечном городе, где люди так много думают о еде! Даже старинные римские здания казались Еке съедобными, поджаристыми, словно миндальные печенья. Кладка старых стен напоминала нугу с орехами – в роли орехов выступали более поздние по времени кирпичики.

А Париж? Там даже воздух пропитан масляными бриошами да круассанами! Впрочем, в нашем городе – пусть он не Париж и не Рим – тоже много чего носится в воздухе, и это главное, Ека! Это самое важное и нужное. Париж и Рим никуда не сдвинутся с места, а здесь нынче так горячо, что самое время ковать.

С удовольствием оглядела Ека свою почти пустую комнату. По сравнению с ее квартирой дом П.Н. выглядел дачей, куда свозят ненужные вещи несколько поколений разных семей – например, стол Берты, заваленный бусиками всех цветов и размеров, напоминал лодку индейца, только что выгодно продавшего Манхэттен. Зато кухня у Еки устроена так, что ни один профессиональный повар не найдет к чему придраться – кухню можно запросто снимать в любой из программ канала «Есть!». Лучше всего, разумеется, в «Ека-шоу» – первом авторском проекте Еки Парусинской, самой популярной и рейтинговой ведущей за всю историю канала. Как вы сказали, «Гениальная кухня»? Не припомню такой. И зрители не припоминают!

Тихушница Аллочка, которую Еке не удалось ни очаровать, ни припугнуть, до последнего возражала против скоропалительного (ее словечко!) решения П.Н., но директор проявил наконец характер. И последовательность.

Ека замечательно помнила, как П.Н. впервые пришел к ней «с серьезным разговором» – этот необычнейший из всех директоров никогда не требовал от подчиненных явиться на ковер, но сам всегда врывался в кабинеты и орал с такой силой и душой, что собаки на улицах поджимали хвосты.

За обедом в тот день во весь голос звучала греческая тема. Славочка – малахольный оператор Гималаевой, которого Ека при первой же возможности вышвырнет с канала, после каждого нового блюда утомительно говорил: «Эвхаристо». Подавали: холодный душистый дзадзыки, фаршированные помидоры с особенной приправой, купить которую можно только на Крите, еще были осьминоги гриль.

Доду Колымажскому (второй малахольный) не повезло: ему достался осьминог с глазами, и глаза эти выпали прямо в тарелку. Дежурному повару тоже не повезло – от стыда он чуть не съел свой колпак. В мусаке, на тонкий Екин вкус, было слишком много корицы, зато десерты оказались безупречны – домашнее мороженое с медом и крохотные пирожные «кадаифи» из тестяных ниточек.

П.Н. к обеду опоздал, вырос над сотрудниками как живой укор и защелкал пальцами, вспоминая потерянную мысль. В поисках утраченных мыслей… К счастью, очередное удобство жизни большого начальника состоит в том, что ему нет нужды тратить силы для выражения всем понятных, еще в полете изловленных слов.

– Вы чем-то недовольны, Павел Николаевич? – спросила Ека. Смотрела она при этом в пустую тарелку шефа, поверх которой лежала десертная ложечка. Словно точки над буквой Ё. – Салфет вашей милости, – поклонилась вдруг Ека и протянула директору бело-синюю салфеточку.

– Красота вашей чести! – просиял П.Н. и неожиданно для трудового коллектива принял салфеточку, уселся рядом с Екой и кивком попросил трясущегося от страха дежурного принести ему порцию мусаки.

– Как было во Франции? – продолжала Ека.

– Ах да! – сказал П.Н. – Во Франции все было прекрасно, пока меня не убедили прервать отпуск. Оказывается, у нас тут происходят странные вещи и необъяснимые совпадения. Воровство рецептов, одинаковые меню, заваленные программы…

– Минуточку, Павел Николаевич, – вмешалась Аллочка. – Мне кажется, кое-кто решил сделать из кое-кого козла отпущения.

– Точнее, козу, – уточнил Дод Колымажский.

– Кое-кто, кое-кого, – поморщился П.Н. – Так хочется, дорогие мои, пройтись по вашей речи редакторским карандашиком. Например, считали ли вы, сколько у вас слов-паразитов?

– У меня слово-паразит – «зарплата», – натужно пошутил Колымажский, но никто даже из вежливости не улыбнулся. Запасы вежливости у всех были на исходе. Если не на нуле.

– Насчет козла отпущения могу сообщить следующее. – П.Н. с аппетитом ел мусаку. – Я в свое время приятно удивился, когда узнал, что с этим козлом все обстояло непросто. В иудаизме козлом отпущения называли особое животное, которое по случаю праздника Йом Киппур отпускали в пустыню после символического возложения на него грехов всего народа. Отпускали! А не сжигали, как другого, несчастного козла, на которого пал жребий. Впрочем, козлу отпущения повезло немногим больше: в пустыне его приводили к скале Азазель и все-таки сбрасывали оттуда в пропасть.

– Ну вот видите! – засмеялась Ека.

Аллочка, глаза которой леденели на глазах, как формочки с водой в морозилке, сказала:

– Павел Николаевич, если вас не устраивают эвфемизмы и местоимения, давайте говорить открыто. Я считаю, что на канале сознательно разжигается вражда, мешающая нашему общему успеху. Здесь нет Евгении, я не буду говорить об отсутствующих, но Екатерина могла бы…

– Я уже говорила об этом вчера, Павел Николаевич, – задрожала Ека, – и повторю еще раз, если вам требуется, Алла! Я не воровала рецептов у Гималаевой, мне это без надобности! Я могу придумывать рецепты каждый день, хоть по сто штук. Вот, кстати, приглашаю всех сегодня на презентацию моего нового меню. Придумала в свободную минутку!

– Что за меню? – П.Н. так резко развернулся к Еке, что локон страсти поднялся с его макушки и секунду дрожал на ветру.

– Все очень просто. Карри с курицей, перцем и шампиньонами. Салат с маковым соусом. Пирог с томатами. Новый чаудер с раковыми шейками, крабами и форелью. Польпетте. Кофейные кексы и физалис с жидким зефиром. А насчет того, кто у кого ворует, то… Иран, будет лучше, если ты сама расскажешь…

Прозелитка Иран взмахнула широкими ладонями. Руки этой девушке достались из другого комплекта (небесная шутка): узенькие запястья, крупные кисти и толстые мощные пальцы. Иран долго страдала из-за этих рук, втайне мысленно примеряла чужие, изящные, с тоненькими пальчиками, пока Ека не объяснила: изящных рук в мире пруд пруди, а у Иран ласты изготовлены по специальному проекту. Так и носи их с удовольствием! Ека даже подарила Иран стопку звонких браслетов, чтобы подчеркнуть необычие рук, но Иран носить браслеты пока стеснялась. Может, однажды, она все же осмелится и наденет их – от запястья до локтя будут сиять тоненькие блестящие наручники!

Итак, все смотрели на Иран, пока она, размахивая руками, рассказывала.

За день до первого эфира Еки Геня проникла к Парусинской в кабинет и подошла к ее компьютеру.

– На цыпочках подошла? – спросил Дод Колымажский. – Воровато озираясь? А ты где в это время сидела, Иран? В шкафу?

Аллочка преглупо хихикнула. Иран же, с достоинством обмахиваясь невероятными руками, словно пальмовыми ветвями, продолжала рассказывать, не глядя, впрочем, никому в глаза.

Шкафа в кабинете Парусинской нет, и это обстоятельство отлично известно как Доду, так и всем присутствующим. Шкафа нет, но есть большая тумба с телевизором, и так получилось, что Иран необходимо было поменять в телевизоре кое-какие настройки, и она сидела перед ним на корточках, а сзади кто-то очень промыслительно оставил большое вертящееся кресло. Так что Иран видно не было, а телевизор орал во весь голос, заглушая скрипы и шаги. Геню Иран заметила сразу: вначале она хотела встать и поздороваться, но Геня вела себя очень странно…

– …и ты решила понаблюдать за ней?! – возмутилась Ирак.

– Ну, в общем, это получилось само собой, – сказала Иран. – А ты бы, конечно, закричала во весь голос: «Привет, дорогая, зачем лезешь в чужой компьютер?»

– Кроме того, – деликатно заметила Ека, – она не просто залезла в мой компьютер. Она украла новые рецепты!

– И ушла, воровато озираясь! – Иран победно смотрела на Дода Колымажского.

– Так. – П.Н. отодвинул тарелку с недоеденной мусакой. – Лично мне все ясно. Я сам поговорю с Геней… или нет, Аллочка, ты поговоришь. Скажешь, что ей нужен отпуск. Всем остальным – не лезть сюда, ясно? Ирак, тебя особенно прошу – без мелодрам и откровений!

Ирак обиженно пожала плечами.

– Кстати, я давно просил сделать мне зеленый хоегушт . – П.Н. явно подлизывался к Ирак, и Ека взяла это на заметку. Восточная кухня была у нее не в козырях.

– А лично мне ничего не ясно, – ворчала Аллочка, покидая кухню. Дод и Пушкин послушно, как болваны, кивали. – Зачем Евгении эти рецепты? Она своими отлично обходится!

Ека вежливо улыбнулась Аллочке и хлопнула дверью прямо у нее перед носом.

Презентация меню прошла на ура – даже Ирак впечатлилась, а Юрик в открытую записывал рецепты на салфетке: «Польпетте» – плоские котлетки, на которые выкладываются помидорные дольки, моцарелла и анчоусные крестики».

…Сегодня Ека не собиралась готовить ничего выдающегося. Будет быстрый ужин на двоих. П.Н. заглянет через пару часов и с порога начнет раздувать ноздри. Но даже если он передумает и отменит визит, все равно Ека уже не способна обойтись простенькой закуской даже для себя самой – привыкла готовить и есть так, словно от качества еды зависит жизнь.

– Есть! – сказала Ека, как военный, откликаясь неизвестно на чей приказ, и покрепче завязала тесемки фартука.

Неиссякаемый источник многих познаний, П.Н. однажды поведал ей, что в русский язык слово «есть» в его военной ипостаси прибыло прямиком из английского. Что британское «йес» переродилось в славянском понимании в подходящее по звучанию, родное и съедобное «есть».

«Не помню, откуда я все это помню», – кокетничал П.Н, подбирая корочкой домашнего хлеба ароматнейший соус из томатов с базиликом (у итальянцев это называется, насколько известно Еке, «набивать башмачок»).

Вечер пришел прохладный, поэтому можно сделать сытный фасолевый суп – с красным перцем, сливками, табаско и колбасками пяти сортов. Фасоль, ясное дело, тоже трех сортов – белая и красная, приготовлена заранее, зеленую придется разморозить. Ека хлопнула дверцей гигантского морозильника (в плохих фильмах такие морозильники никогда не используются по прямому назначению). На закуску – холодные «пирожные» из слабосоленой семги, авокадо, очищенных томатов, сверху кокетливо присыпанные розовым перцем. Основное блюдо – камбала, ради которой Ека с утра ездила к секретному поставщику, – будет подано на троне из рукколы, с красной икрой и шалотом. Десерт – открытый песочный торт со сливочным кремом, абрикосами и фисташковой пылью.

Как жаль, что с людьми никогда не получается ладить так же легко и просто, как с продуктами! Например, Аллочка Рыбакова могла бы служить идеальным ингредиентом для кучи блюд – она замечательно сочетается с окружающими, но при этом сохраняет собственный вкус. Ирак, будто пряная приправа, украшает пресное общение, но не рвется солировать в блюде…

Увлекшись размышлениями о людях и продуктах, Ека готовила механически, не вдумываясь и не вглядываясь в то, что получалось. А ведь ее наставник, знаменитый итальянский шеф Эмилио без конца повторял: «Не отвлекайся во время готовки, Катарина! Хороший повар всегда помнит о том, что именно он сейчас делает, и потому отслеживает работу на всех ее этапах!»

Ах, уж эти дорогие коллеги… Прежде чем они стали дорогими коллегами, Ека изучила каждого вдоль и поперек! Она знала их лучше, чем самый близкий друг и самый пристрастный родственник. До появления Еки на телеканале «Есть!» все эти Аллочки, Пушкины, Ираны и Ираки сидели на своих местах крепко и ровно, как листы в новенькой тетрадке. Но вот явилась она и рванула страницы за угол! Так рвут их только ради срочной записки – и некоторые листы отходят ровно, а некоторые сидят так крепко, что отдирать их приходится по живому, оставляя под скобками бумажные ошметки. Пушкин, например, замечательно ненавидит Еку, но, будучи лицом всецело зависимым, исполняет все, что она попросит. Романтическая дура Иран и вовсе не представляет жизни без своей Катрин – все ждет и ждет революции на отдельно взятом телеканале! Вот только Ирак – тяжелый случай патологической верности – никак не желала сдавать позиций. Кроме того, в Екином списке были не определившиеся по сию пору персонажи. Бездарный повар Гришка Малодубов со своей ядовитой женой. Директриса «Сириуса» и вечная любовница Екиного спонсора, старая толстуха Мара. Про Аллочку сказано столько, что Ека даже думать о ней больше не хочет, по крайней мере сегодня. Зато в рукаве лежал козырный туз: вечная любовь Гени Гималаевой – завистливый сочинитель Владимир. Лежит и ждет указаний!

Ека так увлеклась своими мыслями, что чуть не упустила важный момент – когда томаты будут готовы к бланшировке. Неудачные томаты: кожица сходит с трудом, и мякоть слишком жесткая. Семга, которую Ека принялась рубить острым ножичком, слегка припахивала. Авокадо под кожурой оказалось сплошь покрытым мерзкими черными пятнами. Да что такое! Ека выбросила заготовки для «пирожных» в мусорку и постаралась успокоиться. От неудач на кухне у нее резко портилось настроение, а готовить без настроения нельзя. Этому ее тоже научил Эмилио.

Но вот она сняла крышку с суповой кастрюли – сливки свернулись, на поверхности аппетитного варева плавали мерзкие желто-белые сгустки. В духовке вместо обещанного гладкого абрикосового торта бугрился настоящий Забриски Пойнт!

«Будто черти колдуют!» – подумала Ека и кинулась к сковородке с камбалой. Рыбки не подвели: выглядели и пахли именно так, как требовалось, но, когда Ека перекладывала их на трон из рукколы, сковорода дрогнула в ее руках и готовая, нежная и душистая камбала превратилась в летающих рыб. Насколько прекрасно они смотрелись на сковороде, настолько ужасно выглядела на полу скользкая бесформенная масса. Кошка с интересом заглядывала на кухню, пока Ека, рыдая, бессмысленно посыпала массу фисташками.

Она рыдала, но одновременно решала загадку: кто именно приклеил вчера к ее рабочему монитору листочек со словом «втируша»?

Честное слово, это было очень обидное слово.

Как хорошо, что высокопоставленный столовник сегодня не явился на ужин.

Наш город давным-давно спал, когда Ека включила телевизор и поставила запись последнего эфира Гени Гималаевой – на лице ведущей «Гениальной кухни» явственно проступали гиппократовы черты. Чтобы уснуть следом за всем городом, Ека считала и пересчитывала мысленных слонов, но потом слоны ей надоели и она начала считать цыплят. Вначале – желтых, пушистых, беспомощных, потом – лысых, жареных, мертвых.

Глава двадцать седьмая,

в которой многих преследуют неудачи, а кое-кого – несомненный успех

В кулинарных книжках о фиаско на кухне пишут восторженно – из неудач, по мнению авторов, рождаются лишь оригинальные блюда. Две французские сестры по фамилии Татен случайно перевернули кверху дном яблочный пирог – и мир обогатился новым рецептом. Один бедный пастух забыл в пещере сыр – и на свет явился прародитель рокфора и бле д’овернь. Мне, к сожалению, похвастаться нечем – из провалов на моей кухне произрастают только неудачи. Да и что я могла бы сегодня приготовить? Салат из разбитого сердца? Тяжелые мысли под легким соусом?

Было уже поздно, и думать следовало не о том, чтобы «Есть!», а о том, чтобы «Спать…». И все же я включила на кухне свет и засучила рукава.

Что вам сказать, читатель? Большего количество прекрасных продуктов мне не приходилось напрасно тратить никогда. Шарлеманя укоризненно смотрела, как исчезает в помойном ведре одно испорченное блюдо за другим – были здесь и пригоревший грибной пудинг, и осевшее суфле, и жидкая комковатая смесь, предполагавшая стать паннакоттой. Да, я с легкостью могла бы стать звездой кулинарного шоу «Фиаско»!

Единственное, что получилось в этот проклятый вечер, – банальные жареные пирожки с грибами. «Ешь пирожки с грибами, держи язык за зубами», – сказала я Шарлемане, прежде чем уснуть. И через пять минут, как мне показалось, зазвонил телефон.

– «Пора, красавица, проснись!» – пророкотал знакомый голос. Пушкин! До чего же я рада была его слышать – как все герои Толстого, с ними хором кричала: «Я очень, очень рада!»

– Надеялся тебя разбудить, – заявил Аркадий. В трубке слышался привычный городской шум, каким он предстает автомобилисту: гудение сигналов, трамвайный звон, утренние матерки пешеходов. – Я уже, разумеется, еду на работу, как и подобает приличному режиссеру. А ты придешь ли, дева красоты? – строго спросил он. – Тут тебя все страстно ожидают. Некоторые даже ночей не спят – это я не про себя. Отключаюсь! Вижу П.Н. на перекрестке – зовет меня взглядом и криком своим…

Пушкин действительно отключился. Нового дня было не избежать.

Я собиралась на работу как на войну.

Всезнающий П.Н. однажды рассказал мне о трагической судьбе повара по фамилии Баландин – сей неумелый кухарь кормил зэков в Таганской тюрьме и к обязанностям своим относился без огонька. Супчики у Баландина получались жидкими, в котлетах катастрофически не хватало мяса. В общем, зэки однажды восстали против баландинской стряпни и сварили в котле самого повара. П.Н. утверждал, что именно от фамилии несчастного произошло словечко «баланда» – не знаю, правда это или нет, но я себя чувствовала тем утром непутевым Баландиным. Из которого вот-вот сварят суп.

Перед выходом из дома мне пришла в голову светлая, как Венеция, мысль проверить почту – срочно требовалось поднять самооценку! Пусть поклонники захвалят меня, пусть взволнованные моим отсутствием зрители окружат меня любовью и заботой! Увы, миг любви и заботы пришлось отложить – я забыла оплатить услуги компании, пускающей меня в Интернет.

Завтрак на кухне-студии еще не начинался. Дежурные повара торопливо накрывали на стол.

– Испания? – спросила я у незнакомого юноши в белом колпаке, пытаясь угадать тему.

– Португалия, – уточнил он.

На вид все это походило скорее на обед, чем на завтрак: утка, фаршированная сливами, гаспачо из дыни с мятой, тушеный козленок, миндальный пирог. Морковный и каштановый джемы. Сыр «серра» и «тетилья». Сласти из желтков «овуш молес». После такого завтрака можно неделю не есть!

Народ собирался стремительно, как тучи в грозу. Прицокала Аллочка, уселась рядом с хмурым Пушкиным – по телефону он не казался и вполовину таким хмурым. Ирак при виде меня вспыхнула и стала от этого почти хорошенькой, как любая смущенная смуглая девушка. Иран зато была ледяной, как сорбет, – раньше в ней не так звучала эта холодность.

Ждали только П.Н. и Еку, они начальственно задерживались. И еще одна персона отсутствовала – неизменный столовник Юрик. Который, впрочем, теперь не столовник, а полновластный хозяин канала.

Дод Колымажский сел рядом со мной и завел шепотливый рассказ про Шарлеманю, когда двери наконец распахнулись и явилось прекрасное трио. У меня заболел живот от злости, когда я увидела, как они выступали, – ну просто птица-тройка! Посредине тяжело шел П.Н., никого бы уже не сумевший обмануть своим возрастом, – незнакомая мне голубая рубашка и галстук, выбранный при явном женском участии, состарили шефа лет на десять.

– Он дней пять так ходит, – взволнованно прошептал Колымажский. – Все джинсы, говорят, повыбрасывал. А ведь они ему, наверное, пригодятся… в новых экономических условиях.

Я не ответила Доду, буравя глазами Еку, словно нефтеискатель почву в поисках заветного месторождения. Почва молчала и улыбалась загадочно, как Джоконда, Незнакомка и Дама с горностаем вместе взятые. Ека тоже была сегодня в голубом – в платье холодного и тяжелого, как айсберг, цвета.

Наконец – Юрик Карачаев. Или теперь надо говорить «Юрий Евгеньевич»? Юрий Евгеньевич торжествовал, как писатель, получивший главную литературную премию планеты в день собственных именин из рук влюбленной в него мисс мира. Жизнь Юрия Евгеньевича удалась. Телеканал «Есть!» лежал у его ног, и потому он мог позволить себе теплые взгляды и участливые похлопывания по спине, которых удостоились Колымажский, Пушкин и тот самый юноша в колпаке. Его звали Петя Петров, с ударением на первый слог. Простота – не наш стиль, правда, Петя Петров?

П.Н. грузно сел на привычное место, уворачиваясь от моего взгляда, придвинул к себе тарелку. Пироги я даже не стала доставать – они все равно не ложились в тему. Где вы видели грибы в Португалии?

– А где грибы? – спросил вдруг П.Н., не обращаясь ни к кому конкретно, так что глаза у доброй половины сотрудников испуганно забегали. Я наслаждалась, представляя ломаный ход мыслей Еки – о каких грибах идет речь? Кто их готовил? Где они могут быть?

И я промолчала – лично меня никто ни о чем не спрашивал. Наш эксцентричный начальник часто выкидывает коленца, так что странный вопрос его мог, повисев некоторое время в воздухе, растаять сам собой. Но тут мои пирожки с грибами повели себя непредсказуемым образом: они вдруг запахли во весь дух, как будто отозвавшись на вопрос П.Н. Запах был таким одуряюще вкусным, что Юрик (обойдется без отчества) сглотнул слюну, как лягушка муху, Аллочкины тонкие ноздри затрепетали, а П.Н. погрозил мне пальцем, будто нашкодившей соседской девочке, которую очень хочется выпороть. Но нельзя.

Я достала пакет с пирожками и молча протянула его П.Н.

– Вы не возражаете, Павлуша? – спросил Юрик, перехватил пакет и выудил пирожок.

Сотрудники телеканала изучали узоры на скатерти, П.Н. побледнел, и только лицо Еки оставалось таким же выразительным, как пустая тарелка.

– М-м-м… – Юрик откусил половину пирожка и снисходительно кивнул, словно мэтр, принимающий экзамен у юного дарования.

Дод Колымажский вцепился в мою руку, Ирак что-то громко шептала – казалось, она молится. И тут П.Н. вырвал у Юрика пакет с пирожками и перевернул его над своей тарелкой. Пирожки посыпались градом, отскакивая и ударяя по соседям – голубое платье Еки удостоилось сразу двух ударов, оставивших неровные жирные пятна. Ека преспокойно подняла пирожки брезгливыми пальцами и бросила на тарелку, как мертвых мышей.

– Кофе готов, – сияющий Петя П е тров появился на пороге с кофейником.

– Юрик! – взревел П.Н. – Это были мои пирожки! И это была моя телекомпания! И вот это, – он ткнул в меня пальцем, как на фреске Микеланджело Бог Отец в Адама, – это была моя любимая телеведущая. И она сделала замечательные пирожки!

– В которых мало соли, – вмешалась Ека.

– Да ты их не пробовала!

Петя Петров дрожащими руками пытался пристроить на столе кофейник. Уши его под колпаком горели, словно алые маки на тосканских полях.

– Необязательно читать всю книгу, чтобы составить о ней верное представление, – сказала Ека. – Мы с вами, Павел, как филологи отлично это знаем. Достаточно открыть книгу в двух-трех местах, чтобы понять, стоит ли она внимания. И с едой так же: я определяю качество блюда по запаху и внешнему виду.

– Ты определяешь по запаху и внешнему виду количество соли? – расхохоталась Аллочка.

Я ни разу до этого не видела, как она смеется: зрелище оказалось специфическим. Смеющаяся Аллочка – почти «плачущий большевик». П.Н., похоже, тоже впечатлился и развернул к ней стул:

– Аллочка, скажи, что мне делать? Распустить вас всех? Закрыться и проживать сэкономленные на завтраках деньги? В последние годы мы работали в убыток – взлет начался, когда пришла Ека. Да, Геня, нравится тебе это или нет, но Ека порвала все рейтинги. Рекламу дают нынче только под нее, все остальные программы – паразиты или благотворители.

– «Ека-шоу» – успешный проект, – признала Аллочка. – Более чем просто успешный, но почему мы должны расставаться с любимыми программами и… людьми?

– Слушайте, хватит говорить обо мне так, будто меня здесь нет, – вскипела и я. – Кто-нибудь объяснит мне, что такое «Ека-шоу»?

– В лесу его не показывают, – сказал Пушкин. – Ека сделала невозможное. Точнее, она делает невозможное каждый день.

– Кстати, Ека, мы опаздываем. – Иран постучала своими огромными пальцами по пустому запястью: она никогда не носила часов. – Тебе еще нужно переодеться. Эти пятна…

– Приятно было позавтракать с вами вместе, – улыбнулась Ека, отодвигая тарелку с пирожками. – Увидимся!

– Зайди после трех, – буркнул П.Н., глядя мне куда-то в ухо.

– Мне надо увидеть это шоу, – сказала я Пушкину.

Аркадий оживился:

– Да без проблем! Дод хоть сейчас проведет тебя в студию. Но приготовься быть изрядно фраппированной. Знаете, я все же выпью кофе. Вы как?

Аллочка уже разливала горячий душистый напиток по чашкам. Ирак, Колымажский и милый Славочка отважно хрустели пирожками.

Читателю, разумеется, известно, как отбирается публика для ток-шоу. Эта шатия-братия слоняется целыми днями по зданию телецентра или – в нашем случае – заруливает на канал «Есть!» специально. Часто это одни и те же лица, проверенные и узнаваемые, которых наш штатный визажист (рассказывала ли я вам про Эмму Буркину? Напомните, потом расскажу) бегло припудривает перед съемками. Студенты, личные знакомые сотрудников, поклонники, отобранные Колымажским, а также случайно пришедшие к нам в поисках смысла жизни пенсионеры, пионеры и домохозяйки.

Во всяком случае, когда я вела кулинарные ток-шоу и телесостязания поваров, все обстояло именно так.

В студии, которую спешно переоформили под «Ека-шоу» (а может, не спешно? Может, подготовка велась за моей спиной долгие месяцы?), сидело столько народу, что Дод не сразу нашел местечко для нас. Извиняясь, я втиснулась между пышным мужчиной в ромбовидном галстуке и ничем не приметной тетечкой.

– «Приветствую тебя, пустынный уголок», – пробурчал сверху голос Пушкина. Не голос, глас Божий! Впрочем, режиссер в студии так и так чувствует себя Богом.

Дод тем временем сдвинул пышного мужчину в сторону. Пышный, как все люди уходящего поколения, молниеносно уяснил статусную и начальственную информацию и спорить с Колымажским не стал. Скрестил толстые ножки и впился взглядом в подмостки, на которых красовалась самая фантастическая плита, какую только можно представить.

Студия была оформлена в излюбленных Екиных голубых тонах, которые, на мой взгляд, не стимулируют аппетит, а напрочь его отбивают.

Я нервничала – все время казалось, что народ вокруг меня узнает и шушукается, но на самом деле, видимо, пора привыкать к мысли, что узнавать меня больше никто не будет. За исключением родной матери. А ведь никто не предупреждал, что это окажется так больно! Всего пятнадцать минут назад я влезла в Интернет, уверенная в том, что мои верные поклонники не оставили свою Геню, – увы, все они теперь обсуждали великолепную Еку Парусинскую. Мой Живой Журнал превратился в Мертвый – там не было ни одного нового комментария. Я чувствовала себя будто невеста, украденная на свадьбе, – невеста, которую жених так и не стал искать.

Колымажский вздыхал и маялся: ему явно хотелось рассказать мне все, что случилось на телеканале «Есть!» в последний месяц, но каждый раз Дод останавливал себя на полузвуке.

В проходах подскакивали не в меру яростные Екины фанаты – совсем юные девочки и мальчики в голубых фартуках. На их фоне три лысых неподвижных головы, маячивших у нас перед носом, выглядели многозначительно, как заколдованные лесные валуны. Одна из этих голов приклеивала к себе взгляды складкой на загривке – на вид нежном и мягком, будто дорогой диван.

Через проход от нас сидела очень некрасивая толстая девочка в очках, ее держал за руку точно такой же некрасивый толстый папа.

– Работаем! – прокричал сверху режиссер, а моя соседка зааплодировала, высоко подняв руки – словно убивала на лету комара.

Аудитория примолкла, а потом дружно взвыла и тоже захлопала – под развеселую музыку на сцене появилась Ека Парусинская. В голубом фартуке, совершенно не подходящем для повара.

Некрасивая девочка в очках закричала:

– Ека! Ека!

Ека дружелюбно помахала девочке со сцены:

– Мои дорогие зрители, кажется, что мы не виделись целую неделю, а ведь прошел всего один день! Знаете, о чем я думала сегодня утром? Кулинария родилась в тот день, когда кто-то первым заметил, что половинки перцев похожи на лодки, а из бараньих ребрышек очень удобно делать корону. В литературе, если я не ошибаюсь, это называется метафорой.

Соседка моя зааплодировала еще яростнее.

– Но сегодня мы не будем говорить о литературе. – Ека сморщила носик так, словно к нему поднесли грязный носок, вымоченный в нашатыре. – Мы с вами продолжаем наш общий проект под названием «Ека-шоу»! Итак, вы готовы?

– Да! – без всякого понукания надсмотрщиков, которых сегодня было в студии четверо, рявкнули зрители.

Честное слово, на этот вопль явились бы сразу и Дедушка Мороз, и Санта-Клаус, и Человек-Паук – так слаженно и громко они орали. Тетечка слева, та просто тряслась в экстазе, и я инстинктивно придвинулась к Доду.

Идею «Ека-шоу» наш поэтичный режиссер рассказал еще по дороге в студию. За два часа до эфира телезрители отправляют Еке смс-сообщения, в которых содержится всего одно слово – название продукта. Пока ведущая тянет время и заговаривает всем зубы, ее команда (где всем рулит Иран) подсчитывает сообщения и выбирает двадцать самых редких (в смысле реже всего упомянутых) продуктов. Список этих «раритетов дня» торжественно зачитывается Екой, и она обещает публике приготовить из выбранных продуктов никогда ранее не существовавшие блюда. Разумеется, Ека придумывает для каждого блюда необыкновенное название, и фанаты на глазах теряют человеческий облик. Точнее, то, что от него осталось.

Я отчетливо поняла: я ненавижу Еку. Эти волосы цвета пшенной каши. Эти светлые, слишком светлые, недопеченные глаза. Эту всезнающую ухмылку, что появляется у нее на лице так же часто, как тире в нашем тексте. Да, читатель, я теперь могу точно сказать, какова она, ненависть. У нее вкус перепрелой слюны и запах прокисших духов, которыми мощно несет из соседнего кресла.

– Разве можно все это запомнить? – шепнула я на ухо Доду. – Слишком сложная задача для рядового телезрителя.

– Ека не ищет легких путей, – признал Дод.

Соседка бесцеремонно дернула меня за рукав.

– Знаете, – сказала она, счастливо сверкая очками, – я вначале тоже никак не могла разобраться: нужны ей редкие продукты или, наоборот, самые обычные. А потом поняла – Ека может приготовить все что угодно. Смотрите, объявляют список!

На гигантском экране засветились синие буквы. Растительный мир в сегодняшнем шоу представляли репа, инжир, белокочанная капуста, помидоры и базилик. Мясной–рыбный – острые колбаски, крольчатина, отварной язык, куриные сердца и анчоусы. Молочно-яичное – голубой сыр, сливки, перепелиные яйца и творог. Наконец, победители в сладкой номинации – белый шоколад, мед, орехи и чернослив. Муку, соль, сахар, масло, пряности и приправы она может использовать без ограничений.

– Хе! – будто голодный гость корейского ресторана, вскрикнула я. Не заботясь ни о каких приличиях, не опасаясь быть узнанной, вообще ни о чем не переживая. – Из таких продуктов вам любой дурак приготовит!

– Геня, – шептал Дод, – это, правда, случайный выбор! Вчера у нее были морская капуста, редька, свекла – все самое невыразительное, что только можно себе представить!

– И Ека блестяще справилась! Вы что, женщина, сомневаетесь? – Соседка подарила мне гневный взгляд.

Если бы у нас на канале «Есть!» имелся трон, Ека уселась бы на него не раздумывая. И болтала бы ножками.

Сейчас она, впрочем, болтала языком – и это тоже получалось у нее виртуозно. Ека говорила со всеми сразу и с каждым в отдельности, шутила и откровенничала, делилась опытом и развлекала. Она была великолепна. Я ее ненавидела.

– Цените гурманов – они с радостью пробуют незнакомые блюда! – говорила Ека и при этом мыла помидоры так нежно и тщательно, словно это были не помидоры, а пупки грудных младенцев.

– Не бойтесь повторяться, – убеждала Ека, – вспомните, ведь даже Лев Толстой хотел отправить под поезд не только Анну Каренину, но и Катюшу Маслову!

Ека готовила споро и резво – публика записывала рецепты, а дегустационное жюри (одна приглашенная знаменитость и два человека из зала) уже спешило на сцену. Знаменитостью сегодня был депутат Эрик Горликов, которого Ека приветствовала так возбужденно, словно это был ее потерянный и вновь обретенный возлюбленный.

(«Опять я ваш, о юные друзья!» – впоследствии именно так Пушкин прокомментировал явление Горликова, хотя я предпочла бы, чтобы он поглумился над Екой.)

– Мои милые, – сказала Ека, естественным движением снимая голубой фартук, – хорошее меню похоже на роман. Начало – закуска, развитие сюжета – основное блюдо, а эффектный финал станет нашим десертом! И пусть у нас будет много разных героев – или ингредиентов, важно, чтобы они хорошо сочетались друг с другом. Еще раз представляю вам наше сегодняшнее меню – я назвала его «Эмиграция». Салат «Русская Ницца» с картофелем, селедкой, репой и перепелиными яйцами. Салат «Родной язык» из отварного языка с орехами. Суп «Обретенный рай» – из куриных сердечек и острых колбасок с базиликом и сливками. Жаркое из кролика с помидорами «Ностальгия» и легкая версия бигоса с колбасками «Славянская песня». Десерт «Фигушка» – подпеченный инжир с творогом и медом. Домашние конфеты «Родина» из белого шоколада с черносливом и орехами. Наконец, пирог с голубым сыром и анчоусами «Новая страница» для тех, кто не любит заканчивать трапезу сладким.

Ека выдохнула и поклонилась залу в пол, как солистка ансамбля народного танца. Зал гремел аплодисментами и восторгался, жюри не дегустировало, а пожирало плоды Екиного труда, а я с трудом протиснулась между фанатами и, хотя меня не хотели выпускать, покинула студию.

П.Н. сидел в своем кабинете грустный и нахохлившийся, как птенец пингвина. Я видела однажды такого птенца в зоопарке – он меховой и коричневый, словно те детские шубы, которые мы носили в 80-х.

– Ека великолепна, – сказала я П.Н. – Она лучше, чем я. И все же я вызову ее на дуэль.

– Дуэль? – оживился птенец. – На чем будете драться?

– Мы не будем драться. Мы будем готовить!

Глава двадцать восьмая,

в которой происходит тщательно спланированный бунт

Посреди неведомой нам с вами, читатель, комнаты стоит овальный стол, окруженный разномастными стульями. Всего шесть стульев родные – палевые, мягкие, с изящно выгнутыми, как у балерины, ножками.

Прочие места для сидения подтащили будто со всех сторон света: были здесь и потемневшие от времени соломенные стулья, и дешевые пластиковые сидюшки, и толстые пуфики, и раскладные табуреты – в собрание затесались даже кресло на колесиках, барный стульчик и древняя банкетка, которую хочется назвать тетей Дусей.

И публика, собравшаяся в неведомой комнате, была разномастной, под стать сиденьям, и мало нам известной – после долгого мучительного вглядывания на некоторых лицах как будто проявлялись знакомые – на стадии нервного пощелкивания пальцами – черты.

На палевых стульях, к примеру, уютно расположилась спетая компания, не желающая уступать самозванцам нагретые места. Обратите внимание на трех удачно постаревших дам, скромную супружескую пару и пухлую особу с каракулевыми волосами! Это Берта Петровна Дворянцева, Марина Дмитриевна Карачаева и примкнувшая к ним филологическая мама Владимира. Позабыв о всяческих разногласиях, они попивают чай с родителями Гени Гималаевой и юнгианкой Аделаидой Бум. Генин папа смущенно поглаживает бородку, словно сам удивляется ее присутствию на лице, мама вежливо слушает бред Аделаиды Бум, а Берта с Мариной периодически склоняют друг к другу головы и хихикают, как девчонки.

– Семь педалей и сорок семь струн! – выкрикивает порой Берта Петровна, и все понимают, что она сейчас опять будет рассказывать, как сложно научиться играть на арфе.

Рядом с Бертой на деревянной табуреточке разместилась постаревшая узбекская женщина Фарогат – она вспыхивает яркими глазами, будто включает сразу два маяка. Взрослая томноокая Лола сидела бы рядом с матерью, но ей не хватило места, поэтому она стоит за плечом Фарогат и время от времени ласково гладит ее по этому плечу – так умеют делать только взрослые девочки. К Лоле и Фарогат с одобрением приглядывается уборщица Светлана Аркадьевна, которую, в свою очередь, с огромным интересом изучает пышная дама в атласном комбинезоне и очках со стразами – балконша Наталья Горликова. Наталья чувствует, что Светлана Аркадьевна – идеальный кандидат на прискорбно вакантное место уборщицы в ее роскошном доме, но пока не обдумывает, как заманить новую помощницу.

Тем временем мы с вами, читатель, продолжаем путешествие по периметру стола – и утыкаемся взглядом в интеллигентнейший союз! Худенькая учительница русского языка и литературы Аида Исааковна, счастливо поблескивая глазами, делится педагогическими находками с молодой училкой – Светланой Олеговной, Молекулой. Молекула-Светочка, впрочем, изнывает от желания смело перебить постылую Исааковну и рассказать о нынешних школьниках парочку анекдотов, отшлифованных от частого употребления не хуже камня, который треугольник Альбина Длян кладет в качестве пресса поверх ведра соленых грибов. Альбина снисходительно внимает учительским рассказам и переглядывается с Инной Иосифовной Овраговой-Дембицкой. Чудесная Инна Иосифовна чувствует себя в этой разношерстной компании не совсем уверенно, потому благодарно улыбается треугольнику за поддержку, но все равно ерзает на своем сиденье – почти пляжном шезлонге с рисунком в гнусный горошек.

Вот кто чувствует себя уверенно и за себя, и за Инну Иосифовну, и за всех прочих присутствующих в неведомой комнате – так это Эльвина Куксенко! Высветленные до полной смерти волос локоны блестят в электрическом свете, искрятся намазанные пурпурным блеском губы, длинные толстые ноги красиво переплетены под столом – жаль, что их никто не может увидеть! Разве что почувствовать – под столом Эльвина волнующе попинывает ботинок сидящего напротив эффектного мужчины Евгения Блудова. Удивительное дело – он совсем не постарел, думает о Блудове Дирижер Дирижерыч, мучительно стараясь не уснуть до того момента, когда им объяснят, для какой цели устроено это собрание. Не выдержав напряжения, Дирижерыч все-таки засыпает и видит во сне мелкие черные ноты, похожие на потемневшие капельки крови.

А вот первая участница телевизионного «Сириус-шоу» Елена (та самая, что смущалась при слове «окорочка») скорее всего не сможет заснуть сегодня вообще – такой она выглядит нервной. Мама-Мертвецова и папа-Мертвецов изо всех сил пытаются развлечь Елену шуточками, но улыбается этим шуточкам лишь Нателла Малодубова, сразу, впрочем, заявившая, что привыкла к своему псевдониму Наталья Восхитина. Нателла, как все толстые и до состояния «полный бак» заряженные оптимизмом женщины, выглядит значительно моложе, чем утверждает сплетник-паспорт. Косметолог Вовочка, сидящая напротив Нателлы, пристально разглядывает ее свежие щечки. Увы, подурневшая после родов Лерочка не может похвастаться затянувшимся периодом цветения – невестка Мары Михайловны давно плюнула на свои морщины, прыщики и жировые складки, которые, будто сговорившись, пришли к ней все вместе и решили остаться навсегда. Хорошо, что сынок Ромочка пока не понимает маминого уродства и льнет к ней так сладко, что в сердце Лерочки растекаются теплые масляные волны. Ромочка еще и потому так льнет к маме, что справа от него животрепещет совсем не подходящая ребенку компания – его родной дядя Витька, не смущаясь окружающих, разливает в пластиковые стаканчики прозрачную дрянь и, громко крякая, пьет вместе с дедушкой Алешей из Краснокитайска. Стаканчиками оделены и пара бомжистых стариков – у женщины такая темная кожа, что ее можно без грима снимать в индийских фильмах, а мужчину мы от греха подальше даже не станем описывать.

– Мы родители Еки, – гордо повторяет неописуемый мужчина, когда присутствующие один за другим испуганно смотрят на него.

Одесную Екиного папаши восседают сестры Дуровы – обрюзгшая, изверившаяся в человечестве кассирша Танька и милая нервная Юля. У Юли дерзкая стрижка и бирюзовые, красиво выпиленные ногти. Видели бы вы, с каким восторгом разглядывает Юлю Дурову белокурый блондин Абдулкин, давнишний выпускник филфака! Сеня Абдулкин пошел по голубой линии, и потому его отчаянно манят ухоженные девушки, отточившие до полного обострения свой личный стиль. У этих девушек Абдулкин черпает идеи и вдохновляется ими, как работами старых мастеров.

Косметолог Вовочка голубых чует на счет «раз» – они к ней часто захаживают ради особых процедур, описывать которые Вовочка не любит. Вообще настроение у Вовочки сегодня не из лучших, поэтому она старается держаться как можно дальше от соседей по столу – тоненького Сени и вполне увесистого, дурно пахнущего в области рта и ног доктора Василия Святославовича. Запахи Василия Святославовича безнаказанно окутывают его собеседницу – горемычную женщину по имени Валя, которая, кажется, перепутала докторскую специализацию соседа и зачем-то исповедуется ему в грехах своего мужа. Мама Вали – усатая старуха в красной накидке-болеро – иллюстрирует Валину речь и указывает пальцем на импозантного Кирилла, занявшего удобную диспозицию на противоположном конце стола. На самом деле Вале следовало бы смотреть в другую сторону и делиться душевными скорбями с прекрасным доктором Денисом Мертвецовым, который привел на нынешнюю встречу, кажется, всех своих секретарш. Этот девичий цветник отличается от цветника подлинного лишь тем, что цветы Мертвецова не умеют хранить тишину и радоваться пчелам – они щебечут и хохочут, усаживаются друг к другу на коленки и ласково снимают с плеч соседок нитки, пушинки, волоски и прочую постороннюю невесомость.

Доктора Мертвецова почти не видно – он скрылся в море девиц чуть ли не по самую макушку. Ах, как завистливо глядит на него депутат Эрик Горликов – смотрите, он почти насквозь прокусил нижнюю губу, пытаясь привести себя в чувство! Но и у Горликова есть собственный наблюдатель – Игорь, он же Гермес Александрович, отзывающийся на кличку Саныч. Мечта Саныча – протоптать тропку в исполнительную власть, впрочем, он согласен даже на законодательную, лишь бы тропка не обманула и вывела прямиком к заветному креслу. Пока же под спиной и попой Гермеса – всего лишь неудобное и ребристое, как тощая любовница, кресло на колесиках, которые, впрочем, не желают крутиться, а значит, использовать их по назначению невозможно.

Куда удобнее устроились соседи Гермеса по этому уже неприлично растянувшемуся застолью. А ведь эти соседи с трудом размещаются в обычных условиях и форматах – Альфонсо спит на особой, под заказ сделанной кровати, Массимо как можно реже выходит из дома, Марио же и Джанлука, будучи вынуждены путешествовать, заказывают дополнительные кресла в самолете. Сейчас итальянцы из «Ла Белла Венеция» чувствуют себя на самой высокой отметке по шкале комфортности – всем братовьям нашлось место на длинной и высокой скамье, покрытой к тому же мягкими подушечками. Слышите, как благожелательно рокочет Альфонсо, как покряхтывает Массимо, как блаженствуют после бесконечной беготни Джанлука и Марио? Стоп, здесь даже, кажется, присутствует заветная матовая бутыль – Альфонсо приставил ее к скамейкиной ноге как еще одну дополнительную ногу. Или же как костыль для себя лично, если выражаться афористически.

Иностранную компанию дополняют (и в то же время оттеняют) европейцы-антиподы – рафинированные Фридхельм и Анке Вальтер. Соседей своих Вальтеры изучают терпеливо и благожелательно, как учитель каракули первоклассника. А вот родители режиссера Пушкина явно жалеют, что не обучены иностранным языкам, – у мамы на языке скопилось много ядовитых словечек по поводу неудачного соседства, но перевести их на немецкий возможности нет, и Пушкина ерзает на колченогом стуле без всякого шанса выговориться.

Вы, читатель, разумеется, давным-давно поняли, что за компания собралась сегодня за этим странным столом. Поняли, но терпеливо ждете, пока автор выговорится до конца – в отличие от мамы Аркадия Пушкина у него такая возможность имеется. Автор упомянет и щепку-критикессу, воспевающую в собственных сочинениях собственные золотистые волосы, и повара-дисквалификанта Градовского, и Еленочку с Лизой, и всех Екиных студентов, и яркую личность Агнессу, и Димочку с его мамой… Автор не забудет усадить Ирак в строгом географическом соответствии с Иран, познакомит Дода Колымажского с Гениной подругой детства Ленкой, представит, как обещал, стилиста Эмму Буркину и даже, возможно, временно оживит давно почивших героев – ба Ксеню и бабушку Клаву. Автору так хотелось собрать в устроенной для этой цели комнате всех второстепенных героев, что он не пожалел времени – и, может быть, лично стаскивал сюда места для сидения. Автор вспомнил даже про второстепенную кошку Шарлеманю, которая – видите? – подсовывает шерстяную голову под знакомую руку Дода – точь-в-точь так, как машина въезжает под привычный шлагбаум. Устоявшийся равномерный гул, который всегда сопровождает людей, собравшихся в одной точке и ожидающих начала или развязки зрелища, внезапно стих. Величественно покашливая, во главе стола встал во весь рост молодой человек, обладающий настолько располагающей внешностью, что присутствующим немедленно захотелось доверить ему свои жизни, с их тайнами, сложностями и пин-кодами. Дамы хором вздохнули, мужчины уважительно насупились, старушки пустили слезу.

– Кто это? – шепотом спросил у Дода Колымажского пышный мужчина в ромбовидном галстуке.

– Не знаю, наверное, тоже из второстепенных, – предположил Дод. – Но держится будто главный!

– Друзья! – обратился молодой человек к присутствующим, одарив особо зорким взглядом болтливого Дода.

Голос у оратора был также располагающим и, можно даже сказать, манящим. Завораживающий баритон, направленное звучание, верные интонации. Эльвина Куксенко, прищурившись, строила план осады, Щепка строчила в блокноте, одновременно взбивая золотистые волосы свободной рукой. Аделаида Бум слушала молодого человека, прикрыв глаза, – будто она не на конгрессе второстепенных героев, а на абонементном концерте в филармонии.

– Разрешите представиться – вы не обязаны меня знать или даже помнить. Валентин Оврагов из девятнадцатой главы второй части.

– Шпарит как по писаному, – хихикнула Берта Петровна на ухо Марине Карачаевой.

– Собраться здесь, точнее, собрать здесь всех вас – моя идея, – продолжал Валентин. – Я уверен, что каждый из вас, включая совсем проходных персонажей вроде нашего дорогого друга в ромбовидном галстуке или вас, госпожа критикесса, испытывает дискомфорт, если не сказать хуже. Давайте в самом деле скажем хуже – это даже не дискомфорт, а полное морально-нравственное неудовлетворение!

Оврагов посмотрел на аудиторию в поисках одобрения и тут же нашел поддержку со стороны юноши по фамилии П е кин: политиканствующий студент сидел, обняв за древко плакатик, будто это было не древко, а шея любимой девушки. Валентин заметил, что поле плаката пустое – Пекин не определился с новым жанром деятельности. Вот почему он так одобрительно кивал оратору: в сонных глазах его просыпались и жажда жизни, и жажда испортить жизнь ближнему.

Воспрявший Валентин гнул свое:

– У меня накопились колоссальные претензии к автору. Или к так называемым авторам, если их, как нам тут пытаются внушить, несколько.

Второстепенные зашумели – те, кто мог это сделать, скрипели стульями, те, кому досталась беззвучная мебель, выражали эмоции иначе. Вовочка ругалась сквозь зубы, а бодрая толстушка Мара Винтер явно готовилась отобрать у Валентина слово. Но Валентин не сдавался:

– Вам, Мара Михайловна хотя бы дали целую главу! И даже в других нет-нет да упомянут. Как Пушкина, Ирак, Иран, как всю вашу компанию. А меня словно и не было! Валентин-Валентин, потом раз – и выгнали прочь. И ни разу никто не вспомнил.

– Почему же, Валентин? – грудным голосом сказала мама Пушкина. – Я вас, например, очень прекрасно помню.

– О чем вообще речь? – возмутился депутат Эрик Горликов. – Молодой человек, кто вы такой? Здесь даже депутат удостоился лишь крайне непрезентабельного описания и полного забвения спустя пару глав.

Валентин Оврагов надул губы, как часто делают носители французского языка:

– Видите ли, гражданин депутат, у меня в этом романе был блестящий старт! Я должен был взмыть ввысь, как ракета, но меня обошел даже Пушкин!

Аркадий вскочил с места:

– Мне нравится это «даже»! Между прочим, мне тоже могли дать больше места и решить мою проблему с женой.

– А мне, – включилась Юля, – надоели чужие ногти!

– А я не могу найти себе порядочную домработницу!

Внезапно все герои начали выкрикивать с места и перебивать друг друга, как невоспитанные школьники. Вели они себя, скажем честно, совсем не по-геройски. Марина перекрикивала Берту, филологическая мама Владимира и Пушкин устроили агрессивную битву цитат, Аделаида Бум схватила Гениного папу за бороду, а девицы Мертвецова визжали, как стадо молочных поросят.

Даже итальянцы включились в общий гул и крик, хотя мы почти уверены: братья не понимали, что вообще здесь происходит. Им мешал языковой барьер – такой же прочный, как пресловутая скамейка под братскими попами.

– Ке ко́за е? Ко́за че? – басит Марио, тогда как остальные братовья возмещают пробелы в языковом образовании при помощи генетического таланта к жестикуляции.

Анке и Фридхельм Вальтеры тоже не прочь включиться в общий бунт, но сдерживают себя при помощи исторических воспоминаний и уверенности в том, что немецкий язык не предназначен для громких выкриков.

Шоколадная собака Грусть и кошка Шарлеманя лают и мяукают во весь голос, Инна Иосифовна Оврагова-Дембицкая рыдает, Эльвина Куксенко падает в обморок, а точнее сказать, прямо в руки доктору Мертвецову – его девицы разлетаются в стороны, как морские брызги при нырянии кашалота.

Бунт второстепенных подходит к наивысшей точке, но вдруг бледного Валентина, застывшего в позе фанатика, смещает почти никому не знакомый тип с осанкой как у Пизанской башни. Попросту говоря, тип клонится вниз, то ли пытаясь таким образом преуменьшить свою роль в истории, то ли желая вызвать жалость. Черты лица у незнакомца – уточненные , как по ошибке сказал однажды наивный ребенок, имея в виду «утонченность». Хрящеватый нос, тонкие, будто у Моны Лизы, губы и безвольный подбородок – не лицо, мечта физиономиста.

– Послушайте! – взывает уточненный человек к разбушевавшейся банде второстепенных, и банда, что удивительно, внимает призыву. Только итальянцы все еще по инерции продолжают жестикулировать – как морально устаревший магнитофон вхолостую перематывает пустую пленку.

– Вы можете закидать меня стульями, но это я во всем виноват. Это я – автор! Тот самый Человек!

Тот Человек, потянув себя за ворот какой-то совсем первобытной водолазки, дурашливо раскланивается во все стороны. У Екиных родителей валится под стол очередная бутылка. Эльвина Куксенко вновь пытается упасть в обморок, но на нее никто не обращает внимания, а потому обморок временно откладывается.

– Я был автором, – продолжает исповедь Тот Человек, – но неожиданно для себя самого превратился в персонажа. Второстепенного! Я начал эту историю. Я лично знал и Геню Гималаеву, и Еку, но не собирался очутиться внутри этого романа! И на себе испытать, как безжалостно поступают с нами авторы. Да-да, с нами – ведь теперь я такой же бесправный участник событий, как и вы!

Тот Человек расплакался, и девушки Мертвецова следом за ним залились слезами отборной чистоты и прозрачности.

– Ну знаете ли! – возмутилась милейшая Аида Исааковна и поднялась с места, не много, впрочем, от этого выиграв в росте.

У педагога Аиды Исааковны имелась очаровательная привычка покусывать дужку очков, и она всегда к ней прибегала в минуты сильного волнения. Присутствующие были вынуждены обратить внимание на Аиду Исааковну, она же смотрела во все глаза на Того Человека. Глаза у Аиды Исааковны – раз увидишь, не забудешь. Круглые, голубые, с крохотными коричневыми пятнышками – не глаза, а миниатюрные глобусы с плавающими материками.

– Вы, молодой человек, очень напоминаете мне Володю 87-го года выпуска! Тот Володя тоже всегда хотел быть главным, во всем и сразу, – потому ничего толкового из него не получилось!

«Может, я и есть тот самый Володя?» – подумал отчаявшийся Тот Человек, позабывший о многих важных событиях детства и юности. Аиду Исааковну он, во всяком случае, видел явно не впервые.

– Мой дорогой мальчик, – продолжала Аида Исааковна, не обращая внимания на смятенный (и к тому же изрядно помятый) вид бывшего автора, – вы молоды и еще не осознаете, как важны в жизни второстепенные персонажи! Почти так же важны, как в литературе, и еще неизвестно, кем мы больше дорожим! С главными героями нашей жизни всегда куча проблем, а вот второстепенных можно безопасно задвинуть подальше. Сказать небрежно – мол, созвонимся, и позабыть об их существовании на несколько месяцев. Или до финальной главы!

Зато когда они наконец понадобятся – о, эти бесценные второстепенные герои! – как ловко можно свалить на их плечи все то, что главным делать не с руки…

Аида Исааковна раскраснелась, как девочка, и не желала покидать ораторское место: к счастью, у нее была еще одна трогательная привычка – пускать слезу в минуты сильного волнения, и, для того чтобы не зарыдать, испортив впечатление, учительница все же села на стульчик. Ей хлопали.

– Товарищи! – воскликнул депутат Эрик Горликов. – Я не имею права спорить с предыдущим оратором, более того, я с ним почти во всем согласен! Мы, второстепенные, должны объединиться и понять свою роль в истории!

– В  этой истории, – уточнила внимательная к словам депутатская жена Наталья.

Она, кстати сказать, заметно похудела с момента последнего появления в повествовании и, может быть, поэтому с каким-то вызовом глядела теперь на Аллочку, старательно не признававшую бывшую работодательницу.

– Мы с вами, товарищи, – продолжил Горликов, – отлично понимаем, что именно сейчас у них там, – он махнул рукой куда-то вверх, в сторону потолка, – решается судьба главных героев.

– А точнее, героинь, – поправила Наталья.

– Да, я тоже об этом думала, – включилась в разговор яркая женщина Агнесса. – Автор еще и сам не решил, кто получит главный приз – Ека или Геня?

– «Одна из них сейчас сошла с ума, другая же безумна от рождения», – продекламировала филологическая мама Владимира.

– Давайте поможем автору, – крикнул с места Кирилл. – Каждый может сказать свое слово и сделать то, что у него лучше всего получается! Я, например, готов стать спонсором – я им и так все время становлюсь. У меня всегда просят денег, я привык.

– Мы можем проголосовать! – воодушевился бледный вьюнош Пекин.

Второстепенные снова зашумели, Нателла Малодубова и Мара поспешно переводили сказанное на итальянский и немецкий. «Си, черто», – пропыхтели фрателли. «Йа, йа», – кивнули Вальтеры.

По столу откуда ни возьмись начала гулять бумага, в которой каждый ставил подпись – в одной или другой графе. Тот Человек написал свое имя дважды, а потом дважды зачеркнул.

– Пожалуйста, любезные господа, не готовьте из меня ничего! – прокричал он в отчаянии. – Я сам хорошо готовлю, я лучше готовлю, чем готовлюсь, вы понимаете, что я хочу сказать? Я вам сготовлю превосходный завтрак, если вы меня не приготовите на ужин.

Филологическая мама погрозила сыну пальцем, а потом захлопала в ладоши.

– Владимир! Ты думал, мы не узнаем Толкиена?

«Я бы хотел, чтобы меня никто не узнал», – подумал Тот Человек. Он перевернул лист бумаги лицом вниз, и второстепенные герои постепенно начали исчезать.

Некоторые пытались удержаться, кривили лица, как на картине «Крик», но всех в конце концов сорвало с места, а потом они исчезли, как исчезли и разномастные сиденья, и стол, и сама комната.

Глава двадцать девятая,

в которой все отправляются в путь

Мы с вами, дорогой читатель, знакомы долгое время – и можем говорить откровенно. Или почти откровенно: как в личных дневниках, рассчитанных на будущее прочтение. И публикацию. Обо мне, Гене Гималаевой, вы знаете так много всего нужного и ненужного, что я, кажется, имею право спросить кое-что и у вас.

Скажите, читатель, вы когда-нибудь видели женские дуэли? Или, выразимся проще, драки? Женское сумо, дамский бокс, на худой конец взаимные пинки в школьной раздевалке? Мне однажды пришлось забирать из школы чужого третьеклассника, не буду объяснять, кто он и почему мне пришлось этим заниматься, вы просто поверьте на слово: тот эпизод – такая же несомненная реальность, как все описанное в предыдущих главах.

Я не бывала в школах с собственного выпускного вечера и никогда не задумывалась, скучаю ли я по этой – самой уязвимой, за исключением разве что глубокой старости! – части жизни. Главная задача, которая стояла передо мной в первые дни освобождения от школьного рабства, – как можно скорее позабыть все, что со мной здесь происходило. И с задачей этой я справилась блестяще! Тем удивительнее оказалось, что на самом-то деле я отлично помню о том, что такое школа, – с ужасающей четкостью и таким нагромождением подробностей, которое уместно разве что в особо безвкусном архитектурном стиле.

Я помнила и столовский запах кислых тряпок, и куртки, висевшие на вешалках угрюмо, будто скинутые шкуры, – и вот эту властную женщину с волосяной фитюлькой на затылке я тоже отчего-то помнила, хотя не училась именно в этой школе ни единого дня. Женщина наверняка была завучем. Она шла мне навстречу решительно, как лыжник к финишу. Я вжалась в стену – тоже знакомую, крашеную и холодную, как покойник.

Завучиха милостиво кивнула каким-то девочкам (подхалимского вида) и скрылась за поворотом, а я двинулась – мелкими перебежками, как в кино про войну, – в тот класс, где меня должен был ждать пресловутый мальчик.

Это был даже не класс, а просторный закут, откуда вели двери в разные классы начальной школы. Я остановилась у шкафчиков, почитала фамилии с именами. Из шкафчика Васильевой Сони торчали изумительно грязные изначально белые носки. Артем Чугаев запихнул в свое отделение ком куртки, а сверху положил недоеденный и начавший разлагаться банан.

Нужный мне мальчик сидел в углу за шкафчиками и трясся мелкой, как соль, дрожью.

– Как хорошо, что ты пришла! – сказал он. – Я боюсь девчонок, они обещали с нами разобраться .

Мальчик указал пальцем в дальний класс. Оттуда на самом деле доносились ритмичные удары и вскрикивания – при желании их можно было принять за саундтрек к жестокому мультфильму.

Через секунду из класса вылетела девочка – в ярко-красной кофточке с кружевным воротничком, съехавшим набок, она напоминала передового воина инквизиции. Следом неслась самая настоящая кодла девиц разного размера, они пинали портфель – в воздухе мелькали ноги, как спицы гигантского колеса. Портфель был явно мальчиковый, и хозяин его шел за озверевшей шайкой, смирившись со своим горем и пытаясь из последних сил принять утрату с достоинством.

– Пошли скорее, – шептал мой третьеклассник, утягивая меня за руку в сторону раздевалки, но я не могла не вмешаться. Есть у меня такая особенность – не умею спокойно смотреть, как обижают беззащитных.

– Эй! – вежливо обратилась я к атаманше, которая лихо вытерла нос кружевным воротничком. – Чем он так провинился?

– Ничем, – сказала дерзкая девчонка. – Просто это Ляхов. Не понимаете, что ли?

У  просто Ляхова в этот момент закончилось терпение – из глаз мальчишки полились такие огромные слезы, каких не бывает у взрослых людей.

– Вера Петровна идет! – закричала одна из девочек, и все они тут же растворились в пространстве.

В закуте действительно появлялась та самая завучиха из коридора, которая давеча вжала меня в стену, – причем появлялась она по частям, как бес. Вначале мы услышали дробный рокот каблуков. Затем нас накрыл с головой тошнотворно-ванильный дух туалетной воды (я готова была поверить, что это и в самом деле вода из туалета). И наконец мы увидели саму Веру Петровну, надменной валькирией спустившуюся в грешный мир.

– Так-так. – Завуч неодобрительно глянула в мою сторону. – Опять 3-й «В». Бесчинствуем, да, Ляхов?

– Он не… – вякнула было я, но Ляхов поднял на меня темно-синие глаза, и я увидела в них просьбу: «Замолчи». Говорить было бесполезно.

Вера Петровна потребовала дневник, и Ляхов молча достал его из растерзанного портфеля. Я увидела этот дневник – с собачкой на обложке – и мельком яркий пенал, увидела веселые тетрадки, которые придуманы для мифических детей из телерекламы, не имеющих ничего общего с реальным детством. Я представила, как мама Ляхова покупала все эти милые канцелярские вещички для сына, как она складывала их в оскверненный теперь портфель, и мне стало больно, будто это меня пинала в живот злобная стая девчонок.

– Ненавижу девочек, – сказал мне мальчик на выходе из школы. – Они очень больно дерутся.

На выходе из школы компания девиц постарше мутузила одноклассницу, а какие-то парни весело снимали происходящее на телефон. Мутузили девчонку как бы в шутку, но по ходу дела увлеклись.

– Что здесь происходит? – возмутилась какая-то родительница, а я сказала мальчику:

– Пойдем побыстрее к машине. Так хочется вернуться в знакомый комфортный мир взрослых людей.

Может, именно в тот день я впервые подумала, что никогда не буду рожать?

Я и сейчас думаю, что дети – самая уязвимая наша часть, беспощадно отсеченная, отдельная от нас. Наверное, это невыносимо, когда твоему ребенку делают больно, – я вот, например, просто не готова взять на себя такую боль. И все эти умилительные пеналы, купленные мамой, все эти смешные попытки пап разобраться с обидчиками сына – все это кажется мне таким диким и жалким, жалким и диким…

Я не хотела рожать девочку, потому что боялась, что она станет такой же, как я.

И я не хотела рожать мальчика, потому что мне было бы страшно за него: ведь я знала, как больно умеют делать девочки.

Я-то понимаю, как это больно – жить.

Девочки и драки – да, читатель, здесь каждому найдется что вспомнить! Девочки растут, правила меняются, на смену пинкам и обзывалкам приходят самые настоящие дуэли. В основном из-за мальчиков, но порой – во имя принципов и тщеславия ради. Маркиза де Нель дралась на дуэли с графиней де Полиньяк, потому что обе (Неля и Полина) хотели получить одного мужчину – будущего герцога Ришелье.

А две аспирантки, с которыми я случайно попала в компанию, сражались при помощи знаний и талантов. Точнее, сражалась одна – некрасивая брюнетка с кривым ртом и потрясающей выносливостью печени: она могла пить днем вино, вечером водку, а утром как ни в чем не бывало шла на работу, свежая и бодрая, что твой первоклассник.

Соперница брюнетки даже и не подозревала о том, что она – соперница, все мирно сидели за столом, и разговор, я помню, шел про Англию и ее гостиницы.

– Ужасные у них гостиницы! Ужасные! – причитала некая барышня, для пущей убедительности закатывая глаза, что смотрелось почти неприлично. – Мы взяли «четыре звездочки» и сталкивались в номере лбами. И кормили ужасно, ужасно!

– Милая, – остановил барышню ее спутник, державшийся терпеливо и снисходительно, как наставник трудного ребенка, – я уже объяснял тебе – держава завоевала полмира именно потому, что пренебрегала бытом и изнеженностями!

– Пока все прочие сидели в биде, британцы шагали по планете, – хохотнул хозяин дома и процитировал уместный случаю стих.

Криворотая гостья, которая до того времени вполне индифферентно ковырялась в тарелке – словно выискивая сокровища между пирамидками салатов, встрепенулась и даже, мне показалось, приподняла правое ухо:

– Откуда это?

Хозяин и все мы не сразу поняли, к чему вопрос.

– Это? Ах, стихотворение? Сочинение Эммочки.

– Грешила в юные годы, – басом сказала Эммочка, не помню хоть убейте, как она выглядела, но бас слышу отчетливо. – Было дело.

Вдруг над всеми пролилась туча, до отказа набитая Эммочкиными стихами юных лет. Наверное, Эммочка лепила их ловко и быстро, как моя ба Ксеня фрикадельки, и, пусть не было в ее стихах ни глубины, ни высоты, непостижимым образом они оседали в памяти. Присутствующие выкрикивали с мест отдельные строки, Эммочка благодарно краснела.

Только я и криворотая ничего не выкрикивали – я просто не знала прежде Эммочку с ее творчеством, а у брюнетки была совсем другая причина.

– Я на минутку, – бросила она и вышла.

Вышла и вышла – может, в туалет захотелось человеку. Или нервно покурить на балконе – имеет право!

Стихи, как мороз, крепчали. Следом за Эммочкой народ начал читать кто Бодлера, кто Пастернака. Я сразу вспомнила свою знакомую Агнессу – когда она еще позволяла себе спиртной отдых, то всегда предупреждала окружающих:

– Бойтесь меня пьяную! Сигналом станут стихи: когда вы услышите строчки «Ты совсем, ты совсем снеговая, как ты странно и страшно бледна!», мне больше не наливать!

Мне от стихотворного изобилия всегда делается дурно. У меня был в настойчивых приятелях газетный мужчина – а у него, в свою очередь, была привычка мучить всех своими и чужими стихами, так что люди дергались, как под пытками.

И тогда, в гостях, заслышав очередное «Рубенс, море забвенья, бродилище плоти…» (покарай, Господи, разбогатевшую интеллигенцию!), я вышла следом за криворотой брюнеткой в прихожую, где она натягивала сапоги. После чего, загадочно улыбнувшись, закрыла за собой дверь.

Я думала, что брюнетка ушла восвояси, отравившись чужим успехом, но она всего лишь отправилась за дуэльным оружием. Через полчаса у подъезда взвизгнуло, притормозив, такси – дуэлянтка вернулась. Она шла к месту сражения, прижимая к груди толстую пачку стихов.

Она уезжала домой за стихами – собственного приготовления, а теперь готовилась вывалить их на гостей и посрамить Эммочку.

Я не буду подробно рассказывать о стихах дуэлянтки – достаточно упомянуть, что они были такими же кривыми, как ее рот. Эммочкины «фрикадельки» легко жевались и глотались, а брюнеткины вирши застревали в зубах и очень долго не могли перевариться. Но это была дуэль – настоящая женская битва, в которую Эммочка тоже в конце концов была вынуждена вступить, а потом уползала, раненная сразу и в душу, и в сердце, и в область самолюбия.

Вы верно все поняли, читатель, – я прячусь за воспоминаниями, ищу аналогии, размышляю о том, что было, лишь для того, чтобы не думать о том, что ждет меня завтра.

Я сижу в кресле самолета. Кресло вместе с самолетом и мной летит в Венецию. В последний момент П.Н. поддался на уговоры давнего спонсора Мары Михайловны и решил совместить нашу показательную дуэль с важным гастрофестивалем в Виченце. Я почти уверена, что спонсор Кирилл Сергеевич сделал ставку на Еку – очень уж плотоядно поглядывает он на меня из соседнего кресла. Так смотрят на еще не зажаренную, но уже ощипанную, приветливо раскинувшую жирненькие ножки цесарку.

Кирилл Сергеевич недавно похудел, и видно, как он этим отчаянно гордится. Прежде у него были румяные щеки, округлые, как у рубенсовских богинь, бедра и блестящий откормленный загривок. Сейчас – нет. Сейчас – тощие икры в узких джинсах, подростковая мятая рубашечка и лицо в глубоких злых складках. Увы, ошибаются те, кто думает, что худоба – из той же системы понятий, что молодость.

Я откидываю кресло, чтобы не видеть Кирилла Сергеевича, – теперь его заслоняет теплое дружеское плечо Ирак. Плечо укутано в вышитый мягкий палантин. Ирак делает вид, будто спит, но я знаю: она не спит, а в сотый раз прокручивает в голове новую роль секунданта.

Мы с Ирак поехали в Венецию за свой (точнее, за мой) счет – отказались от спонсорских сребреников Кирилла Сергеевича. В конце концов дуэль придумала я, и мне не важно, где будет сделан решающий выстрел. Венеция или, например, Пенчурка – в данном случае значения не имеет.

Ека, Ирак и П.Н. с Аллочкой летят другим рейсом: мы собрались в дорогу так стремительно, что мест в одном самолете обескураженные нашей прытью турагенты сыскать не сумели.

Я смотрю на часы – моя соперница должна приземлиться с минуты на минуту, нам же светит еще три часа в воздухе.

Приносят еду, на редкость приличную для самолета. У меня – на удивление приличный, учитывая мое состояние, аппетит.

– И все-таки я не понимаю, – говорит Ирак, – а как она будет происходить, эта дуэль? До первой крови? А судьи – кто?

Я объясняю – скорее самой себе, чем Ирак, – что назначенная на завтрашнее утро дуэль пройдет в ресторане рядом с церковью Санта-Корона. Этот ресторан – один из лучших в Виченце. Кухня оборудована на высочайшем уровне, и, что самое приятное, хозяин едальни – личный друг П.Н. Как прекрасно иметь столько личных и преданных друзей! Продукты для дуэлянток закажут с вечера. Мы с Екой не имеем права знать об этом наборе – контролировать его будут Аллочка с моей секунданткой Ирак и с Иран-Иудой. П.Н. и Кирилл Сергеевич весело умчатся на гастрономический фестиваль и пробудут там до поздней ночи. Нас же с Екой накануне дуэли предполагается запереть вдвоем в какой-то унылой ресторации в Местре. Я знаю только название – «Ла Белла Венеция».

А вот Ека, я уверена, знает больше – Италия для нее родная земля, она свободно щебечет на языке богов и, как утверждают очевидцы, готовит кассату и панцанеллу не хуже какой-нибудь толстой многодетной маммы .

Добрая Ирак пытается отвлечь меня от грустных мыслей, похоже, она тоже считает, что эта дуэль больше смахивает на самоубийство. Книжка, которую моя помощница взяла с собой в дорогу, делится сведениями о далекой антарктической экспедиции – вот уж не думала, что у Ирак такие разнообразные читательские интересы.

– Участники экспедиции, – говорит Ирак, – закупали продовольствие в лондонском «Хэрродсе»! Смотри, вот полный список: морковь, свекла, спаржа, цветная капуста, корица, имбирь…

Ирак вдохновенно озвучивает список закупок моряков, отплывших на корабле «Морнинг» в 1903 году, а передо мной, как в хороводе, шествуют все эти прекрасные продукты. Сельдерей в собственном соку. Луковая мука. Тапиока. Бекон, индейка, свиные отбивные, бычьи хвосты, бараньи котлетки… Утка с зеленым горошком и черная смородина. Я вижу утку и смородину гораздо лучше и четче, нежели размытую грязно-серую землю за иллюминатором, – вижу и придумываю рецепты, один за другим.

В конце концов я так долго была лучшей в своем деле! Так долго быть главной героиней и не привыкнуть ею быть – кто-нибудь на это способен?

– Поразительно, сколько всего можно было накупить в 1903 году на две тысячи фунтов! – восхищается Ирак. – Знаешь, те, кто покупал всю эту благодать, отправлялись спасать экспедицию Скотта.

– Спасли?

– Нет, – говорит Ирак, а стюардесса, одуревшая, по-моему, от собственной улыбки, резко задергивает шторки – они отделяют наш бизнес-класс от прочих пассажиров.

Кирилл Сергеевич дрожащими пальцами пристегивает ремень безопасности и, кажется, даже проверяет его на прочность.

– Наш самолет приступил к снижению, мы прибываем в аэропорт «Марко Поло», – будто страшную тайну сообщает нам стюардесса. И отбывает в экономический салон инструктировать пассажиров-помощников.

Вот вы, читатель, знаете, кто такие пассажиры-помощники?

…Случайная пухленькая знакомая, с которой мы коротали время в одной из поездок, перелетая, как птицы, из одного порта в другой, искренне пожаловалась мне, что ее всегда сажают в хвост самолета. Когда бы она ни явилась на регистрацию, каким бы ни был рейс и самолет, вердикт всегда один – хвост и только хвост!

– Почему? – недоумевала пухляшка.

Ей даже и в голову не приходило, что, возможно, причина единодушия работников воздушных служб – в лишнем весе пассажирочки. А меня в тех случаях, когда я не лечу бизнес-классом, обязательно усаживают у аварийного выхода – видимо, у меня очень ответственное лицо. Лицо ответственного человека, которого только и можно назначить в пассажиры-помощники: если случится, не дай бог, что – сидящие рядом с аварийным выходом граждане должны будут помочь прочим обитателям салона покинуть самолет. А пока им можно вольготно вытянуть ноги и наслаждаться своей особой ролью…

Самолет мягко, по-кошачьи, приземлился, Кирилл Сергеевич трижды осенил себя крестным знамением и отстегнул ремень безопасности, будто разорвал финишную ленту.

В аэропорту нас ждали две машины – первая забрала Кирилла Сергеевича и Ирак в Виченцу, во вторую сгрузили меня и мой чемоданчик.

– Первый раз в Венеции? – спросил водитель, улыбаясь не хуже профессионального гондольера. Английский у него был корявым, как пень.

– Бывала и раньше, – ответила я.

– И всегда в Местре?

Ха-ха. Буду молчать до самого отеля. А вот и он, наверное? Водитель решительно замигал поворотником, прицелившись к неприметному фасаду с бело-синей вывеской. Отель «Альберта». И рядом – торжественные волны букв «Ла Белла Венеция». Венецией тут разве что пахло – припахивало точнее. Водорослями и чем-то не то сгнившим, не то скисшим.

Водитель-остроумец сдулся на глазах – парковаться было категорически негде. Вход в «Венецию» закрывали тесно составленные машинки – они были словно бусины, нанизанные на нитку, а к отелю на наших глазах дерзко подскочила громадная фура и начала яростно крутить своим длинным телом, как отчаявшаяся заработать стриптизерша.

Водитель хлопнул дверью и выскочил из машины с такой прытью, что я ему даже позавидовала. Мне бы такой запас энергии, я, глядишь, тоже справилась бы со своей жизнью! Таксист подбежал к водителю фуры, наполовину вылезшему из своей громадины, и начал размахивать руками, описывая при помощи жестов всю свою боль. Из отеля тем временем выскочил симпатичный дядька с темными треугольными глазами и близкой улыбкой – он на ходу включился в беседу, тоже скорее при помощи рук, нежели при помощи речевого аппарата. Надо же, а говорят, что северные итальянцы – сдержанные люди!

Я смотрела на них через стекло мигающей машины, будто в экран телевизора. Итальянское кино. Неореализм.

Эти трое до чего-то дожестикулировались, мой водитель вернулся в машину победителем, и теперь мы прицеливались занять место покорно зарычавшей фуры. Отъезжать ей помогала целая команда – дядька с улыбкой, выбежавшая за ним следом растрепанная женщина и два невозможно жирных гиганта, куривших у черного хода в «Ла Белла Венецию». Каждый старался как мог – крутил в воздухе пальцами, изображая колесный ход, подманивал к себе машину звательными движениями и резко выставлял ладонь перед собой с криком: «Баста! Баста!»

Наконец фура вписалась в узенькую улицу, заняв ее целиком, как начинка из шпината с сыром трубочку каннелони. Я с трудом дождалась, пока такси займет ее место, и выскочила из машины. Дядька с треугольными глазами сдул со лба темную прядь и улыбнулся так, словно бы ждал меня целую жизнь.

– Давайте чемодан! – сказал он и тут же забрал его у таксиста.

Еще одна серия прощальных переговоров с частословием и агрессивной жестикуляцией, и мы наконец остались одни. Жирняки вперевалочку вернулись в ресторан, растрепанная женщина заняла место за конторкой – она была портье, а дядька, который нравился мне все больше, – хозяином отеля «Альберта». «Отель», впрочем, громко сказано: в нем было от силы пять комнат. В одной из них царило мировое зло.

– Ваша подруга обедает, – прочитал мои мысли хозяин. – А меня зовут Луиджи, – легкомысленно добавил он. И улыбнулся во все зубы.

Я втащила багаж в комнату, лениво отбиваясь от Луиджи, готового предложить к использованию сразу все: физическую силу, мужской пыл и веницейскую утонченность, которой у него, я из такси заметила, было хоть отбавляй. Редкий случай: Луиджи был именно в моем вкусе – но я, повторюсь, думала об этом лениво, как если бы увидела в витрине идеально подходящие, но в данный момент совсем не нужные мне туфли. Дверь комнаты захлопнулась.

За окном опять курили повара – или кто они? – из «Ла Белла Венеции». Парадный вход в ресторацию был у меня в полном обозрении – мечта снайпера. И эти толстяки тоже – его мечта.

Я не хотела обедать вместе с Екой, но, когда речь идет об итальянских ресторанах, надо помнить, что работают они – как, впрочем, и французские – в строгом соответствии c указанными часами. Через полчаса обеденное время, по мнению толстунов, закончится, ресторан закроют, и все, включая кухню, начнут готовиться к ужину. А я, несмотря на самолетное кормление, все эти пластиковые контейнеры и стаканчики, которые я вернула опустошенными, была нечеловечески голодна.

Луиджи метался из ресторана в отель со скоростью Фигаро, но успевал на ходу подмигнуть мне красивым треугольным глазом. Туфли, вы прекрасны, но у меня нет на вас ни времени, ни денег! И ходить в таких некуда. И вообще у меня завтра – решающий бой.

В ресторане оказалось тепло и накурено, как в районном отделении милиции. Столики все заняты. За самым удобным, разумеется, сидела Ека.

– Геня! – она замахала рукой с таким радостным видом, будто мы с ней не драться приехали, а разделить совместное счастливое будущее.

Что ж, читатель, мы с вами привыкли к удивительным манерам Еки и, даже бровью не поведя, можем занять собственное место под солнцем. То бишь за столиком.

Все же я поозиралась для очистки совести, но не увидела ни одного свободного стула. Заведение считалось самым изысканным рестораном в Местре – сюда приезжали даже из соседних городков, не брезговали им и венецианцы. Ека махала мне с такой яростью, словно всерьез думала, что я ее не вижу – с этими ее белыми червяками волос, в этой красной, как карпаччо, кофточке.

Карпаччо лежало и у Еки в тарелке – сквозь тонкие мясные лоскутки белел тарелочный фарфор. Я посмотрела на толстых братьев с уважением – точнее, на одного, который был сейчас в зале и сидел на возвышении, представлявшем собой нечто среднее между столом для кассы и конторкой.

Ека подцепила вилкой прозрачный лоскут мяса и отправила его в рот. Она жевала с таким наслаждением, что официант, ковыляющий мимо на толстых лапах, притормозил и полюбовался – как на картину, которую видишь каждый день, но иногда останавливаешься и задумываешься о том, насколько она прекрасна.

Раз уж все равно пришлось встать, толстяк подтолкнул меня к Екиному столику, и я, не удержавшись, шлепнулась на стул. Ека засмеялась, а ко мне тем временем летела раскрытая карта меню – более грязной и захватанной я в жизни не видела!

– Здесь все на итальянском, – добросердечно сказала Ека. – Я могу перевести.

– Да уж я как-нибудь сама справлюсь. Я французский знаю.

– Французы! – возмутилась Ека. Белые толстые локоны на ее голове угрожающе зашевелились. – Знаешь, что они сварили короля?

Я пыталась читать меню, но образ вареного короля сбил меня с толку.

– Мерлан, дикая утка с фасолью, ризотто с молодым горошком либо с цикорием, спагетти с чернилами каракатицы, конина, морские улитки, разварная ослятина, тефтельки из бычьих мозгов с сыром, потом – индейка в гранатовом соусе, артишоки с креветками, побеги хмеля с маслом и сырное ассорти. Сыр великолепный: «Азиаго», «Монте Веронезе», пьяный сыр и – меравильозо! – «Морлакко дель Граппа»! Пирожные с доломитовым медом и резентин. Граппа в чашке из-под кофе.

Ека с таким видом читала меню, будто сама его составляла, – с гордостью. Но меню вправду впечатляло. За исключением чернил каракатицы, которые я не воспринимаю ни на вкус, ни на вид, ни на запах.

Я заказала утку. Люблю утку! И ризотто с горошком. Люблю ризотто! И артишоки, и побеги хмеля заказала, разумеется, тоже, только я еще не знала, люблю я их или нет. Был у меня такой пробел в познаниях.

Толстячок, подкатившийся к столу, взял у меня карту меню и вытер ею пот со лба. Многообещающе!

– А что там было с королем? – спросила я.

Не то чтобы мне хотелось разговаривать с Екой и налаживать с ней отношения за счет этого несчастного вареного короля. Нет, все проще – я на самом деле хотела знать, почему французы его сварили.

– Король был правда английским. Генрих Пятый Ланкастер. Красавец мужчина. Отважный воин и видный полководец эпохи Столетней войны. Громил французов, как зайчиков, потом стал наследником их короля и получил руку его дочери Екатерины. Брат Екатерины договора не признал и начал воевать с Генрихом заново – и вот во время этой войны Генрих помер. От дизентерии, в Венсеннском замке. Чтобы довезти тело короля до Англии, пришлось его сварить – в котле дворцовой кухни!

На этом месте толстун принес мне побеги хмеля. Что сказать – оказывается, я их тоже люблю!

– Значит, варили его не французы, – сказала я. – Вполне возможно, сами англичане. Но лучше бы они его засолили – было бы надежнее. И не так шокировало бы мирных жителей. Скажи, а зачем тебе все это знать?

Ека скромно пожала плечиками:

– Я, как наш П.Н., интересуюсь самыми разными вещами. Кстати, тебе не звонили? Про завтра ничего не говорили?

Змея наконец вспомнила о том, что она – змея.

Мне ничего не говорили про завтра – более того, телефоны были выключены у всего десанта. П.Н. предавался счастью жизни на фестивале, это понятно. Но вот почему молчали Ирак? Пушкин? Аллочка?

– Иран недоступна уже больше двух часов! – сказала Ека, когда мы доедали десерт – сыры был восхитительны, как надежда, и нежны, будто воспоми-нания.

– Как думаешь, мы можем съездить в Венецию или будем сидеть на месте, как обещали?

– Конечно, будем сидеть и ждать. Мы ради этого приехали.

Ека вздохнула:

– Тоска! Что ж, пойду к себе в номер, может быть, удастся поспать…

– Тебе вовсе не обязательно рассказывать мне о том, чем ты будешь заниматься. Достаточно просто быть на месте. И все.

– Тогда увидимся здесь вечером. Не затруднит? – Она бросила на стол купюру и поднялась. – Кстати, мы живем на одном этаже.

Она уходила, а толстяки и клиенты смотрели ей вслед. Я почему-то вспомнила о том, что лисы всегда держат себя в форме и никогда не наедаются до отвала, даже если у них есть такая возможность. Вот и сытая Ека двигалась не как набитая до отвала едой тетка, а как полуголодная лисица.

«Странное заведение эта «Белла Венеция» вместе с «Альбертой», – думала я спустя полчаса, возвращаясь к себе в комнату. Если бы не первоклассная кухня толстяков, я первая написала бы письмо в муниципалитет Местре с жалобой на антисанитарию и полное отсутствие этики. Да еще и магнитный ключ никак не срабатывает, дверь не открывается…

Из соседнего со мной номера выскользнула изящная тень, повела по сторонам длинноволосой головой и, наткнувшись на меня взглядом, превратилась в Луиджи. Луиджи был явно смущен нашей встречей и смотрел опасливо, словно олененок, случайно вышедший на поляну к юным натуралистам.

«Расслабься, Луиджи, – подумала я. – Мне нет никакого дела до твоих половых злодеяний, даже если ты вышел из комнаты Еки. А быстро, однако, управились!»

– Позвольте, я помогу вам с ключом, – любезно предложил Луиджи, сверкая треугольными глазами.

Он одним махом открыл дверь, и меня вдруг с головой накрыло духом одиночества.

Как хорошо, что завтра все решится!

Глава тридцатая, и последняя,

в которой будут приготовлены и съедены все блюда

Ресторан держат четыре брата. Толстые, словно баки в советских столовых. У «баков» по чистой случайности выросли ноги, и они производят столько шума, что лично я никогда не решилась бы завтракать, обедать и ужинать в их ресторане, если бы не одно «но». Это «но» звучит так: здесь восхитительная кухня!

Я пытаюсь представить себе женщину, произведшую на свет этих четырех небритых пупсов с явной алкогольной зависимостью. Должно быть, женщина ими очень гордится – а, вот же она! Выглядывает из дверей кухни, руки в боки! Мамма миа! Вот кто на самом деле держит ресторан и всех четырех братьев – в ежовых рукавицах!

Мамма полна до краев силой жизни и собственной правоты. Она в клетчатом фартуке и черной кофте с дерзким декольте. Она поднимает над головой ополовиненную бутыль с вином и кричит:

– Альфонсо!

…Я переношусь на тридцать лет назад и вижу кудрявого карапуза, с виноватой мордочкой застывшего над кастрюлями. В одной кастрюле надо крутить ложкой, чтобы ризотто не пригорело, впитывая бульон. В другой кастрюльке готовится панакотта – карапузу строго наказано ложкой рисовать на дне восьмерки, причем делать это следует медленно, чтобы желатин растворился, а сливки – пер ин номе ди Дио! – не начали вдруг кипеть.

Карапузу плевать и на ризотто, и на панакотту – ему хочется с друзьями попинать мяч у старой церкви, но сегодня мать оставила кухню на сыновей. Она все время говорит, что разрывается на части, что живет на износ, что сил у нее осталось только дойти до могилы, – и делает при этом такой страшный вжик ладонью под горло, что у карапуза Альфонсо холодеет в животе.

Отец умер, когда младшему, Джанлуке, исполнилось три месяца, санта Аннунциата… В одиночку тянуть четырех пацанов и старую тратторию в Местре – мамма миа, вы считаете, что это вам тяжело приходится?

Аннунциата готовит целыми днями, чтобы в траттории был народ, чтобы были деньги, и ей нужны помощники: Альфонсо колдует над ризотто, Марио лепит равиоли, даже маленький Джанлука помогает – таскает тарелки из зала на кухню. Массимо получил длинный фартук официанта, он работает по-настоящему, как взрослый.

Альфонсо мечтает… Кухню заполняет едкий чад сгоревшего риса, а сливки возмущенно кипят…

– Альфонсо! – кричит разгневанная Аннунциата, открывая дверь на кухню. Карапуз поднимает на нее черные, полные горьких слез глаза…

…Синьора Аннунциата сует бутылку под нос взрослому сыну и потом устало лепит ему ладонью по затылку. Что с него взять? Обуза, но любимая. Аннунциата ловит мой любопытный взгляд и тут же отзывается гордой улыбкой. Четверо сыновей – и все такие толстяшки!

– Сколько нам еще здесь сидеть? – некстати спрашивает Геня и рвет в мелкие клочья бумажную салфетку с красно-бело-зеленым триколором.

Геня так долго была телезвездой на канале «Есть!» и главной героиней нашей истории, что совсем не чувствует – насколько не к месту она все делает. Мне так нравилось придумывать детство Альфонсо, а вместо этого надо возвращаться в реальность, увенчанную пыльной муранской люстрой, и думать, куда все пропали и почему так и не состоялась обещанная дуэль.

Мы живем в отеле «Альберта» четыре дня. Мы – это малоизвестная писательница Евгения Ермолаева, некогда светившаяся под инфантильным псевдонимом Геня Гималаева, и я, Ека Парусинская. Нет нужды объяснять, кто такая Ека Парусинская, – меня знают все, у кого есть телевизоры. Правда, телевизоры – те, которые смотрят все, у кого они есть, эти телевизоры вместе с моими бесценными зрителями остались в нашем городе, а я торчу в убогой гостиничке Местре и жду, пока нам объяснят, что происходит.

Телефоны П.Н., Аллочки, Юрика, моей верной дуры Иран и прочих болельщиков состязания (назначенного на позавчера!) по-прежнему находятся вне зоны обслуживания. В Россию мы дозвониться не можем и, что случилось, не понимаем. Разумеется, я объявила Гене временное перемирие, и она не нашла доводов против. В роли белого флага у нас выступила скатерть из ресторана братьев Кальцоне – время раскрыть инкогнито наших любимых толстяков.

Джанлука явно симпатизирует Гене. Что же касается меня, то я, подобно яблоку Эриды, стала причиной раздора Альфонсо и Марио. Кроме того, ко мне по вечерам заглядывает шустрый Луиджи, и я с трудом представляю, как буду разбираться со всем этим малинником, когда придет пора выложить козырную карту.

Собственно говоря, выкладывать эту карту я собиралась в день дуэли, чтобы окончательно вывести из себя Евгению Ермолаеву и убрать ее наконец с дороги, как убирают поваленную сосну. Но поскольку день дуэли все переносится и переносится, то пришлось упрятать моего туза в Венеции – в отельчике близ палаццо Пападополи. Я завидую тузику от всей души: с утра до вечера он бродит по Венеции, пока мы с Геней безвылазно торчим в отеле «Альберта», покидая его только ради трапез в ресторане толстяков. Таков уговор – мы сидим и ждем распоряжений! Однажды нам обязательно позвонят… Я уверена, что через несколько часов раздастся звонок и П.Н. закричит, почему мы до сих пор не в Виченце?!

А может быть, позвонит холодная рыба Аллочка и будет цедить слова одно за другим? С нетерпением я жду звонка от моей верной Иран. Но нам никто не звонит. Совсем.

Родные российские номера телеканала «Есть!» молчат – точнее, в ответ раздаются такие протяжные гудки, будто в трубке воет выдрессированный для этой цели волк.

То, что происходит с нами, все больше напоминает роман, автор которого утратил даже собственный интерес к сочинению и потому не может его закончить. Будто выдохшийся (или – как вариант – особо одаренный) любовник, он снова и снова подводит сюжет к финалу, но всякий раз оставляет заключительную главу неоконченной.

А мне, Еке Парусинской, очень важен финал: я потратила столько сил и слов, чтобы разговаривать с читателем на правах главной героини, – и вдруг у меня отбирают честно заслуженные лавры! Или, того хуже, бросают эти лавры в суп.

Совсем честно, я и сама теперь не верю, что все случившееся с нами происходило на самом деле. А что, если ничего этого не было? Не было долгих лет учебы, рабства на кухнях лучших ресторанов, не было моих прекрасных – практически рейдерских! – подвигов по захвату телеканала «Есть!».

– А вдруг нам только кажется, что все это – правда? – спрашивает Геня. Ей некого больше спрашивать, но и мне нечего ей ответить. – Вдруг мы обе сошли с ума и это не итальянская траттория в Местре, а психиатрическая клиника?

Что, если на самом деле нет и не было нашего великого босса П.Н., который в самолете жаловался мне на свою матушку? Рассказывал, что Берта Петровна впала в детство – и, самое ужасное, вместе с детством в ней пробудилось кокетство. С каким-то стариканом, по ошибке позвонившим ей в квартиру, Берта щебетала напропалую и сказала зачем-то, что ей шестьдесят один! Скинула годы, прямо как женщина бальзаковского возраста.

Вижу перед собой умное лицо П.Н. – но вдруг его никогда не было?

Вдруг все это было придумано, а мы увязли в чужой выдумке?

Откуда-то издалека ко мне прилетела цитата, произнесенная знакомым женским голосом, едким, как аммиак: «Правдиво только то, что все излагаемое мною – вымысел».

И я, Ека Парусинская, приняла решение. Я не буду сидеть и покорно ждать, пока у автора этой истории достанет времени и фантазии дописать ее. Я сама разберусь в том, что происходит с моей жизнью, пусть это и не реальная жизнь. Другой у меня все равно нет!

Сделать это можно единственным способом: пойти на кухню мамы Аннунциаты и предложить помощь. Потому что я теперь сомневалась во всем – даже в том, что на самом деле умею готовить.

– Послушай, – говорит Геня, – а может быть, они попали в какую-нибудь жуткую аварию? Или их всех похитили?

Теперь, читатель, вы понимаете, почему Гене пришлось покинуть место главной героини? Она не способна бороться с трудностями, потому что трудности подминают ее под себя. Таким людям, как Геня Гималаева, всю жизнь необходим костыль. Обходиться собственными силами они не смогут никогда.

Мама Аннунциата бланширует помидоры. В кастрюле варится паста, и мама Аннунциата каждые полминуты зыркает в эту кастрюлю бдительным взглядом. Странно, почему при виде толстой уютной поварихи с черными усиками в уголках все еще румяных губ я вспоминаю грехи телевидения, поминутные рейтинги и заседания продюсерского совета.

– «И ваши творческие думы в душевной зреют глубине», – декламирую я любимую пушкинскую строчку.

Мама Аннунциата поднимает глаза, и усики разъезжаются в стороны, будто ворота. Она давно присматривается ко мне – я стала бы такой славной невесткой!

Пришло время удивить маму Аннунциату и вернуть себе гордость, которая подрастерялась на ежедневной пятиметровой дороге из отеля «Альберта» в ресторан «Ла Белла Венеция». Надеюсь, что Геня стоит в дверях и наблюдает, бедняжка, мой триумф.

Я мою руки и стряхиваю с них воду, не дожидаясь, пока Джанлука прикосолапит ко мне с полотенцем. Аннунциата готовит пиццу с цветками цуккини и кивает в сторону холодильников.

– Аллора, Катарина, приготовь нам что-нибудь русское.

Я вытащила сетку с картофелем и вспомнила о драниках. Не самое утонченное блюдо, зато его все любят. Запеченная рулька с чесноком. На гарнир – вареная кукуруза с маслом – легкий американский акцент в нашем русском языке. На десерт – шаньги с творогом. Толстяки точно уснут после такого ужина!

Странно, что в пальцах нет привычного покалывания – и нет той страсти, которая всегда охватывает меня на кухне. Картофель – это лишь картофель, чистить его – нудная работа, от которой я отвыкла: телевидение не терпит нудных подробностей. Их безжалостно выбрасывают, как бесполезную картофельную кожуру.

Позвать Геню в помощницы? В дверях ее нет, за столиком – тоже. Зато на кухню прибежали все братья, кроме неподъемного Массимо, а с ними шустрый Луиджи. Все цокают языками, восхищаются – картофельная тесьма, слетающая из-под моего ножа, похожа на ожерелье. Ее, честное слово, будет жалко выбрасывать.

Геня выходит из вагона поезда на станции Венеция–Санта-Лючия.

Самый странный город на земле (а точнее, на воде) находился от нее в десяти минутах езды, но она несколько дней послушно сидела в дешевеньком отеле Местре.

В толпе туристов (они тоже цокают языками, восхищаются: лента канала похожа на проспект) Геня переходит по мосту. Дикий детский крик разрезает толпу – в разрезе стоит маленькая девочка и так сокрушительно плачет, что Геня Гималаева наклоняется к ней:

– Что случилось?

Девочка кричит еще сильнее, и тут на мосту появляется мама – рыжая, худая, злая. Она бросила девочку, чтобы проучить за капризы, – нечего цепляться к чужим детям. Мама русская – говорит: «Пойдем, Анжелика!» и уводит рыдающую девочку к другим ангелам Венеции.

«Все же почему у меня нет детей? – думает Геня. – И почему некоторые истории так сложно заканчивать?»

Венеция молчит. Лишь изредка вспоет шальным гондольером. «Санта-Лючия, Санта-Лючия…»

«К середине жизни, – думает Геня, – почти все люди впадают в самодовольство. Как сложно жить – и не хвалить себя! А если ты писатель, если всерьез почитаешь умение складывать слова за талант, – без самохвальства попросту умрешь. Чужие похвалы в хозяйстве тоже пригодятся, но разве можно их сравнить с высоким чувством любви к себе?»

«Между тем, – думает Геня, – иногда на целый роман приходится всего одна хорошая строчка: «Запретный поп сладок». По мне, этого достаточно, чтобы читать книгу, – раскопаешь лишнее, улыбнешься над верным словом и получишь то, что хотел».

В небе веницейском Геня видит инверсионный след самолета – белую лыжню в голубых воздушных снегах. Геня уходит все дальше и дальше от Местре, Еки Парусинской, от кухни и телевидения – это и есть благородное расстояние, соответствующее дуэльным правилам.

Аромат Венеции равен запаху тела престарелой красотки, все еще не изверившейся в своих силах. Лживые комплименты и умелые косметологи держат старушку на поверхности – лишь бы не утонуть в тухлой воде, куда, впрочем, так или иначе ведут все дороги. На дне грязных венецианских каналов горбятся старые кресла, киснут оброненные фотоаппараты и грустят потерянные кольца. Венеция пахнет напомаженной старостью, медлящей пред последней дверью, – но к этому запаху вдруг добавляется новый. Так пахнет чуточку залежавшийся шоколад.

У Гени – лисий нюх. Она чувствует запах за секунду до того, как он должен появиться. Стареющий шоколад, металлический привкус фольги, горькая память о сладком прошлом. Навстречу Гене идет Тот Самый Человек, переодевшийся в итальянца. В глаза бросаются длинный шарф, темные очки и чистые ботинки. А запах – прежний, и Гене он по-прежнему нравится.

Смешно смотреть, как Тот Человек проходит мимо, изображая, что не узнал свою Евгению. Однажды в пляжной библиотеке, куда ссылаются прочитанные тома со всего мира, Геня обнаружила свою собственную книгу с автографом. Похожее чувство! Все чувства в конце концов похожи.

Ека заканчивает готовить триумфальный русский обед – получилось все, кроме драников, в которые по какому-то жуткому недоразумению угодила горькая картошка. На вкус эти драники – как сок из гнилого зуба, к тому же чужого. Ека снова чистит картофель, кожурные тесемки гипнотизируют зрителей. Ека упорна и упряма, как Колумб, и она всегда будет лучшей. Именно Ека, можно сказать, победила в этой дуэли – не важно, состоялся поединок в реальности или все это только приснилось.

Геня Гималаева выходит к небольшой площади. Там – вечнозеленый памятник. Неизбежный мужик на коне, с живой чайкой на шляпе.

«Почему среди гениальных поваров так редко встречаются женщины?» – думает Геня.

Ей нечего делать в Венеции – старой и душной, как посторонняя бабушка.

Все готово. Ека ставит на стол тяжелое блюдо с золотистыми драниками. Соус из копченого угря, хрена и сливок. Слезливая рулька и лоснящаяся жаркая кукуруза. От шанежек идет такой аромат, что посетители начинают брать кухню штурмом. Ека одерживает сокрушительную победу и получает сразу четыре предложения руки и сердца от Марио, Джанлуки, Альфонсо и Луиджи. Массимо не смог вымолвить ни слова, и от его имени высказывается мама Аннунциата. Ека хохочет, но даже сквозь смех и слезы смотрит на часы и проверяет телефон.

Геня Гималаева забирает вещи из номера, оплачивает счет при помощи растрепанной помощницы Луиджи и садится в первый поезд до аэропорта.

Билет в один конец до Москвы – лучше, чем ничего. В Москве можно будет сделать кратковременный привал, сходить в музей или просто покрутиться в метро на кольцевой линии, просыпаясь от громких объявлений и резких торможений вагона.

В самолете Геня будет сидеть напротив воздушного выхода – и думать: «Это выход!» За окном аэропорта остывает приземлившийся самолет, похожий на усталую птицу. Это выход – в очередной раз начать новую жизнь или вернуться к старой. Перечитать такую любимую в детстве книгу.

Через пятнадцать минут начнется посадка в самолет, вылетающий рейсом до Москвы. В художественном фильме сейчас в зал непременно ворвался бы главный герой, чтобы найти потерянное счастье и отправиться вместе с ним к счастливому будущему. Геня жалеет, что она – не в фильме.

Мимо проходит темно-синяя стюардесса, юная со спины, но с безвозвратно погасшим лицом.

Рядом с Геней Гималаевой сидит приятная дама и смотрит на нее немым восхищенным взглядом.

Вообще-то Геня привыкла к таким взглядам – дебют восторга разыгрывается как по нотам у всех телезрителей одинаково (если вы все еще не верите в Бога, стоит задуматься о том, почему все наши эмоции так похожи). Дама, которая восхищается Геней, – шарман, шарман! Будь Геня мужчиной, она закатала бы ее в ковер (удостоверившись, впрочем, для начала, что ковер этот надлежащим образом вычищен и вообще шелковист) и увезла бы в далекую страну, где жители в состоянии оценивать красоту женщин, ковров и необычных поступков.

Но Геня, к счастью, не мужчина, а потому искоса смотрит на восхищенную даму – и сама восхищается ножками в чулках, пухлыми щечками, аккуратно выросшим носиком (а ведь у некоторых девочек вырастают такие шашнявы!) и губами, которые вырезаны как будто фигурными ножницами. Культурный, но злой человек обязательно заметил бы, что в милой внешности дамы есть что-то субреточье, белошвейкино. Даже если здесь не гуляли голубые крови, все равно дама получилась милой и особенной, как девичий портрет на бабушкиной шкатулке (папа, помнится, говорил маленькой Гене, что девочку со шкатулки зовут Верочкой).

– Вера Ивановна, – представляется дамочка, а Гене представляется, что шкатулка внезапно заговорила. У этой Верочки Ивановны завидно белые зубки. – Я хотела спросить, вы извините, что я так на вас таращусь…

– Да ладно, – машет рукой Геня, – я привыкла.

– Конечно, конечно, – Верочка Ивановна вспыхивает и становится похожа на розу. Глупо теперь спрашивать… Конечно же это вы – Евгения Ермолаева?

Геня Гималаева так редко слышит свое настоящее имя, что вначале хмурится, а потом изумляется. Оказывается, Верочка Ивановна не из компании телевизионных поклонниц, она по другому ведомству.

Словно для того чтобы подтвердить Генины мысли, Дама со шкатулки открывает стеганую (прелестную! прелестную!) сумочку и достает из нее вусмерть зачитанный роман «Больное». С задней странице обложки на Геню с вызовом смотрит фотография девушки, почти не умевшей готовить.

Верочка Ивановна с благоговением сличает портрет с оригиналом.

– Да, это вы! Это вы! Боже, как я счастлива!

Она смеется неожиданно гулким, не по формату, смехом и сует книжку Гене в руки:

– Пожалуйста, подпишите! Знаете, мне ваша книга жизнь спасла!

– Не вижу следа от пули, – обескураженно шутит Геня. И получает новый заряд гулкого смеха.

– Я ее наизусть знаю, – говорит Верочка Ивановна и начинает громко цитировать давным-давно написанные и забытые Геней строки.

Но еще громче звучит глас невидимой итальянской женщины, приглашающей пассажиров, вылетающих в Москву, пройти на посадку.

– Я живу в Москве, – щебечет Верочка Ивановна, поднимаясь с места и оказываясь значительно меньше ростом, чем предполагалось. – Я хочу спросить, почему вы больше не пишете? Где новые книги?

Верочка Ивановна смотрит на Геню Гималаеву с упреком, как будто это она прокатила ее со свиданием, обманула с жизненным счастьем и ограбила майской ночью в пустынном переулке. Верочка Ивановна смотрит на Геню так, что у Гени начинают подергиваться губы и вместо посадочного талона она вручает стюардессам свой так и не очнувшийся мобильный телефон.

К счастью, место Верочки Ивановны оказывается в хвосте самолета, а Геня сидит, как всегда, ближе к крылу. Она пристегивает ремень, выслушивает лекцию про кислородные маски и аварийно-спасательные выходы и откидывается в кресле, забыв о том, что нужно привести его спинку в вертикальное положение.

И когда самолет готов к взлету и ждет своей очереди на полосе, из сумки Гени Гималаевой доносится громкий и страшный вопль телефона. В сумке закрыт маленький Остап Бендер, он и поет оттуда свою вечную песню.

– Все электронные устройства должны быть выключены! – шипит Генина соседка по креслу, огненноволосая синеглазая женщина.

Геня не успевает подумать, на кого она так сильно похожа, она не успевает ответить на призыв Остапа, зато успевает отключить телефон и достать из сумки ветхий блокнот.

Она пишет красивым почерком отличницы первую строчку:

«Ресторан держат четыре брата».

Она пишет. Рыжая соседка мелко крестится – словно вышивает крестиком по лицу. Самолет летит в облаках.

Эпилог

Павел Николаевич Дворянцев сидел за столиком итальянского ресторана «Ла Белла Венеция» и осмыслял поданное ему блюдо. Это было очень простое блюдо – дорада с картофельным пюре. Блюдо было настолько простым, что над ним хотелось основательно подумать. Дорада была подана на стол без единой косточки – будто такой она и родилась, и плавала, и угодила на кухонный стол к поварам.