Верни мне любовь. Журналистка

— Подождите! — выкрикнула я и кинулась к дверцам, начавшим словно нехотя сдвигаться. Чья-то рука послушно приостановила их изнутри, и я, на полной скорости влетев в лифт, едва не сбила с ног Грига. От неожиданности я, вместо того чтобы поздороваться, охнула и, к своей досаде, начала краснеть, а Григорий, заметно довольный произведенным эффектом, рассмеялся:

— Не помню, кто написал картину «Не ждали», — весело произнес он, — но очень похоже… Вы, Мариночка, очаровательно непосредственная девочка… Неужели вы и вправду успели побывать замужем?..

Напоминание о самом глупом факте моей биографии, прозвучавшее из уст главного, смутило меня окончательно и бесповоротно, я поневоле опустила голову, с ужасом ощущая, как жаркая краска продолжает заливать щеки. Именно в этот момент лифт как-то странно дернулся, скрипнул и — благополучно застрял между этажами.

На секунду в кабинке повисло молчание. Вслед за тем Григ совсем другим голосом, глухо и немного хрипловато, сказал:

— Похоже приехали… Вам не кажется, что это судьба?..

Прохладные и твердые пальцы уверенно коснулись моего подбородка, заставляя поднять лицо, и в следующее мгновение наши губы встретились.

Не знаю, сколько длился этот первый поцелуй, заставший меня врасплох, а значит, молниеносно обнаживший перед Григом мои подлинные к нему чувства, в силе и глубине которых я и сама не отдавала еще себе отчета. Опытный женолюб и любовник, он просто не мог не ощутить и не понять этого, едва коснувшись моего внезапно ослабевшего тела, упавшего в его объятия, словно переспевший плод в протянутые ладони… Позднее он признавался, насколько это его в тот момент поразило… Ведь мы, если разобраться, были едва знакомы! Но рефлекс донжуана оказался сильнее: с видимым усилием, которое почувствовала уже я, оторвавшись от моих губ, Григ прошептал фразу, хлестнувшую меня как пощечина, тут же отрезвившую и вернувшую в реальность:

— Я буду ждать тебя в семь напротив метро, в машине… Немного не доезжая до светофора по нашей стороне…

Не знаю, что именно ответила бы я Григорию, сумела ли бы ответить вообще, будь такая возможность. Но на его последних словах роковой лифт дернулся, замер, снова дернулся, отбрасывая нас друг от друга, пошел наконец вверх, и не успела я перевести дыхание, как дверцы медленно поползли в стороны… Каким образом я спустя считанные минуты, если не секунды, оказалась в отделе — не помню. Точно так же плохо я помню и весь этот необычайно длинный день. Что именно я делала? Что писала и писала ли что-нибудь вообще? Скорее всего, так и просидела несколько часов подряд, тупо и бессмысленно уставившись в компьютер. Милки не было, и некому было меня привести в чувство, заставить собраться или хотя бы встать из-за стола, чтобы дойти до буфета. Кажется, в тот день я так и не сумела преодолеть свой ужас перед возможным столкновением с Григом в коридорах редакции. К счастью, дежурной по отделу была тогда не я, а кто-то из коллег. И отсидеться в четырех стенах мне удалось.

…Примерно без четверти семь крадучись, словно «тать в нощи», я все-таки выскользнула из нашей комнаты. Конечно, мне казалось, что все вокруг только на меня и смотрят, чего на самом деле не было в помине: вокруг царила все усиливающаяся, как обычно к вечеру, суета, в процессе которой отсеивались все, кто был на сегодня свободен от работы «в номер» и мог располагать своим временем по собственному усмотрению. Смешавшись с оживленной коридорной толпой, я пробралась к окну, о существовании которого узнала благодаря Милке.

Машину Грига, уже припаркованную на месте его многочисленных свиданий, я увидела сразу и с горечью усмехнулась про себя: Милка ошиблась, новая курочка была присмотрена им в нашем курятнике… Я оказалась всего лишь одной из многих, очередной кандидаткой на давно насиженное предшественницами местечко, да еще перебежавшей дорогу своей лучшей подруге… Можно ли вообразить ситуацию более пошлую и отвратительную?!

Часы на углу, которые я тоже хорошо видела из проклятого окна, показывали двадцать минут восьмого, когда машина Грига очень медленно и плавно тронулась с места и покинула место парковки. Именно столько времени понадобилось ему, чтобы понять: свидание на сей раз не состоится. Возможно, понять и то, что оно не состоится никогда. А мне — смириться с мыслью о неизбежном расставании с любимой работой, с волшебством, заглянувшим в мою заурядную и в общем-то унылую жизнь. Стать счастливой навечно не получилось. Двери рая захлопнулись, едва приоткрывшись.

Отчего-то эта мысль принесла мне облегчение. Скорее всего — из-за обретенного чувства свободы, благодаря сознанию правильности моего поступка. На свете есть вещи, переступать которые нормальный человек не должен хотя бы потому, чтобы не перестать быть нормальным.

Об этом я думала, глядя вслед машине Грига до тех пор, пока она не смешалась с общим потоком транспорта, медлительной лавиной плывущего по кольцу в сторону центра, и не исчезла из моего поля зрения. Боль от того, что я при этом потеряла, даже не сумев обрести, успела притупиться: любовь, какой бы страстной и глубокой она ни была, отступает под ударами «бессмертной пошлости людской», как выразился классик. А я этот удар получила. И твердо знала, что мне следует делать дальше… Конечно, я собиралась немедленно, придя домой, звонить Милке. Я понимала, что разговор будет ужасный, что он вообще не телефонный, но, невольно испытывая чувство вины перед подругой, не надеялась на приглашение в гости. Еще я молила Бога, чтобы моей проницательной тетушки, умевшей читать по лицу как по открытой книге, не было дома. И Бог меня, как ни странно, услышал: вместо Лилии Серафимовны я, едва войдя в прихожую, обнаружила на подзеркальнике записку: тетя, к моему громадному облегчению, собиралась переночевать сегодня у подруги.

Сочтя это добрым знаком, я тут же бросилась к телефону и начала дрожащими пальцами набирать Милкин номер. Мне удалось сделать это со второй попытки. Длинные гудки следовали один за другим, и каждый из них усугублял мое разочарование: Людмилы явно не было дома.

Насчитав их, наверное, не менее двадцати, я обреченно вздохнула, собираясь вернуть трубку на место, когда по ту сторону провода задыхающийся Милкин голос сдавленно выкрикнул:

— Да?

Людмила явно неслась к телефону со всех ног через всю свою «студию», — очевидно, звонки застали ее на входе, если и вовсе не за дверью.

— Милка! — От радости я едва не заревела. — Ты куда делась?!

— Господи, ты! — В ее голосе звучало столь явное разочарование, что моя радость испарилась одномоментно. — Что-нибудь срочное?

Она просто исходила нетерпением.

— Мне срочно нужно с тобой поговорить…

— Личное или какой-нибудь обвал в конторе?

— Личное…

— Тогда подождет! — вынесла она свой вердикт. И, не выдержав, продолжила почти скороговоркой: — Маришка, не сердись, но я… Словом, у меня тоже личное!

Мое сердце обмерло… А чего я, собственно говоря, ждала? Что такой человек, как Григорий, будет переживать из-за какой-то там соплюшки, случайно мелькнувшей в его насыщенной жизни?.. Разумеется, вечер, который эта ничтожная нахалка попыталась испортить своей неявкой на свидание, не должен пропасть зря! И с кем еще разделить грядущий уик-энд, как не с бывшей любовницей?..

Оглушенная этими соображениями, я не сразу включилась в смысл Милкиных слов, которыми она уже сыпала как горохом из продырявленного мешка.

— Клянусь, в понедельник расскажу все… Ой, Марин, какого я мужика отхватила — тебе не снилось!..

Милка издала звуки, имитирующие сочные поцелуи.

— Мужика? — растерянно переспросила я.

— Ну не бабу же! — хихикнула она. — Представляешь, он же гений, а по жизни его друзья Волькой кличут… А темперамент!.. Дорогая подруженька, чует мое сердце — это судьба: я ведь собиралась на интервью с ним тебя прихватить, а ты как сквозь землю провалилась! Представляешь, если бы он вместо меня на тебя запал?

И она искренне, от всей души расхохоталась.

— Постой! — я наконец постигла смысл ее многочисленных междометий. — Ты что, имеешь в виду Г-го? Кинорежиссера?..

— А кого же еще-то, дурочка ты моя несообразительная?! — продолжала веселиться Милка.

— А… А как же Григ?

— Григ?.. О боже, Григ… Сравнила! Да Володечка не то что какого-то там Грига — собственное имя в пять минут позабыть заставит, он гений, гений во всем!.. Так что, если в понедельник меня не будет, ври в конторе что хочешь… Маришка, все! Я забежала на секунду — переодеться и взять вещички, мы едем к нему на дачу, пока!..

— Стой! — почти басом заорала я. — Григ вернулся из командировки, что ему сказать, если ты не придешь?..

— Скажи, что я заболела и умерла! От поноса!..

И телефон разразился гулкими, как барабанная дробь, гудками.

У меня заболела голова, сразу, едва я вернула трубку на рычаг. Раньше, в подростковом возрасте, мигрени не были для меня редкостью, и во взрослую жизнь я прихватила из той поры страх перед головной болью. Инстинктивно я кинулась на балкон, зная, что свежий воздух частенько останавливает подобные приступы на старте.

Наш с тетушкой дом находился недалеко от центра, но в тихом и малолюдном переулке, не страдавшем от транспортной перегрузки. И воздух здесь был действительно относительно свежим.

Стоял поздний вечер, для октября на удивление теплый, как вся та далекая, затянувшаяся осень. Я невольно залюбовалась гигантскими тополями на другой стороне переулка, доходившими почти до пятого этажа высоких «сталинок», силуэты которых четко прорисовывались на фоне темнозолотого вечернего неба. Как все провинциалы, я полюбила Москву сразу и навсегда, той особой, окутанной романтическим флером любовью, которая недоступна урожденным столичным жителям. Любовью, которая когда-то, на одном из самых высоких своих порывов, подарила ей провинциала Гиляровского…

В тот момент, когда внизу, прямехонько под моим балконом, раздался совершенно неуместный в это время и в этом месте автомобильный гудок, я не думала ни о Милке, ни о Григе, ни о прошлом, ни о будущем, вообще не думала ни о чем, тихо радуясь тому, что боль отступила, любуясь последними отблесками заката в золотом московском небе. Не знаю, как это происходит у других, но у меня переизбыток эмоций, если он превысил некую критическую массу, приводит к такому вот нулевому состоянию — безмыслия и бесчувствия. Словно избыточные эмоции нейтрализуют друг друга, как соль и щелочь, слитые в одну пробирку.

Услышав какой-то особо нетерпеливый, короткий, как позывные азбуки Морзе, автомобильный сигнал, я поморщилась и глянула вниз.

Чуть левее нашего балкона стоял в точности такой же темно-зеленый «опель», как у Грига, со слегка приоткрытой водительской дверцей. Помню, мне даже стало смешно: надо же было машине именно этой марки и именно этого цвета заехать за кем-то из жильцов нашего дома? Прямо рок какой-то, не позволяющий и на несколько минут отвлечься от ужасных событий сегодняшнего дня…

Потом дверца резко распахнулась, владелец «опеля» вылез наружу, выпрямился, поднял голову — и горький смешок застрял в моем горле…

Какое-то время мы смотрели друг на друга, прежде чем Григ, слабо улыбнувшись, попросил одними губами: «Спускайся…» Нас разделяло всего три этажа, и я легко прочла эту беззвучную просьбу, не в состоянии на нее как-либо прореагировать. Именно просьбу, а не приказ.

Так и не дождавшись в ответ ни звука, ни жеста, Григорий, едва уловимо поколебавшись, шагнул к нашему подъезду… «А вдруг тетушка передумает ночевать у подруги и вернется?!» — именно эта сумасшедшая мысль, а не что иное, сорвала меня с места, заставив кинуться прочь с балкона, пролететь сквозь комнату в сторону прихожей и, выскочив из квартиры, устремиться вниз и — навстречу Григу. Навстречу своей, словно внезапно взбесившейся в попытке наверстать упущенное, судьбе.

Судьба, впрочем, была и по-своему милостива ко мне в тот вечер. Когда я — теперь уже в собственном подъезде — во второй раз за несколько часов вновь очутилась в объятиях Григория, дрожавшая, словно в приступе тропической лихорадки, ни одна душа на свете нас не видела. Никого из соседей, включая собачников, обожающих в это время выгуливать своих питомцев, не вынесло по наши души. Чудом можно считать и то, что ни одной из наших подъездных сплетниц не пришло в голову несколькими минутами спустя выглянуть в окно. Иначе тетушке на следующий же день непременно доложили бы о вопиющем по своей безнравственности факте. О том, что ее племянницу прямо на руках вынес из подъезда какой-то «новорусский» владелец иномарки, и так — не спуская с рук — в эту свою иномарку и загрузил… Это, вероятно, был бы единственный случай за всю историю человечества, когда бы сплетницы не солгали.

Что касается меня самой, в тот момент, когда я вновь очутилась в объятиях Грига, мои силы к сопротивлению иссякли полностью. Это было поразительное состояние какого-то сладостного безволия, среди которого настоящей музыкой звучал горячий шепот, обжигающий мои губы и щеку:

— Ты не пришла… Почему ты не пришла?.. Ты…

Моя последняя попытка внести в происходящее хоть искру рассудительности была сделана мной уже в машине.

— Завтра я подам заявление на расчет… — пробормотала я.

— Дурочка… — В голосе Грига звучала безмерная, удивительная нежность, о существовании которой прежде я могла только догадываться и которой не знала никогда. — Ты сводишь меня с ума одним своим видом… взглядом… походкой… голосом… своими ведьмячьими волосами…

Он шептал мне это не в ухо, он говорил мне это, касаясь губами моих губ, и я всем своим существом чувствовала, что Григорий не лжет. Что нечто невероятное, небывалое случилось не только со мной, но и с ним. Это — во всяком случае тогда — было действительно так. До сих пор не знаю, как ему удалось оторваться от меня и завести машину.

Вокруг уже успело стемнеть, горели фонари, переливались своим неоновым разноцветьем рекламы, целая лавина огней встретила нас, когда мы влились в поток машин на кольце. Откинувшись на необыкновенно удобном сиденье, я прикрыла глаза, с изумлением поняв, что больше всего на свете мне сейчас почему-то хочется уснуть. И единственные за всю дорогу к его дому слова, произнесенные Григом, долетели до меня сквозь дрему.

— Знаешь, малышка, я когда-то заключил с друзьями шуточное пари: мол, женюсь на первой девушке, которая не явится ко мне на свидание… Ты мне скажешь, почему ты не пришла?

Я молча помотала головой и улыбнулась, так и не открыв глаз. Машина Грига мягко двигалась в неспешном вечернем потоке кольца, а мне чудилось, что мы плывем, и я уже путала дрему с явью, не в силах отделить одно от другого… «Ты мне снишься?» — спросила я его. И он заверил меня, что так оно и есть… Может, мы и впрямь приснились друг другу?..

11

Следующее после моего визита в прокуратуру утро выдалось жарким, вялым и медлительным. Я вновь плохо спала ночью и пребывала в каком-то взвешенном состоянии. Словно во всем происходившем участвовала не я, а кто-то другой, за кем я наблюдала со стороны. Мои новые обязанности заведующей городским отделом были мне пока до конца не ясны, и я никак не могла понять, приступила к ним или нет?

К полудню у меня на столе скопилась довольно приличная пачка статей и информашек, большая часть которых предназначалась в номер. Волей-неволей я вынуждена была сделать над собой усилие, чтобы прочесть нетленки моих вчерашних приятелей, а теперь подчиненных. Ведь именно я сейчас решала, пойдет или не пойдет предоставленное на мой суд творение, я обязана была безжалостно править, порой перечеркивая плоды трудов и усилий наших ребят… Без моей подписи «В номер!», снабженной личной росписью, ни один материал нашего отдела дежурной бригадой принят не будет.

К своему неудовольствию, я, взявшись за необходимую редактуру, обнаружила, что давно запланированная статья, призванная как можно завлекательнее рассказать читателям о популярном и в самом деле неплохом ночном клубе, была поручена Милкой Анечке. Колокольцева писала, на мой взгляд, плохо, тяжелым и постоянно спотыкающимся, совсем не в стиле нашей газеты, пером. К тому же плановые статьи полагалось сдавать не перед подписанием в номер, а заранее, как минимум за неделю… Вздохнув, я набрала по внутреннему аппарату наш отдел и попросила девицу зайти ко мне, приготовившись к первому в моей жизни разносу подчиненного.

Физиономия у Анечки, когда она просочилась в кабинет, была перепуганная: знает кошка, чье мясо съела!

— Почему ты сдаешь материал только сейчас? — сухо поинтересовалась я для начала.

Колокольцева вспыхнула и опустила очи долу.

— Я в эти дни писать не могла, Марина Петровна… — еле слышно пробормотала она.

— А как насчет месяца назад или хотя бы недели, когда все еще были живы-здоровы и веселы?! Ты ж давным-давно знала о своем задании, материал плановый!

И я пододвинула Анечке ее убийственное произведение, сплошь исписанное мной поверх текста: собственно говоря, текста было и вовсе не видно за многочисленными поправками.

— Забирай это безобразие, дуй в компьютерную и становись на колени перед тетей Валей! — сурово распорядилась я, внутренне безмерно изумляясь своему неизвестно откуда народившемуся начальственному тону.

Анечку, у которой даже уши сделались пунцовыми, словно ветром сдуло! А я, уже куда более уверенная в собственных способностях к заведованию, решительно взялась за Колины информашки в номер и созданный Васильком обзор городских спортивных мероприятий. Спустя часа два, когда Кирюша появился на пороге моего кабинета, срочная пачка рассосалась, и я корыстно обрадовалась Калинину: тащиться в «дежурку» самой было далеко и лень, а отдел писем находится с ней рядом, вот Кирюша-то и забросит туда на обратном пути весь мой сегодняшний засыл… Однако, присмотревшись к своему визитеру, я поняла, что на роль курьера, так же как и на любую другую, он сегодня вряд ли сгодится.

Тяжело брякнувшись на стул, Калинин с самым несчастным видом поднял на меня полные отчаяния глаза.

— Я оттуда… — просипел он. — Только что… Они знают.

Пояснять, откуда он явился и что именно стало известно Потехину, не требовалось. Суровая реальность вновь поднялась перед нами во весь свой рост, и, хотя абсолютно раздавленный Кирилл, как все толстяки, выглядел даже в своем несчастье забавно, смешно мне не было.

— Наверняка этот гад Корнет настучал, — вздохнул Калинин.

— Нет, — заверила я его. — Оболенский им о тебе, тем более о вашем браке, и слова не говорил. Я, конечно, Милкиного паспорта никогда не видела, но если она его не успела поменять, там должен был сохраниться штамп — и брачный, и разводный… Так что можешь не гадать, как тебя вычислили.

Он посмотрел на меня растерянно, очевидно, такая простая мысль самому Кирюше в голову не приходила.

— Я теперь у них первый подозреваемый, — обреченно вздохнул он.

— Это тебе Потехин сказал?

— Прямо мне ни Потехин, ни тот, второй, ничего не говорили, но вопросики, взгляды, и вообще… Короче, олигофреном надо быть, чтоб не понять, что к чему…

Из Кирилловых слов следовало, что, в отличие от меня, его то ли допрашивали, то ли опрашивали двое. Иными словами, к Калинину как кандидату в убийцы Милки отнеслись, пожалуй, действительно всерьез…

— Не переживай ты так! — и сама расстроилась я. — Мало ли что эти придурки думают? Доказать все равно ничего не сумеют, поскольку доказывать нечего!

— Если захотят — запросто на меня навесят, ты что, вчера родилась? Не знаешь, что они вытворяют, убедившись, что найти настоящего убийцу не могут?!

Распалившись, он почти кричал, злясь на меня за непонимание и глупость.

— Прекрати! — тоже заорала я. — Никто тебя в обиду не даст, в том числе Корнет!

— Корнет — особенно! — бросил Калинин в совсем не свойственной ему ядовитой манере и, рывком оторвав от стула свои почти сто кило, вышел из кабинета, одарив меня на прощание укоризненным взглядом. И едва не сбил с ног моего бывшего мужа, как раз намеревавшегося переступить порог… Расстроенная из-за Калинина, я даже забыла удивиться неожиданному высочайшему визиту, только кивнула в ответ на приветствие. А пока Гришаня располагался в, мягком кресле, украшавшем дальний угол кабинета, вспомнила: своим заведующим он изредка наносит традиционно такие вот демократические визиты. Правда, редко. И, правда, не всем… Тот же Кирилл, по-моему, не был в этом смысле облагодетельствован главным ни разу.

Григ между тем тяжело вздохнул и поднял наконец на меня глаза. Он по-прежнему был очень бледен, а за прошедшие два дня лицо главного, кажется, осунулось еще больше. Еще отчетливее проступили, углубившись, резкие складки между носом и губами… С некоторым усилием я отвела взгляд первая, одновременно категорически запретив себе впадать в никому не нужную жалость и сентиментальность.

— Что у тебя с Кариной? — глухо поинтересовался Григ.

— Сегодня вечером, в семь часов, еду… Ух, хорошо, что напомнил, я едва не забыла… Надо же! — удивилась я.

— Это хорошо, — еле заметно усмехнулся он. — Хорошо, что едва не забыла…

— Почему?

— Свидетельствует о том, что ты уже вся в делах, вот почему… Ты как? Очень плохо?

Последнее относилось не к делам, а к Милкиной смерти. И я, не колеблясь, сказала ему правду:

— Средняя паршивость днем и очень паршиво ночью…

— У тебя круги под глазами… Попробуй снотворное, что ли… Работы, как назло, прорва…

— Снотворное, как и любые другие успокаивающие средства, не позволяет Лилия Серафимовна… Так что…

Григ вдруг улыбнулся, тепло и немного даже задорно:

— Она все такая же активная и нестареющая?

Впервые за послеразводное время Григорий заговорил о нашем с ним общем прошлом — заговорил вот так просто и даже тепло, как о ностальгическом воспоминании, немного щемящем сердце.

— Она действительно не меняется с годами. — Я нашла в себе силы тоже улыбнуться. — И по-прежнему мной распоряжается, как маленькой девочкой.

Григ задумчиво оглядел меня, словно что-то прикидывая, в глубине его темно-серых зрачков мелькнула смешинка: