Дилетант галактических войн

Михаил Михеев

ДИЛЕТАНТ ГАЛАКТИЧЕСКИХ ВОЙН

Пролог

От героев былых времён Не осталось порой имён… Из х/ф «Офицеры»

Великая империя, как это часто и бывает, рухнула в одночасье. Государственный переворот — обычное дело для страны, которая слишком долго жила тихо и мирно и в которой бюрократия и коррупция превзошли все мыслимые и немыслимые пределы. Особенно когда к власти приходит тот, кто пытается навести порядок, не устраивающий сидящих на тёплых местах чинуш. Просто на этот раз мятежники не имели достаточно сил, чтобы, взяв штурмом дворец и убив императора и его семью, удержать власть — слишком непопулярны были их вожди в армии. Генералы и адмиралы, разбросанные по разным планетам и базам, дружно рванули одеяло на себя, и оно не выдержало, расползлось на лоскутки. Государство, ещё недавно включавшее в себя больше полутысячи миров, раскололось на несколько сотен объединений размерами от одной планеты до пяти-семи звёздных систем. В одних правили избранные народом президенты и губернаторы, в других — самопровозглашённые короли. Какие-то миры, в основном аграрные, жили мирно, на других, чаще всего индустриальных, кипели гражданские войны. Ничего удивительного в этом не было, крестьяне — народ степенный и, как правило, неприхотливый: если нет проблем с едой, если ему обеспечен минимальный комфорт, а власть более-менее заботится о порядке, крестьянин без особой нужды воевать не пойдёт. Индустриальные же миры часто элементарно оказывались на грани (а иногда и за гранью) голода. А тут ещё некоторые генералы-адмиралы, а иной раз и полковники (был даже один шустрый лейтенант, которого, кстати, так и не прибили — сам помер, своей смертью, если можно так назвать экзотическую болячку, подхваченную в молодости и толком не залеченную) не мудрствуя лукаво объявляли себя императорами. В этом тоже не было ничего не обычного — предок последнего императора сам когда-то начинал удачливым адмиралом, оказавшимся в нужное время в нужном месте. Вспыхивали войны, создавались и распадались коалиции, галактика кипела, как котёл.

Как всегда, нашлись желающие погреть руки у чужого огня, даже если это не мирный костёр или уютная домашняя печь, а всепожирающее пламя лесного пожара, готовое поглотить всё вокруг. Извне, из-за границ империи, хлынули толпы любителей лёгкой наживы — чужаки, не имеющие с людьми ничего общего, пираты, на которых вдруг прекратилась охота, солдаты Забытых миров, заселённых во время Великой экспансии и отколовшихся или потерянных во время краха Первой империи. Эти не без основания считавшие себя брошенными когда-то на произвол судьбы и гордые тем, что сумели выжить в одиночестве, были особенно беспощадны — они мстили имперцам за своё унижение, за долгие столетия лишений, которые миновали жители больших планет. Если чужаки, как правило, грабили и убивали, в основном тех, кто подвернулся под руку, а пираты грабили, насиловали, но убивали, как правило, опять же тех, кто оказывал сопротивление, то высаживающиеся со своих допотопных звездолётов варвары Забытых миров убивали с удовольствием и неприкрытым садизмом, оставляя за собой мёртвые, выжженные планеты. Причём страдали как раз не жители центральных планет, неплохо защищённых и имеющих приличные флоты и большие гарнизоны, а окраинные сельские миры, заселённые недавно и сами еле сводящие концы с концами. Пытаясь защититься, их жители сами брались за оружие и пытались оказывать сопротивление, порой небезуспешно, во всяком случае, кое-кто из пиратов и варваров украсил собой ветки деревьев, причём отнюдь не в качестве элементов икебаны, да и чужаков мирные фермеры резали почём зря. В результате одиночные пиратские корабли теперь редко рисковали совершать налёты, чаще объединялись в целые флоты, да и Забытые миры всё чаще начали сбиваться в кучу… Словом, бардак начался нешуточный.

Однако оставались и те, кто был верен присяге. Их было немного, у них не было единого лидера, часто они даже не знали друг о друге, но они были. Зачастую они имели под своим началом небольшие армии и флоты, хотя чаще — полузаброшенные базы на богом забытых планетах и форпостах. Они честно пытались выполнить свой долг, удерживая границы и первыми принимая на себя удары врагов, и их силы таяли, как лёд под жарким солнцем. Последние солдаты некогда великой империи…

Эскадру контр-адмирала Гасса известие о перевороте застало в глубоком космосе, в стороне от звёздных путей. Эскадра выполняла плановые манёвры, обкатывая новый линкор. В принципе те же учения, совмещённые с ходовыми испытаниями корабля новой серии, совершенно обычное явление. Имперский флот мог позволить себе не экономить на вооружении, и новые модели кораблей появлялись достаточно часто, хотя порой это приводило к проблемам: новый корабль — это новые серии механизмов, часто новые системы вооружения, и ремонтировать неисправность иной раз бывало достаточно сложно. Именно отсутствие единой стандартизации механизмов частенько оказывалось раньше ахиллесовой пятой флота, поэтому новые корабли всегда тщательно обкатывали, стремясь сделать их системы максимально надёжными. Этим и занимался сейчас Гасс, проводя последние испытания корабля перед запуском его в серию. Остальные корабли эскадры в принципе охраняли грозный прототип, хотя, конечно, учения для экипажей тоже штука нужная.

В тот момент, когда пришло сообщение, совет командиров, собранный Гассом, решал очень важный вопрос: что делать с третьим механиком крейсера «Ураган», который из подручных материалов собрал самогонный аппарат и гнал самогон в огромных количествах. Ничего удивительного в этом в общем-то не было — на любом корабле можно найти пару таких агрегатов, а на громадных линкорах и авианосцах их, бывали случаи, работало по дюжине и больше. Каждый опытный командир смотрит на это сквозь пальцы: в походе по уставу — сухой закон, а матросам необходима разрядка. Ничего страшного, если какой-нибудь старшина пропустит после вахты стаканчик-другой. Главное — неофициально и тихо, чтобы никто не видел. Матрос доволен — и выпил, и нервы себе пощекотал самим фактом того, что храбро занимался тем, за что положен трибунал. Во всяком случае, теоретически за последние полста лет прецедентов не отмечено. Командир тоже не в обиде — матросы не кучкуются по углам и не шепчутся на темы вроде «и зачем нам эта война (поход, учения, погрузка… — нужное подчеркнуть, недостающее вписать), мужики?». Вдобавок с ними всегда можно сыграть в доброго отца-командира, вызвав к себе кого-нибудь помоложе, сунув под нос написанный кем-нибудь из офицеров рапорт, грозно выругать, вскипеть от гнева и, когда парень уже готов будет от страха перед неминуемым наказанием потерять сознание или хотя бы наложить в штаны (опять же теоретически можно и в штрафную роту угодить), выдать что-нибудь вроде «ладно, парень, я своих не выдаю и попробую замять дело, это, конечно, тяжело, но ты хороший матрос, и смотри у меня»… Это тоже позволяет малость поднять авторитет командира в глазах молодёжи — просто, надёжно, все так делают. Со старослужащими этот номер, конечно, не пройдёт, но таковы уж негласные правила игры, все их понимают и принимают.

Сейчас делу дали ход лишь потому, что механик запил сам, перепутал «плюс и минус», и в результате взорвался блок охлаждения синхронизатора. Дело было в общем-то плёвое, никто не пострадал, нагрузку приняли на себя дублирующие системы, а сам блок заменили часа за полтора, однако виновного всё равно надо было найти и прилюдно высечь.

Можно сказать, механику повезло — крах империи был несколько важнее самогонного аппарата. Пока механик тихо-тихо, бочком смывался из кают-компании, совет командиров уже решал, как жить дальше, хотя решать-то, в общем, и нечего было. Фокус был в том, что Гасс никогда не был предан империи, но он всегда был предан императору. Старая история, достойная сентиментальных романов для подростков, — много лет назад его, ещё пацана, оставшегося без родителей, погибших в очередной войне, кредиторы отца выбросили на улицу подыхать. Выжить в современном городе иной раз сложнее, чем в джунглях, особенно если ты слаб и не имеешь опыта. Скорее всего, мальчишка погиб бы, но вмешался случай. На планету прибыл сам император — знаменитые местные курорты он ценил ничуть не меньше простых смертных. А сын его, парнишка чуть старше Гасса, отправился самостоятельно искать приключений, ловко обманув охрану. Он-то и притащил на собственном горбу в летнюю императорскую резиденцию пацана со сломанной ногой и начавшейся гангреной. Приволок и сказал: «Он останется здесь», и никто не посмел ему возразить.

Смешно, но мальчишка поступил, как потом выяснилось, и умно, и дальновидно. Конечно, на первых порах от Гасса особого толку не было, да и что с него было взять в таком возрасте? Однако со временем спутник принца по всевозможным сомнительным похождениям, превратившийся из уличного оборванца в лицо, приближённое к трону, и никогда не забывающий, кому он обязан жизнью, вырос и стал доверенным человеком принца, а позже, когда тот взошёл на престол, и императора. Он получил отличное образование с военным уклоном и превратился в этакую смесь офицера для особых поручений и личного телохранителя императора. Именно он сорвал первую попытку покушения на императорскую семью, в одиночку прикрывая отход своего сюзерена и задержав в узком коридоре два десятка заговорщиков до тех пор, пока не подоспела помощь.

После госпиталя, когда новые ноги Гасса начали ходить, его ждало новое назначение. Император, решив, что понастоящему преданных людей найти крайне сложно, предпочёл такими ценными кадрами не разбрасываться, а продвигать Гасса в высшее руководство империи. Увы, даже императоры, особенно в то время, всесильными уже не были, их власть постепенно слабела, слишком много сановников на всех уровнях могли тем или иным способом мешать исполнению его решений. Да и потом, без специфических знаний и опыта, приобретаемых только и исключительно через собственноручно набитые шишки, Гасс был бы пока в лучшем случае бесполезен. Поэтому император, всерьёз решивший пропихнуть доверенного человека или в кресло канцлера, или в военные министры, поступил весьма просто. Гасс, в виде награды за особые заслуги (все, естественно, понимали за какие — попытка покушения вылезла на всеобщее обозрение), получил, кроме ордена, командирский чин и крейсер под командование. А дальше, сделав головокружительную карьеру меньше чем за год, он стал контр-адмиралом и отправился к базе-доку «Океан-17» принимать под командование эскадру, которой, по задумке, светила судьба стать основой его личной гвардии. Дальше, по плану, несколько несложных заданий, испытание нового линкора, после чего, вернувшись из этого похода, он должен был получить вице-адмиральский чин и назначение на должность наместника в одной из окраинных провинций с перспективой дальнейшего продвижения по карьерной лестнице. Но вот не срослось…

Эскадра, которой командовал Гасс, была невелика — всего двадцать четыре корабля разных классов — и довольно пёстрой по составу. Вообще обычная эскадра состояла из линкора, авианосца и кораблей поддержки, крейсеров, эсминцев и прочей мелочи, числом до тридцати, а иногда и больше. Формула, проверенная веками. Эскадра Гасса, помимо флагмана, новейшего, только что сошедшего со стапеля линкора с амбициозным именем «Империя», который Гасс и испытывал, имела также только что прошедший капитальный ремонт и серьёзно модернизированный линкор «Громовая звезда». Этот корабль превосходил флагмана только по возрасту, по всем остальным показателям — скорости, защите, вооружению — он «Империи» серьёзно уступал, однако, по сравнению с большинством имперских линкоров, был вполне на уровне и мог поспорить с ними на равных.

Третьим по мощи в эскадре был линейный крейсер «Удар». Корабль этот был в принципе модификацией «Империи», построенной на полгода раньше, — те же конструкция, размеры и вооружение, однако для увеличения скорости и автономности корабля его бронирование было сильно облегчено. Слабая броня, даже с учётом первоклассных силовых полей, заметно снижала живучесть «Удара», что, однако, не считалось серьёзным недостатком — всё-таки стихия линейного крейсера — не участие в сражениях «флот на флот» или «эскадра на эскадру», а дальняя разведка, действия на коммуникациях, уничтожение лёгких боевых кораблей противника. Словом, свободная охота, в которой скорость была лучшей защитой. Военная доктрина империи предполагала создание нескольких групп таких кораблей, но пока что «Удар» был первой и единственной ласточкой.

Список линейных сил завершал броненосец «Вулкан» — корабль старый, но всё ещё вполне боеспособный. После замены при последней модернизации двигателей и вооружения он мог постоять за себя даже в схватке с куда более молодыми противниками. Конечно, корабли типа «Империи» или «Громовой звезды» были ему не по зубам, но вот линейным крейсерам, даже тому же «Удару», к броненосцу лучше было не соваться — броня тяжёлая, силовые поля мощные, поэтому в бою он не спасует, и пусть даже по вооружению он «Громовой звезде» уступает почти вдвое, а «Империи» ещё больше, слабо защищённый линейный крейсер старик порвёт, как Тузик грелку.

Кроме них в эскадру входили два новейших рейд-авианосца типа «Воин», несущих по полсотни штурмовиков каждый, и два монитора типа «Кинжал» — огромные, неуклюжие, плохо приспособленные для боя в открытом космосе, но великолепно бронированные и несущие вооружение, способное смести орбитальную оборону средней по защите планеты.

Силы прикрытия, четыре лёгких крейсера и дюжина эсминцев, были невелики, однако в этом походе большого количества кораблей просто не требовалось, а позже, при получении нового назначения, Гасс рассчитывал на полсотни лёгких кораблей последних моделей. А вообще, благодаря большому количеству тяжёлых кораблей, даже несмотря на свою разномастность и явную несбалансированность, эскадра была страшным противником. Возможно, она была одной из сильнейших в империи. Вернее, могла бы быть.

На «Империи» не было экипажа. Только минимум, необходимый для ходовых испытаний, и всё. Гигантские башни главного калибра, конечно, управлялись компьютером корабля, но обслуживались-то они людьми! Экипаж линкора должен был насчитывать почти полтысячи человек, а если учитывать абордажно-десантное подразделение, то вдвое больше. На остальных кораблях эскадры положение было немногим лучше — конечно, экипажи на них были укомплектованы, но десантников был минимум. Ничего удивительного — поход не должен был затянуться надолго, какое-либо активное участие десантных подразделений в учениях не планировалось, а десантников на флоте в последние годы не хватало катастрофически. Что поделаешь — мало того что военная служба постепенно становилась в империи всё менее популярной, так и те, кто шёл на неё, предпочитали или тыловые службы, или, на худой конец, уютные кресла корабельной команды, а не выматывающие душу тренировки десанта. Император считал (и Гасс был полностью с ним согласен), что это признак начинающегося упадка империи. Цвет нации, конкистадоры, создавшие её, уходят, гибнут в войнах, а на их место лезет всякая шушера, отсидевшаяся по тылам и тискающая баб, когда другие воюют. Сейчас это было не очень заметно и пока некритично, но пройдёт несколько поколений, и начнётся вырождение. Кстати, участившиеся попытки переворотов тоже говорили об этом. Империи давно нужна была хорошая встряска, она её в конечном итоге и получила, только куда более серьёзную, чем смогла переварить.

Так что идти к столице и наводить там порядок, что было первым побуждением Гасса, в такой ситуации было рискованно и, скорее всего, бесполезно. Конечно, можно было вернуться на базу и набрать людей там, но вот незадача — на «Океане» тоже было всего человек триста, и это были рабочие, не солдаты. Конечно, инженеров можно было посадить за управление механизмами, благо они знали корабли в совершенстве, но люди они глубоко штатские — пусть даже некоторые и носят погоны, десантников из них быстро не сделаешь. Единственное относительно боевое подразделение, которое охраняло базу, состояло из двух десятков старослужащих предпенсионного возраста и погоды не делало.

По причине такого расклада дебаты шли бурно. Гасс всё-таки намеревался двинуть свои корабли к столице, остальные его активно отговаривали — говорили, что это извращённая форма самоубийства. Гасс это и сам в общем-то понимал и бесился от собственного бессилия. У кого-то, правда, почти сразу же возникла мысль идти к первой попавшейся колонии и рекрутировать солдат из местного населения. Однако тут воспротивился сам адмирал — человека с улицы за пульт не посадишь и даже в боевой скафандр не впихнёшь, не справится, да и физические кондиции мгновенно не наработать. Конечно, современные средства обучения позволяли готовить людей достаточно быстро, но в любом случае тренировки должны быль растянуться как минимум на год. «За это время, — сказал адмирал, — нас десять раз найдут и, если захотят, сто раз уничтожат». Идея идти к военной базе и набирать там людей тоже хорошей не показалась — Гасс не был слишком уж высокого мнения об имперских адмиралах и хорошо представлял, что сейчас творится на этих самых базах. Главнокомандующего нет, безвластие, и местные генералы с минимумом мозгов, но избытком амбиций моментально вцепятся друг другу в глотки — в этом с Гассом были согласны все.

Дебаты шли до тех пор, пока не вмешался главврач (Главгад, как его прозвали пациенты) эскадры, который по освящённой веками традиции вместе с флаг-механиком, флаг-штурманом и флаг-артиллеристом имел право присутствовать на совете командиров с правом совещательного голоса. Он-то и выдал интересную идею, изменившую впоследствии судьбу империи.

— Лет тридцать назад, — прокашлявшись, важно сказал он, — когда империя была богаче, а обстановка спокойнее, я стажировался в экспедиции глубокого поиска. Мы искали планеты, заселённые во время Великой экспансии и забытые после краха Первой империи. Тогда в поисках Забытых миров экспедициями, подобными нашей, было обследовано несколько десятков звёздных систем. Мы шли, пользуясь старыми, найденными в архивах картами, но часто заходили и в системы, которые теоретически не должны были заселяться. Дело в том, что материалы в архивах были неточны и неполны, экспансия шла бессистемно, в космос уходили сотни кораблей с переселенцами, иногда даже не указывая куда. И что самое интересное, почти во всех системах, в которых были хотя бы относительно пригодные для жизни планеты, мы находили их следы. На одних планетах колонии погибли, не сумев выжить в одиночку, на других, напротив, процветали. Пара планет сумела сохранить и даже развить космические технологии Первой империи, во всяком случае, именно к таким выводам мы пришли, считая дырки в бортах наших кораблей, проделанные их крейсерами. Эти парни нас не любили и, — доктор цинично хохотнул, — были опасны, как обиженная тёща. Ничего удивительного, кстати, они на полном серьёзе считали, что их бросили на произвол судьбы, и в общем-то были правы. Однако большинство планет просто впали в варварство. Они откатились в развитии на сотни, иногда на тысячи лет назад, некоторые даже в каменный век. Никакого интереса для империи они не представляли, куда больше ими интересовались учёные-биологи. Честное слово, такого количества мутаций и уродств я в жизни не видел. И понятно — сотни, а некоторые и тысячи лет провели в чужой среде. Другие микроорганизмы, уровни радиации, составы атмосферы, магнитные поля, разная гравитация… Одни обрастали мехом, у других был лишний глаз, третьи вообще не пойми как выглядели. А некоторые и не изменились, во всяком случае внешне. По-разному бывало. К одной из таких планет я и предлагаю лететь, там нас никто не будет искать, мы спокойно сможем набрать и подготовить экипажи.

— Мутанты, — презрительно фыркнул кто-то.

— Да, мутанты, — ответил доктор. — Они ничем не хуже и не лучше нас с вами, просто их предкам не повезло. Но ведь я не говорю набирать что-то совсем уж неприятное. Есть у меня на примете планетка, на которой мутации почти не отразились на внешности людей, разве что они стали чуть выше ростом. А вот внутри… То, что они немного крупнее нас, не смертельно. В конце концов, их габариты укладываются в нормы, человек среднего роста там соответствует примерно росту Блума, — все невольно заулыбались — Блум, командир миноносца «Искатель», был самым высоким из собравшихся, — да и сложением они от нас почти не отличаются. Интеллект у них тоже самый обычный, они не умнее и не глупее нас. Думают они, возможно, чуть медленнее, но это вообще особенность малоразвитых аграрных планет, люди там быстро думать не приучены, зато и ошибаются не слишком часто. А вот с физическими данными уже интереснее. Адмирал, вы помните эксперименты по генетической оптимизации солдат?

Гасс кивнул, уже понимая, куда клонит доктор. Эксперименты по генетической оптимизации солдат были свёрнуты из-за их неэтичности, а также (и, возможно, в большей степени) из-за запредельной стоимости, хотя военные выли от счастья — оптимизированный солдат был на сорок — сорок пять процентов сильнее обычного и на семьдесят процентов превосходил последнего по скорости реакции.

— Жители этой планеты в среднем на тридцать процентов превосходят нас по скорости реакции и процентов на двадцать по силе. Вы понимаете? Это ещё не генетически оптимизированный гвардеец, но уже нечто близкое к нему, причём, считайте, на халяву. И они за нами пойдут — у них продолжительность жизни раз в десять ниже, чем в империи, мы для них практически бессмертные. Достаточно намекнуть им, что и они будут жить столько же. Да за такой куш они любому глотку порвут. К тому же у них почему-то в цене такой никчёмный металл, как золото. Думаю, с ним у нас проблем не будет — на любом астероиде накопаем достаточно, чтобы нанять целую армию. Пара лет подготовки — и в галактике не найдётся силы, способной нам противостоять…

После бурных, но недолгих дебатов решение было принято. Эскадра, взяв на буксир док, растворилась в глубинах космоса. Правда, не сразу — сначала она наведалась к соседям, на «Океан-25», новенький, недавно вошедший в строй док, близнец их собственного, в ангарах которого покоилось несколько недостроенных кораблей. Базу никто не охранял, и её без проблем прихватили с собой, однако на этом удача и закончилась.

Через два дня эскадра угодила в природную ловушку — хроноворот. Это таинственное для имперских учёных явление наблюдалось крайне редко и происходило всегда в открытом космосе, вдали от звёздных систем. Считалось, что хроноворот неопасен — космос велик, и вероятность случайной встречи с ним составляла миллионные доли процента. Кроме того, хроноворот всегда был спутником мощного гравитационного шторма, некоторые учёные считали даже, что хроноворот — это нечто вроде «глаза» тайфуна. Возможно, они и были правы, но таково уж было счастье Гасса — и хроноворот, хоть и слабенький, ему встретился без всякого шторма, и вляпалась в него вся эскадра.

Для рассчитанных на тысячелетия функционирования кораблей ровным счётом ничего не изменилось, а вот люди постарели разом на три сотни лет. Достигнувшая в конце концов цели эскадра была практически мертва, лишь в медотсеке флагмана ещё теплилась жизнь…

На Земле шли Наполеоновские войны.

Часть первая

АТАКА ДИЛЕТАНТА

Вот море молодых колышет супербасы, Мне триста лет, я выполз из тьмы… «Машина времени»

Глава 1

В замёрзшем лесу шёл замёрзший человек. Вернее, замёрз он ещё не до конца, ведь тогда он не смог бы идти, однако был весьма и весьма близок к этому, особенно теперь, когда сломалась зажигалка. Наверное, проще было сесть, привалиться к какой-нибудь берёзе или ёлке, чтобы хоть как-то укрыться от несильного, но пронизывающего в сорокаградусный мороз до костей ветра и, закрыв глаза, провалиться в объятия сна, плавно уносящего в вечность. Когда весной сойдёт снег, оголодавшие за зиму хищники быстро найдут труп, а что останется после них, доедят муравьи или какие-нибудь другие насекомые. Всё правильно, в природе ничто не пропадает зря. Наверное, никто и никогда не найдёт его останков… Возможно, именно эта мысль и гнала человека вперёд, хотя конец в любом случае был один. Он уже не чувствовал ног, несмотря на тёплые унты, а пальцы рук, на которые были надеты двойные вязаные рукавицы, одеревенели ещё раньше, но он всё равно упрямо шёл, проваливаясь в рыхлый снег то по колено, то по пояс.

Конечно, он был сам виноват, что попал в такую ситуацию. Сейчас, перед лицом смерти, не было смысла врать себе — желания надо соизмерять с возможностями, но неделю назад об этом как-то не думалось. Тогда у всех была сплошная эйфория — как же, на Новый год домой…

Тот день с самого начала не заладился — туман, опустившийся с вечера, не собирался рассеиваться даже к полудню. Нетипичное явление для конца декабря, надо сказать, но ветер с океана нагнал влажный воздух, и видимость снизилась почти до нуля. Метеослужба в последние годы вообще была бесполезна — несмотря на все свои спутники, компьютеры и прочие дорогостоящие игрушки, её прогнозы сбывались всё реже. Планете явно надоело баловство хилых двуногих, возомнивших себя венцом творения и интенсивно загрязняющих всё вокруг, и она решила преподать им урок. С климатом творилось непонятно что. Глобального потепления, о котором десятилетия верещали учёные, правда, не наблюдалось, но погода менялась по пять раз на дню даже в сравнительно спокойной средней полосе. Что уж говорить о всегда не слишком стабильном Заполярье, где температура плясала не хуже взбесившегося ёжика?

Так что резкое изменение погоды никого не удивило, но взволновало изрядно — на праздники домой хотелось всем, и то, что вахтовый день для их ударно-раздолбайской буровой бригады выпадал на двадцать восьмое декабря, не могло не радовать. А теперь праздники грозили накрыться звонким медным тазом даже для тех, кто жил в славном городе Усинске, куда, собственно, они и должны были лететь. Для тех же, кто жил в других городах и собирался пересесть на поезд или самолёт, проблема вообще вставала в полный рост и злорадно хихикала.

Однако потом всё вроде стало налаживаться — ближе к вечеру, в рано наступивших северных сумерках, туман начал подозрительно быстро рассеиваться, и почти сразу же им сообщили, что борт вылетел. И уже совсем в темноте загудели винты Ми-171. Поганенькая машина, намного менее надёжная, чем старенький Ми-8, как почему-то считали многие, однако сейчас ей были рады. А вот чему рады не были, так это вновь наползавшему туману, густому, как молоко. В такой ситуации вертолёт мог и уйти, всё зависело от воли пилота, но тому, очевидно, не слишком улыбалось назавтра повторять тот же маршрут, и потому он решил садиться. Угу. Решить решил, но огней вертолётной площадки явно не увидел и пошёл на посадку по другую сторону от буровой. Хорошо, растяжки[1] не зацепил.

Потом вертолёт, завывая, как последняя сволочь, на малой высоте облетел буровую и всё-таки сел, обсыпав собравшихся поднятым потоком воздуха из-под винта снегом. Открылся люк, вывалился наружу трап, и, как всегда, первым спустился механик, а потом начали вылезать обычно недовольные жизнью сменщики. «Обычно» потому, что на две недели в тундру, да ещё в праздники, где единственными радостями жизни будут диски с фильмами, телевизор, если не навернётся антенна, да прихваченная контрабандой бутылка, не особенно хотелось никому и никогда. Даже призванная подсластить пилюлю конфетка в виде премий настроения людям не улучшала.

Прилетевшие и улетающие быстро здоровались, иногда обменивались парой-тройкой фраз и разбегались — одни спешили отойти от вертолёта до того, как винты на взлётном режиме вновь поднимут снежную круговерть, другие, наоборот, торопились залезть в вертолёт. Впрочем, до взлёта было ещё довольно далеко — сзади из вертолёта шустрые стропаля, пэгээрщик и двое помбуров выгружали переводники, ящики с сухарями и ещё какую-то железную мелочь. Взамен на базу отправляли разобранный пробоотборник и ящики с керном.[2]

Народ разместился в металлическом брюхе винтокрылой машины довольно быстро. Двадцать три человека — помбуры во главе с бурильщиком, машинисты, слесарь, электрик, повара… Словом, народу набралось изрядно. Последними залезли поммастера, химик и супервайзер.[3] Супервайзер, правда, должен был лететь другим бортом, но его начальство как-то договорилось, и его поменяли вместе с буровиками.

Супервайзер Джим, американец огромного роста и немалых габаритов, был мужик пожилой, если не сказать старый. Когда-то он отвоевал во Вьетнаме, был ранен. После войны оставшийся не у дел бывший морской пехотинец крепко запил, но нашлись друзья, устроившие его на работу на буровую. С тех пор он так и работал, объездил практически весь мир, а последние годы прочно прописался в России, благо легко находил общий язык с людьми. Мужик он был не вредный, и его в общем-то уважали, тем более что стучать, в отличие от многих более молодых соотечественников (и не только соотечественников), он не любил.

Поммастера, двадцативосьмилетний Женя со смешной фамилией Пец, пожалуй, не уступал американцу ни в росте, ни в габаритах, хотя и выглядел заметно более подтянутым. Впрочем, это объяснялось скорее разницей в возрасте и хорошей генетикой, чем его собственными стараниями — спортом он не увлекался уже давно и физической работой себя особенно тоже не перетруждал. Однако эти двое, заняв свои места, сидели спокойно, а шум производил зажатый между ними Вася-химик.

Мало того что у него с собой были тяжёлый, старый, ещё советского образца, рюкзак, здоровенная сумка и ноутбук (ничего удивительного — человек, бывало, по два месяца в тундре сидел, вот и привык всё таскать с запасом), так он с собой зачем-то брал ещё и борсетку, что раньше вызывало смех у остальных. Потом, правда, привыкли и посмеиваться перестали — химик работал с ними уже четвертый год, что для инженера из сервисной организации довольно много. Инженером он был хорошим, людей зря не гонял и при необходимости мог сутками не слезать с буровой, поэтому его уважали, а на мелкие странности давно перестали обращать внимание. Вот его сменщицу, которая сейчас топала к балкам, многие не слишком жаловали — нет, инженером она тоже была неплохим, в этом претензий к ней ни у кого не было, но с людьми она ладить не умела совершенно. К тому же если улетавший сейчас химик умел организовывать работу так, что всё делалось спокойно и не торопясь, не рвя лишний раз жилы, то у Натальи аврал был скорее нормой.

Сейчас химик под негромкие смешки собравшихся скандалил, перекрикивая шум турбин, с первым помбуром Серёгой Сотниковым. Они всегда скандалили по мелочам, притом что в паре работали исключительно хорошо. На сей раз поводом для скандала послужил ещё один элемент поклажи химика — гитара в потёртом чехле, которую он таскал с собой из города, терзая уши собравшихся не слишком мелодичной (слух ведь не купишь) музыкой. Судя по всему, химик ухитрился зацепить Серёгу по голове, и теперь они громко обвиняли друг друга во всех тяжких. Правда, химик явно проигрывал — трудно ругаться матом с тем, кто матом разговаривает. Однако на сей раз это быстро надоело их попутчикам.

— Вась, да уймись ты. — Бурильщик Виктор Шурманов, мужик серьёзный и уважаемый (двадцать лет в бурении и две ходки), протянул руку и дёрнул химика за полу пуховика. — И ты, Сергей, сядь и заткнись. Сотников, б… Я кому сказал!

Увещевание подействовало — Сотников уселся и с видом победителя задрал нос. Парень он был шебутной, но добродушный, так что для него инцидент был исчерпан. Химик от рывка Шурманова плюхнулся на своё место секундой раньше, только и успев буркнуть: «Повесишься на барите».[4] Впрочем, эту угрозу никто всерьёз не воспринял — чего-чего, а подлянок от химика пока что не было.

Наконец все расселись по жёстким сиденьям вдоль бортов, кто-то пристегнулся, кто-то привычно не стал. Конечно, по технике безопасности пристёгиваться положено, но, во-первых, ремни были расположены неудобно, во-вторых, сработала исконно русская (хотя здесь были не только русские, но и татары, украинцы, азербайджанцы, белорусы, дагестанцы… даже чечен один был, не говоря уж о коми и прочих ненцах) надежда на авось, и, в-третьих, некоторые после варандейской трагедии[5] просто боялись пристёгиваться. Впрочем, механик, которому положено проверять соблюдение правил, не обратил на это внимания — давно летал и отлично знал, что буровики всё равно его проигнорируют.

Загудела сильнее турбина, винты завертелись быстрее, и вертолёт, несколько раз качнувшись, оторвался от заснеженных брёвен вертолётки. Со стороны взлетающий в темноте вертолёт — довольно красивое зрелище, но сидевшие внутри могли только наблюдать из иллюминаторов серую мглу тумана, да и свет, который по-прежнему горел в кабине, видимости пассажирам не улучшал. Впрочем, спустя несколько секунд вертолёт из тумана выпрыгнул — оказалось, что туман хоть и густой, но стелется довольно низко, во всяком случае, освещённый по всем правилам кронблок[6] торчал из него и был неплохо виден, а вот то, что ниже, — нет.

Лететь предстояло не слишком долго, минут сорок, и эти сорок минут каждый коротал как мог. Кто-то играл на мобильнике, кто-то разговаривал, хотя это и было затруднительно, кто-то спал. Химик, например, выудил из своего необъятного баула какой-то журнал с анекдотами и погрузился в чтение. Он всегда так — либо увлечённо читал, либо мгновенно засыпал. Второй журнал он сунул Сотникову, тот кивнул и тоже уткнулся в текст или, скорее, стал разглядывать картинки — трясло изрядно, да и свет был тускловат, поэтому лишний раз напрягали глаза или фанатики чтения, или просто не очень заботящиеся о здоровье люди. Одно другого не исключало, кстати.

Однако полёт всё тянулся и тянулся. Сорок минут, час, полтора… Некоторые начали с интересом посматривать в иллюминаторы, хотя в темноте разглядеть что-либо было проблематично. А потом вертолёт начало крутить.

Многотонную машину вертело вокруг своей оси, как юлу, всё быстрее и быстрее — похоже, что-то случилось с хвостовым винтом. Однако прежде чем сидящие в салоне осознали это, вертолёт накренило и с размаху ударило о землю. Люди — и бодрствующие, и так и не проснувшиеся — полетели в одну кучу вместе со своими вещами, грузом, какими-то железками. Лампы в салоне синхронно погасли, и наступила темнота…

Сколько они лежали и кто первым пришёл в себя и попытался выбраться из образовавшейся в результате падения кучи-малы, сказать трудно, однако произошло это уже после того, как заглохли турбины, — на этом, вспоминая те минуты, сошлись все. Сначала народ шевелился вяло — ничего удивительно после такого удара, да и наступившая темнота отнюдь не способствовала активности, однако вскоре салон осветился неверным, колеблющимся светом — кто-то догадался щёлкнуть зажигалкой. Потом появился второй огонёк, третий, зажёгся фонарик — у кого-то в зажигалке нашлась такая неожиданно востребованная безделушка. А потом народ стал, постанывая и матюгаясь, выползать из кучи, а секунду спустя распахнулся чудом не заклинивший люк, и в салон хлынул неожиданно холодный воздух и целая гора снега.

Примерно час спустя выжившие в авиакатастрофе и сохранившие при этом какие-то остатки здоровья подвели первые и весьма неутешительные итоги. Судя по всему, у вертолёта отказал хвостовой винт и потерявшая управление машина рухнула на землю, зарывшись в глубокий снег почти на две трети. Каким-то чудом корпус вертолёта выдержал и турбину, которая в момент падения ещё работала, не сорвало. «А то бывает, — как авторитетно заявил уже побывавший до этого в подобной катастрофе Шурманов, — что турбина от удара сминает корпус и проваливается в салон». Сейчас, правда, то ли сила удара была не столь велика, то ли конструкция оказалась попрочнее. А может, снег смягчил удар, кто знает… Пилоты, конечно, в таких вещах должны были разбираться, но где теперь эти пилоты? Кабина была разбита буквально в лепёшку. Одного из пилотов выбросило при падении и буквально насадило на сук некстати попавшейся на пути сосны, у второго даже головы не нашли — снесло ударом. Бортмеханик, правда, оказался жив, но был без сознания, и, судя по всему, ударило его так, что мог и не выжить. Во всяком случае, то, что сломаны нога и обе руки, видно было сразу, да и рёбра, похоже, были помяты. Именно такой диагноз выдал Гриша-ситовой,[7] сказав, что он такого в Чечне навидался. Грише поверили безоговорочно — несмотря на относительную молодость, он успел не только бросить пединститут и отслужить срочную в морской пехоте, но и послужить по контракту и даже повоевать, был ранен и, вероятно, знал, что говорит.

В той или иной степени при аварии досталось всем. Один пассажир погиб — при падении какой-то металлический обломок угодил ему в висок. Относительно целым остался только Вася-химик, хотя его и тошнило периодически, похоже, из-за сотрясения мозга. Остальные отделались переломами, вывихами, ранами, к счастью, не слишком серьёзными. Всё-таки русские морозы, вынуждающие носить тёплые куртки и полушубки, имеют и свои плюсы. Например, позволяют держать тела в относительной безопасности. Тёплая одежда обладает приличной толщиной и изрядно смягчает удары, да и расхаракиренная куртка — это далеко не то же самое, что распоротый живот.

Осмотреться тщательнее мешали не только и не столько ушибы (огромное количество адреналина в крови неплохо снимает боль), сколько темнота, поэтому решено было ждать утра. Вынеся трупы, кое-как задраив люк и завернувшись во всё, что нашли (у кого-то был с собой свитер, а кто-то и зимнюю робу с собой прихватил), люди кое-как разместились в искорёженном, быстро остывающем салоне. Одним повезло заснуть, другие просто сидели или лежали, закрыв глаза или таращась в темноту, но все дрожали от холода…

Утро радости не добавило — ночью умер механик, а когда вылезли наружу, то оставалось только удивлённо присвистнуть. Хвоста у вертолёта просто не было, чуть позже его обнаружили метрах в двухстах, он торчал, косо воткнувшись в снег. Фюзеляж вертолёта был пробит в нескольких местах, однако баки уцелели. Впрочем, будь иначе, скорее всего, никто не дожил бы до утра. Да что там до утра, сгорели бы вместе с вертушкой сразу после падения. Но самым плохим было то, что вертолёт лежал в лесу, да ещё на горном склоне. Ну не могло здесь быть ни леса, ни гор — по дороге к Усинску большую часть пространства занимает тундра, ближе к городу, правда, лес, но гор там нет точно. Получалось, что вертолёт отклонился от курса и, похоже, ушёл на восток или, скорее, на юго-восток. Ближайшими горами были Урал на востоке и Тиманский кряж на западе, но на Тимане горы невысокие, сильно выветрившиеся, поросшие лесом, а здесь невооруженным глазом было видно, что леса вокруг не так и много. Химик как единственный почти целый кое-как залез на ель и с вершины увидел вполне даже приличные скалы и авторитетно (а то как же, он родился и почти всю жизнь прожил в Ухте, что в самом сердце Тиманского кряжа) заявил, что на Тиман это совсем не похоже, а вот на Урал (бывали, знаем) — очень и очень. А это значило, что вертолёт, во-первых, отклонился от курса очень сильно, а во-вторых, что искать их будут совсем в другом месте. Впрочем, как все слышали, на вертолёте должен быть радиомаяк, поэтому надежда, что их найдут, всё-таки оставалась, хотя, конечно, если и найдут, то не сразу — это понимали все.

Так или иначе, надо было обустраиваться. В первую очередь провели инвентаризацию всего, что было, и сразу же заполучили скандал. Серьёзный скандал, по полной программе. Одна из поварих, когда кто-то полез смотреть её сумку, завопила, что не даст никому копаться в её белье. Не больно-то и хотелось, но кому-то пришла в голову мысль, что для женского белья здоровенная клеёнчатая сумка «мечта оккупанта» не только великовата, но и тяжеловата. Отчаянно вопящую повариху отодвинули в сторону и обнаружили, что в сумке не только и не столько бельё, сколько мясо, колбаса, консервы и ещё много чего. И вот тут поварих на полном серьёзе захотели убить.

— Б…! С…! — вопил, потрясая кулаками, один из стропалей. — Мало того что обсчитывают, недокладывают да за наш счёт жрут, так ещё и крадут у нас же!

Дальше было просто непечатно и многоэтажно. Все были с ним согласны полностью и безоговорочно, некоторые выражали свои эмоции куда более выразительно, но… Русский человек отходчив. Поварих не стали ни убивать, ни даже выгонять из вертолёта (что было бы тем же убийством), надавали, конечно, плюх, этим и обошлось. А потом кое-как начали устраиваться и кое-кто даже пропустил шуточку насчёт того, что не будь у них в команде таких вороватых поваров, то пришлось бы или с голоду дохнуть, или этих же поваров жрать, благо толстые, откормленные. А так — ничего, живём, ребята!

В вертолёте нашлись топор и пара лопат, почти у всех были ножи, были кое-какие тёплые вещи. Люди хоть и кривились от боли, но смогли и утеплиться, и соорудить подобие печки-буржуйки, и заготовить дров. Остатки топлива из баков пригодились на растопку, и вскоре салон уже освещался — пусть и кое-как, отблесками огня из самодельной печки (без нужды батарейки в найденном там же фонаре решили не тратить), — температура медленно, но верно поднималась, и жизнь стала казаться не такой уж и пропащей.

Два дня они ждали, потом погода испортилась, пошёл снег, окончательно засыпавший обломки вертолёта, и людей охватило уныние. Похоже было, что их не найдут — если и искали, то совсем в другом районе, а радиомаяк, очевидно, не работал, иначе спасатели давно бы уже прилетели. Жгли, правда, костёр, пытаясь дымом обозначить своё местонахождение, но без толку. А ещё через сутки стало ясно, что еды, даже в режиме строжайшей экономии, хватит ещё на сутки — и всё, суши вёсла…

Вот тогда Вася-химик и решил попытаться выйти к людям. В конце концов, рассудил он, очень уж далеко от реки Печоры, главной водной артерии этих мест, вертолёт отклониться не мог, и, если идти на запад, рано или поздно в неё упрёшься. А где река, там люди. Авантюрный план, конечно, но лучшего никто предложить всё равно не мог, а с учётом того, что у сломавшего обе ноги Шурманова, похоже, начиналась гангрена, то и времени тоже не оставалось. Правда, идти приходилось одному, остальные всё-таки пострадали изрядно и к такому переходу были не слишком-то пригодны, но где наша не пропадала! Молодой (для мужчины сорок — не возраст), здоровый, в лесу и в тундре не новичок… Экипировался, как смог, взял свою долю продуктов и пошёл.

Очень скоро он понял, что переоценил свои силы и возможности. Конечно, новичком он не был, но он был рыбак, грибы и ягоды любил собирать, но все эти удовольствия приходились на лето и осень, а вот на охоту химик не ходил и в зимний лес выбирался только на лыжах. Но одно дело, когда в куртке, на лёгких беговых лыжах да по лыжне, и совсем другое — когда тепло одет, без лыж, по пояс проваливаясь… Словом, шёл он еле-еле, хорошо, хоть путь его был под уклон.

Ночевал у костра, на куче елового лапника, утром с трудом смог разогнуться, но потом разогрелся и вроде как даже второе дыхание открылось. А к вечеру ударил мороз, да ещё с ветром, ночью было уже не до сна, а на следующий день сломалась зажигалка — дешёвый китайский пластик на морозе треснул, и газ улетучился. Второй зажигалки он не взял, первопроходец липовый, а спичками народ уже и забыл, когда в последний раз пользовался. Так что к исходу четвёртого дня он уже не брёл даже, а почти полз, именно поэтому свет, ударивший ему в глаза, показался химику галлюцинацией, равно как и несуразные фигуры, вышедшие из света ему навстречу…

Глава 2

Василий Ковалёв, инженер-буровик и невольный первопроходец, проснулся от яркого света, резанувшего по глазам. Он помотал головой и зажмурился, не желая вырываться из объятий Морфея, но свет бил даже сквозь плотно сомкнутые веки, и Василий, не открывая глаз, потянулся и проснулся окончательно — до него дошло, что он ПРОСНУЛСЯ! Именно проснулся, а не пришёл в себя. И ещё, судя по ощущениям, он находился в отличной форме.

Осторожно приоткрыв один, а затем и второй глаз, Василий огляделся. Впрочем, ничего интересного осмотр не показал — небольшое квадратное помещение с белыми стенами и низким белым же потолком. Кровать, на которой он сидел, стояла у стены, а почти всё остальное пространство занимала не слишком понятная, но явно медицинская аппаратура — белая, устрашающих форм и вся мигающая какими-то лампочками. Надписи на аппаратуре кругом непонятные, даже буквы (или пиктограммы? Фиг поймёшь) незнакомые. В Китае делали небось. Свет… Вот свет заслуживал отдельного описания. Он был какой-то неестественный, молочно-белый и лился не из каких-то скрытых панелей, а, казалось, отовсюду, не оставляя места для теней. Однако в нынешнюю эру высоких технологий это тоже удивительным не выглядело, и простенький логический анализ говорил о том, что Василий находится в больнице. В отдельной палате. Двери, правда, не видать, но это, скорее, заслуга цвета краски и освещения. И всё-таки что-то было неестественным. Что?

Лишь спустя несколько секунд он понял. Руки. Точнее, пальцы. Нет, они никуда не делись, они просто стали другими. Кисти рук тоже изменились. Исчезли мелкие шрамы, исчез несводимый след от химического ожога, исчезли многочисленные мозоли, а кожа, которая на тыльной стороне ладоней была вечно сухая и постоянно трескалась,[8] да так, что из сеточки мелких трещин сочилась кровь, теперь была гладкая и розовая, как у младенца. А ведь мороз должен был окончательно её испоганить.

Пальцы же — вообще отдельная тема. Мало того что они выглядели ЗДОРОВЫМИ, хотя, казалось бы, после прогулки по лесу должны были просто отвалиться, так они ещё и форму изменили. Нет, как и раньше, они были толстыми, как сардельки, вполне способные согнуть гвоздь. Молодые лаборантки всегда удивлялись, как бывший мастер спорта по самбо этими самыми пальцами виртуозно управляется не только со сравнительно грубыми приборами, но и с колбами-пробирками. Потом привыкали. Однако эти пальцы, бывшие ранее для широкой, как лопата, ладони несколько коротковатыми, теперь смотрелись вполне пропорционально. Невероятно, но факт — казалось, кто-то добавил пальцам по паре сантиметров.

Василий резко сел. Голова на мгновение закружилась, но в общем и целом самочувствие осталось на уровне и неприятных сюрпризов не последовало. Правда, всё тело было облеплено какими-то датчиками на присосках, которые он с каким-то злорадным удовольствием отодрал. Никаких санкций не последовало, только медицинский аппарат озарился серией протестующих вспышек, абсолютно, впрочем, беззвучных. А когда он, неловко повернувшись на в меру жесткой, но на удивление низкой кровати, попытался встать, голова закружилась так, что он чудом не упал. С усилием разогнулся — и обнаружил, что между макушкой и потолком всего ничего. Попробовал сделать шаг и опять едва не упал. Схватился за кровать и неловким движением буквально вырвал из неё кусок гнутой металлической спинки, от неожиданности потерял равновесие и сел на пол. Что-то странное творилось с ним, и с этим надо было срочно разобраться.

Осторожно, буквально двумя пальцами Василий положил железку на кровать. Руки и ноги слушались не то чтобы плохо, скорее непривычно. Изменились пропорции, все до единой. Казалось, тело было… Это было странное ощущение — своё и в то же время чужое. Руки и ноги стали длиннее, исчезли шрамы и, похоже, все до единой родинки. Тело… Насколько можно было рассмотреть без зеркала, на нём не было ни грамма жира, что, впрочем, неудивительно после марш-броска по лесу. А вот откуда взялись мускулы? После того как Ковалёв забросил спорт, красотой фигуры он не блистал, а тут прямо хоть в модельный бизнес иди. Мышцы твёрдые, рельефные, не перекачанные, как у культуристов, а что называется «самое то». Он ощупал лицо — вроде не изменилось, хотя без зеркала, конечно, не поймёшь. Опустил взгляд… Да, всё на месте. А вообще стоит одеться.

Ковалёв поискал глазами одежду и не нашёл ничего, хотя бы отдалённо её напоминающего. Тогда он содрал с кровати простыню и кое-как задрапировался в неё — всё лучше, чем голышом бегать. Вдруг сейчас медсестричка какая войдёт? Они, конечно, девушки, по слухам, циничные и раскрепощённые, да и не девушки уже, опять же по слухам, поголовно, но самому как-то в одежде спокойнее.

Однако время шло, никто не заходил, а Ковалёв не отличался долготерпением, поэтому ему быстро надоело тупо сидеть на кровати и ждать. Энергия била ключом и требовала выхода. С усилием поднявшись, он на непослушных ногах подошёл к стене и начал искать выход, а так как рассмотреть стену не получалось, она как будто расплывалась в глазах, то искать он начал на ощупь, здраво рассудив, что на уровне груди она в любом случае быть должна. Нагнуться при входе ещё можно, но не на карачках же местные врачи сюда заходят? В такое поверить трудно, у докторов, даже отечественных, своё достоинство есть.

На второй стене дверь нашлась. Взглядом за неё можно было ухватиться только очень хорошо присмотревшись, но пальцы — штука чувствительная, их не обманешь. Тонкие, чуть заметные щели, верхняя часть двери заканчивается на уровне его подбородка, и никаких следов замка. И что теперь? Поддаваться дверь решительно не хотела. Правда, возможно, надо было не толкать её, а тянуть или пытаться сдвинуть вбок, но тянуть без ручки как-то не получалось, а когда Ковалёв попытался сдвинуть дверь в сторону, руки просто скользнули по ней. На ощупь материал стен и двери был больше всего похож на тефлон. Помучавшись некоторое время и обследовав для очистки совести остальные стены (безрезультатно, естественно), Ковалёв вновь плюхнулся на кровать. Время ожидания тянулось, как резина, свет медленно, так, что угасание сознанием человека не воспринималось, померк, и Ковалёв не заметил, как вновь погрузился в глубокий, здоровый сон.

Вторично он проснулся от негромкого деликатного покашливания и, хотя был ещё в полудрёме, мгновенно сообразил, что в комнате кроме него кто-то есть. Инстинктивно он затаил дыхание и почти сразу же услышал:

— Ну-ну, молодой человек, открывайте глаза. Я же вижу, что вы проснулись — веки дёргаются, дыхание сбилось. И на будущее: хотите, чтобы не поняли, что вы пришли в себя, — дышите спокойно и ровно.

Пришлось открыть глаза и сесть на кровати. Сидевший на невесть откуда взявшемся (разве что с собой принёс) стуле, обычном таком, как в офисах стоят, только пониже, человек в сером халате беззастенчиво рассматривал Ковалёва, а тот в ответ (к черту приличия — как вы с нами, так и мы вас, морду кирпичом кто угодно сделать может) откровенно пялился на него. Ничего особенного, человек как человек. Невысокий, на полторы головы ниже Ковалёва нынешнего, худощавый, лицо сухое, костистое, из-под круглой шапочки явно медицинского вида торчат довольно длинные, чёрные как смоль волосы. А вот бородка-эспаньолка чёрной была в далёком прошлом, сейчас в ней седины больше, чем естественного цвета. Впрочем, борода — единственное, что указывает на возраст, потому как морщин на лице почти нет, да и серые глаза молодые, смотрят с живым интересом. По правде сказать, черноволосые седеют рано, так что серебряные нити в бороде могут ничего не значить. Могучим телосложением врач тоже не отличался, но жилистый, в схватке с таким может быть много мороки…

Между тем пауза затягивалась. Бородатый начинать разговор не спешил, явно ждал, что Ковалёв заговорит первым, а Ковалёв этого удовольствия ему доставлять не собирался. Более того, его вновь начало клонить в сон, тем более что есть почему-то совсем не хотелось. Видя, что глаза Ковалёва закрываются, его собеседник наконец-то прервал молчание.

— Ну-с, молодой человек, как мы себя чувствуем? — несколько старомодно начал он.

— Мы? Трудно сказать. Как вы себя чувствуете, я просто не знаю, а себя вроде бы пока что неплохо.

Бородатый улыбнулся уголками губ, показывая, что оценил шутку.

— Позвольте представиться. Меня зовут Аллар Шерр. Доктор Шерр, если точнее, но вы можете называть меня просто по фамилии. Или по имени, как вам удобнее, мне, если честно, всё равно. А вот как вас зовут, позвольте полюбопытствовать, незнание имени человека создаёт, признаться, некоторые неудобства.

— Ковалёв Василий Тихонович. Называйте, как вам удобнее. Но разве вы не видели мой паспорт? Он был у меня во внутреннем кармане и выпасть не мог…

— Ну, я ведь не вор и не сыщик, по карманам не шарю, — улыбнулся доктор. — Ваших документов я в глаза не видел, да и, честно говоря, не до того мне было.

— Ясно. Когда я могу встретиться с властями? У меня срочная информация.

— Вероятно, никогда, — ответил Шерр. — Никого, кроме нас, здесь нет.

— Но мне срочно надо… — начал Ковалёв и осёкся, остановленный повелительным жестом доктора.

— Вы, очевидно, не совсем понимаете ситуацию. Как вы считаете, где мы сейчас находимся?

Ковалёв пожал плечами. Для него очевидно было только то, что находится он в больнице, но не знал ни где его подобрали, ни куда привезли, ни сколько он провалялся. Может, столько, что могли увезти хоть в Москву, хоть в Америку?

— Взгляните. — Доктор встал, подошёл к противоположной от двери стене, и, повинуясь легкому касанию его пальцев, она стала прозрачной. — Вам это ничего не напоминает?

За окном был космос.

Глава 3

Спустя полчаса Ковалёв и Шерр сидели в огромной, как небольшая площадь, кают-компании линкора и прихлёбывали самый обычный чай из вполне обычных на вид стеклянных стаканов. Правда, как объяснил доктор, на такой вот стакан мог наехать танк без всякого вреда для его целостности, но это уже было выше понимания Ковалёва. Ещё доктор, почему-то смущаясь, объяснил, что за последние годы пристрастился к земным напиткам, особенно к чаю и молоку. Ковалёв лишь пожал плечами — его данный факт не очень волновал. Он не видел ничего удивительного в том, что у человека могут быть свои привычки, пусть и отличные от принятых на его родине, да и безразлично ему это было. Куда больше его беспокоили совсем другие вопросы, и первым в их списке стоял вопрос о том, что же ему делать дальше.

Доктор не торопился. Чай с плюшками… Было похоже, что он наслаждается ими. Ему явно было хорошо, и, как ни удивительно, его эманации тепла и спокойствия подействовали на Ковалёва успокаивающе. Возможно, доктор этого и добивался, кто знает? Если предположить, что это так, то у него получилось — Ковалёв успокоился, тело его расслабилось, и он почувствовал сладость чая и мягкость плюшек. Через блоки, которыми человеческий мозг отделяет наше сознание от чрезмерных стрессов, до него начало доходить, что он сидит, облачённый в самую обычную больничную пижаму, посреди огромного, стерильно-чистого помещения, что этим колоссальным даже по меркам планеты, не говоря уж о корабле, где каждый кубометр пространства на вес золота, помещением уже давным-давно никто не пользовался и что по пути сюда им не встретилось ни одной живой души. Нет, корабль не был мёртв — воздух был чист и свеж, не стерилен, а именно свеж, пропитан незнакомыми запахами. По коридорам двигались многочисленные роботы самых причудливых форм. Шерр походя пояснил, что одни роботы — ремонтники, другие — уборщики, третьи, четвертые, пятые… Ковалёв не пытался запомнить — зачем? Оставаться здесь он не собирался, а если придётся — будет время научиться.

Ковалёв звенел самой обычной на вид ложечкой в самом обычном на вид стакане. Подстаканник, тоже вполне обычный, был, похоже, из серебра, разве что рисунок незнакомый, во всяком случае, нагревался подстаканник в точности как серебряный, однако никаких неприятных ощущений это не вызывало. Вообще, тело Ковалёва изменилось не только внешне — та железяка, которую он выломал в медицинском блоке, оказалась из какого-то высокопрочного сплава. Доктор ещё удивился, как это она отломилась, неужели кровать попалась бракованная? Ковалёв, как раз в тот момент рассматривавший железку, смущённо пожал плечами и по привычке любого мужчины проверять предметы на прочность чуть нажал. Металл согнулся, как пластилин, и Ковалёв не долго думая одними пальцами, не напрягая остальных мышц, легко завязал толстостенную трубку диаметром сантиметра три в узел. Доктор, увидев это, внешне остался совершенно спокоен, но Ковалёв готов был поклясться, что, не будь его здесь, глаза доктора выпучились бы от удивления и повисли на стебельках, как у рака.

Резко повысившиеся физические возможности оказались не единственным изменением — как выяснилось, он почти не чувствовал неудобств, связанных с изменением температуры, а его кожа, совершенно не потеряв чувствительности, стала намного прочнее. Обострились слух и обоняние, глаза начали различать невиданные раньше оттенки, увеличилась скорость реакции… И это только те изменения, которые доктору удалось определить при экспресс-осмотре. Шерр гонял на своём приборе разные тесты, брал кровь на анализ, бил Ковалёва слабыми электрическими разрядами — бесполезно. Ковалёв все это чувствовал, но это не было болезненным. Неприятным — да, но не более. Доктор мрачнел всё больше, а потом сказал, что на корабле (линкор «Громовая звезда», как объяснил Шерр) нет оборудования, которое позволило бы адекватно изучить новые возможности организма Ковалёва. Точнее, кое-какие возможности увидеть было можно и невооруженным глазом, но как, за счёт чего они достигнуты, было совершенно непонятно. Шерр так и сказал, сердито сверкая глазами, — похоже, он был из тех фанатиков-учёных, которые, столкнувшись с проблемой, упираются рогом и не бросают дело, пока не решат эту проблему или не свалятся в изнеможении. Однако сейчас был не тот случай — оборудование медицинского бокса было обычным медицинским автоматом-диагностом со стандартной программой и стандартным спектром возможностей. Вырастить оторванную в бою руку или ногу — запросто, но провести какие-то более сложные работы — извините, это вам не высокомощный биоскан, входящий в оснащение исследовательских кораблей. Хотя могли бы и воткнуть, вечно на мелочах экономят — так можно было вкратце перевести на нормальный язык длинную тираду Шерра, если выбросить из неё горячие проклятия, образные сравнения и многоэтажные словесные конструкции. Более совершенное оборудование, как объяснил Шерр, находится на флагманском линкоре, мирно (насколько это слово может быть применимо к боевому кораблю вообще и к самому совершенному в галактике боевому кораблю в частности) болтающемуся сейчас вместе со всей эскадрой где-то на орбите Сатурна, однако вряд ли поможет и оно, тут нужны даже не столько приборы, сколько специальное программное обеспечение к ним, а его-то у доктора как раз и не было.

Так что, потыкав Ковалёва для очистки совести ещё какими-то датчиками, Шерр понял, что работы непочатый край и не факт, что с имеющимся оборудованием вообще удастся её завершить. Поэтому он плюнул и решил передохнуть, перекусить чем Бог послал (удивительно, но опытный космонавт атеистом не был, более того, среди космолётчиков вообще, как объяснил Шерр, атеисты составляли меньшинство), и поговорить заодно. Вот и сидели они теперь, булки жевали и за жизнь разговаривать готовились.

Шерр начал первым, очевидно, решил, что клиент созрел. Отставив стакан, он аккуратно промокнул губы опять же самой обычной бумажной салфеткой, скомкал её и бросил в стоящую на столе пепельницу. Или что-то напоминающее пепельницу — Ковалёв не уточнил, предпочитая для себя называть предметы привычными словами. Внимательно посмотрев на Ковалёва, Шерр задумчиво, чуть растягивая слова, произнёс: