Верни мне любовь. Журналистка

— А дальше?

— Дальше, — завершила я свое правдивое повествование, — все вернулись к столу и расселись заново. Когда я шла к своему месту, бокал Людмилы стоял на столе уже полный вина почти до краев… Я взглянула на него случайно, а сейчас эта деталь всплыла…

— Значит, Людмила Евстафьевна точно не провожала эту вашу тетю Валю?

— Абсолютно точно! Они еще за столом поцеловались…

— Получается, что налить вино, а заодно и подсыпать туда яд было, кроме самой Людмилы Евстафьевны, некому?..

Я вздрогнула и потрясенно уставилась на Потехина:

— Что вы! Мила и самоубийство — нонсенс!

— Вот и я о том же, — кивнул следователь. — Насколько удалось выяснить, очень жизнелюбивая была женщина. К тому же удачливая, красивая… С такими, как правило, другим женщинам дружить трудновато.

Мое сердце екнуло и провалилось в пустой желудок. Экой же сволочью оказался на поверку «добренький» Потехин, почти прямо заявивший о моей возможной причастности к убийству!..

— Что вы хотите этим сказать?! — разъяренно почти выплюнула я в его круглое, мгновенно опротивевшее мне лицо.

— Вы меня неправильно поняли, я далек от мысли, которую вы явно углядели в моих словах… Простите, это я виноват, неточно выразился, — тут же засуетился он с самым ханжеским видом.

— Выразились вы абсолютно правильно, — окончательно взбеленилась я, — и сказали именно то, что хотели сказать! Кроме того, дружить с Милой действительно не всегда было в радость. Но мы дружили, лично мне в тяжелые моменты помогало свойственное всякому нормальному человеку чувство благодарности… Знали бы вы, сколько сил Милка потратила на каждый мой шаг, на одну только мою прописку в столице угробила прорву нервов и времени… Вы что, полагаете, перед вами монстр?!

— Мариночка, успокойтесь, ради бога, успокойтесь, — уже вполне искренне взмолился Потехин. — Ни сном ни духом, клянусь… Просто побочная мыслишка, высказанная вслух! В связи с тем что красавицы в принципе редко обладают добрым нравом… Давайте лучше вернемся к сути дела. Я прихожу к выводу, что бокал был наполнен кем-то в момент, когда все повскакали со своих мест, провожая вашу тетю Валю, когда все были огорчены, сосредоточившись на вынужденном уходе виновницы торжества… Все, кроме убийцы, воспользовавшегося подходящим моментом.

Все еще злясь, я молча кивнула.

— Как развивались события дальше?

— Никак, — качнула я головой. — Вы сами сказали, что Милка сидела одна, рядом с пустым стулом. Мы довольно быстро снова расселись на свои места, слева от меня сидел Кирилл… Я вспомнила, вот он точно провожал в числе остальных тетю Валю до дверей, потому что помню, как он усаживался и случайно толкнул меня… Дальше сидел наш фотокор Рудик… Рудольф Гофман. Дальше, напротив Милы, — Анечка Колокольцева. А напротив нас троих — «близнецы»… Простите, наши корреспонденты Василий Громов и Николай Ильичев… Они сидели ближе к Анечке, а не к Людмиле…

Пока я перечисляла ребят, Потехин все время одобрительно кивал головой, сверяя мои слова с какой-то бумажкой, на которой была от руки набросана схема — явно места преступления, виднелись непонятные закорючки и неразборчивые записи.

— Вот… А потом, когда все успокоились и положили себе на тарелки кто что присмотрел, Рудик разлил всем водку, которую перед посиделками тоже не успели охладить. Я ее в таком виде пить не могу и поэтому взяла бутылку фанты. Мила что-то сказала, я не расслышала, что именно и кому. Из-за того что я на нее в этот момент посмотрела, собираясь переспросить, и из-за фанты я оказалась единственной, кто не успел выпить свою порцию вообще и… Словом, я не знаю, может, кто-то видел еще, но я-то точно видела и как она пила, и… и… как упала…

Мой голос на этом месте снова дрогнул: уж очень отчетливо я вновь увидела ужасный момент Милкиной гибели, вновь испытала то, что испытывала тогда, причем так остро и сильно, что язык в очередной раз отказался повиноваться, а горло перехватило так, словно кто-то накинул мне на шею металлическую удавку…

— Ну-ну, Мариночка, успокойтесь. — Потехин вскочил со своего места и мгновенно пододвинул мне неведомо откуда взявшийся стакан с водой. — Выпейте… Все, больше я вас сегодня мучить не буду, простите, ради бога… Простите!

Этот человек был настоящим фигляром, способным, как выяснилось, за одно собеседование сменить безо всякого ущерба для собственной психики сколько угодно обликов, ничего общего друг с другом не имеющих… Отвращение, которое он во мне вызывал в тот момент, когда я покидала его кабинет, мне и сегодня не с чем сравнить.

9

До редакции я после общения с Потехиным дотащилась с превеликим трудом и горячей жаждой немедленно отыскать Корнета и высказать ему все, что думаю про его дружка. Но первым человеком, которого увидела, едва переступив порог конторы, оказалась Валентина Петровна. Такой уж тяжелый выдался для меня день!

Стоя неподалеку от входа, в глухом углу рядом с высокой металлической урной, тетя Валя торопливо курила. Ее бледное до желтизны, непривычно замкнутое, осунувшееся лицо поразило меня до глубины души. Наши взгляды встретились, и я вздрогнула от какого-то непередаваемого, почти жуткого выражения ее глаз, горящих темным, сухим огнем. В следующую секунду я инстинктивно кинулась к тете Вале и, обняв ее за шею, впервые за двое суток, прошедших с Милкиной гибели, расплакалась…

Утешать меня Валентина Петровна не стала, просто молча, крепко-крепко прижала к себе, дожидаясь, когда мои слезы иссякнут. Человек удивительно тонкой души, она понимала, понимала даже в этот, несомненно тяжкий для нее момент, что любое слово, произнесенное вслух, только усугубит и продлит мои рыдания… В итоге мне удалось взять себя в руки довольно быстро, и никто из наших не видел этой сцены, свидетельствующей о моей слабости. И тетя Валя наконец заговорила — глухо, начисто лишенным интонаций голосом:

— Ты, Мариша, потеряла подругу, а я… А мне, видимо, от Бога не дано любоваться и радоваться в старости на доченьку — красивую, талантливую, умную… Нет, не дано…

О чем это она? Мысль, что тетя Валя от горя тронулась умом, молнией промелькнула в моем сознании.

— Да нет, — горько и сухо усмехнулась она, чутко уловив мое недоумение. — Просто мы с Милочкой в самое ближайшее время должны были съехаться под одну крышу, жить вместе… А получается — не судьба!

Она посмотрела на меня все тем же сухим, пылающим взглядом.

— Ты не знала?

Изумленная ее словами, я молча помотала головой. Никогда бы не подумала, что Людмила может добровольно «сдаться» в чьи бы то ни было объятия. Я-то знала, до какой степени Людка ценила свою отдельную квартиру, отдельную ото всех на свете и, следовательно, абсолютно независимую жизнь, с которой могла поступать, как ей заблагорассудится… А как пренебрежительно отзывалась она всегда о «маменькиных дочках» и «сыночках», предпочитающих жить с родителями! Неужели тете Вале с ее безмерной добротой даже тут удалось, да еще в такой степени, переломить Милу?..

— Это должно было стать сюрпризом для всех, в том числе и для тебя, Мариша, — продолжила все тем же бесцветным голосом Валентина Петровна. — Так что не обижайся на Люсеньку… Да и прошлые твои обиды, вот увидишь, очень скоро сами исчезнут из памяти, а останется только хорошее, доброе… Поверь, я это знаю, мне приходилось в свое время терять близких… Очень близких людей.

Валентина Петровна развернулась и, не оглядываясь, побрела в сторону компьютерной, оставив меня у входа словно пристывшую к месту. Только тут я и заметила, что, несмотря на жару, она была сегодня одета в глухое черное платье с длинными рукавами, с прозрачной и тоже черной газовой косынкой поверх ворота.

Мое желание устроить Корнету сцену испарилось бесследно, я чувствовала себя почти больной и почти старой и, не в силах хоть немного ускорить шаг, потащилась в Милкин, то есть теперь уже мой кабинет, отвечая по пути на чьи-то осторожные приветствия. Кажется, кто-то попытался меня остановить по дороге, снедаемый нездоровым любопытством, но я просто прошла мимо, не соизволив даже взглянуть на любознательного коллегу.

Корнет объявился сам — спустя какое-то время он молча возник на пороге и внимательно меня оглядел, после чего, видимо, решил, что я вполне заслуживаю если не сочувствия, то вразумления.

— Марина, — его голос, вопреки обыкновению, звучал мягко, — пора взять себя в руки, все мы не в себе, но разве я должен повторять тебе старую истину: газета не может выйти с пустым местом?.. Я только что от Грига, его волнует судьба интервью с Кариной. А ты ей, конечно, еще не звонила… Я, кстати, тебя отмазал, соврал, что еще только собираюсь вручить тебе координаты Каревой!

Оболенский прошел в кабинет и тяжело опустился напротив меня, в кресло для посетителей. О моем визите в прокуратуру он не спросил, вообще не обмолвился о нем ни словом. Я оторвала наконец взгляд от телефона, который перед этим бессмысленно изучала, погрузившись в вялое ничегонеделание, и посмотрела на Виталия.

То ли и на него, вопреки всегдашней холодности Корнета, тоже так сильно подействовала трагедия с Милкой, то ли он просто перетрудился в последнее время, но выглядел Оболенский не лучшим образом. Наверное, впервые за годы знакомства с ним я задалась вопросом, сколько же лет Корнету, и вдруг поняла, что совсем немало… Об этом свидетельствовали и глубокие складки у рта, и морщины на лбу, и желтоватая, нездорового цвета кожа, и почти коричневые синяки под глазами.

— Слушай, — спросила я неожиданно для себя, — а… сколько тебе лет?

Оболенский ничуть не удивился дурацкому вопросу, только усмехнулся моей непосредственности.

— Сорок с хвостиком, детка, — сказал он устало. — Не ожидала? Я вас с Милой намного старше. Да и вообще всех в этой конторе… Ну за исключением Петрашовой. Впрочем, исключение, как ты понимаешь, чисто условное.

Пораженная, я уставилась на Виталия, а потом, вместо того чтобы, как намеревалась еще недавно, закатить ему истерику, пересказала наш разговор с Валентиной Петровной, затмивший собой впечатление от визита в прокуратуру. Виталий слушал меня со все возрастающим интересом, ничуть не хуже, чем я, понимая, насколько на самом деле подобный поступок не соответствовал и Милкиной натуре, и ее жизненным правилам, которые она, во всяком случае на моей памяти, не нарушала никогда, никогда от них не отступала.

— Невероятно! — резюмировал Корнет, когда я умолкла. — А ты уверена, что Валентина Петровна… Ну не то чтобы лжет, а, скажем так, от безусловного шока и горя выдает желаемое за действительное?

— Уверена! — ответила я сразу. Но, немного подумав и припомнив этот новый тети-Валин сухой и пылающий взгляд, добавила: — Почти.

— Ну ладно… — Оболенский хлопнул ладонью по столу и поднялся с кресла. — Приступай, Марина, к делам, особо раскачиваться некогда: девицы типа, к которому принадлежит Карина, клиенты особенно тяжелые, поверь на слово. Ухлопаешь на нее массу времени… А Петрашову действительно жалко, особенно если в ее словах нет преувеличения.

— То есть?

— Она могла просто уговаривать Людмилу съехаться, а Милка, насколько я ее знаю, могла при этом просто уходить от ответа. Был у нее такой прием, если не хотела сразу и прямо отказывать человеку.

Я кивнула, а Оболенский, поинтересовавшись, не потеряла ли я координаты Карины, оставил меня наедине с собой и предстоящим звонком этой, насколько я слышала, весьма много о себе мнящей шоу-вумен. В тот раз о нашем тайном расследовании не было сказано ни слова. То ли он еще не приступал к нему, то ли, видя мое состояние, намеренно обошел пока этот разговор стороной. В любом случае краткое общение с Корнетом почему-то помогло мне взять себя в руки, и я придвинула к себе телефон, решив начать с домашнего номера певицы. Просто для очистки совести: время уже подходило к одиннадцати часам — и вряд ли Карина до сих пор нежилась в постели. У артисток, особенно если это артистки эстрадные, в наше время жизнь проходит по столь жесткой схеме, что позавидовать им трудно. Распределена между тренажерными залами, репетициями, съемками, студиями, записями аудио- и видеоклипов едва ли не по секундам плюс диета, фанаты, похотливые спонсоры, плюс… Словом, никакой славы, в том числе всемирной, не захочешь, едва заглянув за кулисы!

К моему удивлению, трубку по ту сторону провода сняли после третьего гудка, и голос, хорошо знакомый всем, кто имеет хоть какое-то отношение к шоу-бизнесу, доброжелательно поинтересовался:

— Да?

Почти разочарованная столь быстрым успехом, увенчавшим поиски Каревой, я представилась, назвав нашу газету, но не называя пока себя. И поскольку моя собеседница молчала, пояснила цель своего звонка, после чего умолкла, ожидая если и не восторга со стороны певицы, то чего-то весьма к упомянутому восторгу близкого… Насколько я знала, до сих пор не было ни одного случая, когда бы даже очень известные люди позволили себе упустить возможность обозначиться на страницах самой популярной среди их слушателей и зрителей газеты. Тем большим оказалось мое изумление реакцией Карины: совсем другим голосом, начисто лишенным и тени доброжелательности, певица почти выкрикнула краткое «Нет!» и бросила трубку…

Не веря своим ушам, я, кажется, даже отстранилась от телефона, разразившегося очередью коротких гудков. Затем нажала рычажок аппарата и, недолго думая, вновь набрала номер этой мымры.

Два длинных гудка… Щелчок определителя… Снова длинные гудки: один, второй, третий… пятый… Она не выдержала на восьмом.

— Ты что, тупая?! — Певица почти визжала, как какая-нибудь базарная торговка. — Я же русским языком сказала — нет. Никаких интервью вашей проклятой желтой газетенке я давать не намерена, тем более вам, уважаемая Людмила Евстафьевна!..

— Я не Людмила Евстафьевна! — успела я выкрикнуть, прежде чем она снова бросила трубку. Я даже не успела удивиться тому, что Карина так точно вычислила, едва я назвала нашу газету, кто именно должен брать у нее интервью. — Милы нет больше…

Последнее я добавила сама не знаю почему, но, как выяснилось спустя секунду, сделала ход абсолютно верный, не позволивший Каревой вновь прервать разговор.

— Да неужели? — Ее голос буквально сочился ядом. — Да неужели же эту гадину наконец уволили?..

— Зачем вы так? — едва выдавила я из себя. — Не надо… Милы больше нет, понимаете? Нет!..

Что-то в моем голосе заставило певичку притихнуть по ту сторону провода. И через паузу, довольно длинную, спросить более нормальным тоном:

— Что вы имеете в виду?

— Людмила Евстафьевна погибла два дня назад, — устало произнесла я. — Ее убили.

И вновь молчание, но теперь молчали мы обе. Видит Бог, о Милкином убийстве я сказала вовсе не потому, что надеялась усовестить Карину или, сыграв на этом, склонить девицу к интервью. Сказанное вырвалось у меня само — от избытка боли, усталости… бог весть чего еще. И теперь, вслушиваясь в звенящий эфир, простершийся между мной и Каревой, я горько сожалела о вырвавшихся словах, чувствуя себя чуть ли не оскорбительницей Милкиной памяти…

Очевидно, что эти двое были знакомы и, судя по никак не складывающемуся разговору, знакомство скорее можно назвать враждой… Я мучительно напряглась, пытаясь вспомнить, не имел ли один из известных мне случаев Милкиных судебных тяжб отношения к Каревой. И не могла.

— Вот что… — Певица первой нарушила взаимное молчание. — Я с вами встречусь… Насчет интервью обещать ничего не стану, там посмотрим… Как вас зовут, кстати?

— Марина, — вяло бросила я.

— Мне нужна и фамилия тоже, я должна предупредить охрану, чтобы пропустили, — пояснила она хмуро.

— Вершинина Марина Петровна… Год рождения тоже нужен?

— Обойдусь. Увидеться с вами смогу завтра, скажем… Семь вечера вам подойдет?

— Да.

— Адрес знаете?

— Нет… Судя по номеру, где-то в центре?

— Пишите: Кутузовский проспект…

Я записала адрес, и мы сухо распрощались. Мои мозги наконец включились, и, немного поразмышляв, я решительно набрала внутренний номер Корнета.

Оболенский появился у меня буквально через минуту и выслушал «отчет» по Карине, ни разу не прервав, чуть прищурившись, что всегда выдавало в нем напряженную работу серого вещества.

— Нет, Марина, — сказал он, когда я умолкла, — совершенно точно, ни один сколько-нибудь заметный Милкин скандал с Кариной связан не был.

— Уверен?

Я была разочарована и не скрывала этого. Оболенский усмехнулся, не потрудившись подтвердить свою уверенность.

— Тогда я ничего не понимаю, — резюмировала я свое общение со строптивой певицей. — Ведь за что-то же она Милку ненавидит? Да еще как! Слышал бы ты ее шипение…

— Вот завтра и выяснишь, за что.

— Ты так уверен, что она станет со мной откровенничать на эту тему?

— А вот это уже твоя забота, ты же профи, Мариночка!

В голосе Корнета появились столь ненавистные мне высокомерно-ироничные нотки. Но он тут же вернулся к серьезному тону:

— Если мы с тобой решили разобраться в ситуации, никаких «уверен — не уверен» возникать не должно. Просто нужно идти к цели, используя любые методы, все и в самом деле просто… Конечно, если цель ясна и по-прежнему тебя интересует. Я, кстати, как раз собирался тебя запустить на аналогичный визит к одному человечку, но… Раз уж тут сама ситуация, можно сказать, идет в руки, ее и будем вначале отрабатывать.

— К какому «человечку»? — поинтересовалась я без особого вдохновения.

— К Владимиру Константиновичу… — И он внезапно назвал фамилию, заставившую меня в очередной раз вздрогнуть. Это была фамилия известного кинорежиссера — того самого, который в свое время, несколько лет назад, «сменил на посту» возле Милки Грига.

— Но, насколько я помню, — возразила я, — там же ничего такого не было? Я имею в виду претензий по публикации… Точно не было!

— Там зато другое было, — сухо усмехнулся Оболенский. — Эх ты, а еще ближайшая подруга называешься… Похоже, Мила с тобой не всегда откровенничала, а?

— Через раз, — честно кивнула я Виталию. — А тогда…

— А тогда была для тебя и вовсе особая ситуация, верно? Если память мне не изменяет, почти одновременно с Милкиным романом запылал ваш с Григорием Константиновичем… Или я не прав?.. Соответственно ты страдала безмерно, полагая, что рискуешь отношениями с Людмилой.

— Не совсем так… — пробормотала я. — Я считала тогда…

— Ты считала тогда, — перебил меня, к моему огромному облегчению, Оболенский, — что предаешь свою лучшую подругу, святую, которой обязана если не всем на свете, то многим.

Краска стыда медленно, но верно начала зажигать мою физиономию. Стыдно мне было не за себя сегодняшнюю, а за ту глупую девицу, которой я была в те времена. Глупую и прозрачную для опытного взгляда, каким, несомненно, обладал не только Корнет. Прозрачную настолько, что чуть ли не любой желающий, оказывается, легко и просто мог считывать с моей души самое потаенное и сокровенное, то, о чем, как я наивно полагала, не знал никто… Оказывается, знали. И наверняка далеко не все сочувствовали новоявленной газетчице, слишком круто взявшей с места в карьер!

Корнет давно уже ушел, бросив на ходу, что в силу обстоятельств займется киношником сам, а я все сидела и сидела, тупо уставившись в пространство, погруженная в прошлое, грубо разворошенное Оболенским.

10

Несколько лет подряд, входя в наш старенький, едва ползающий вверх-вниз редакционный лифт, я — смешно, конечно! — чуть ли не благословляла эту развалюху. Ибо как раз благодаря ему наш с Григом роман, наша, как я полагала по глупости, «вечная» любовь и дала старт в утро его возвращения из той подозрительной командировки…

Первая неделя отсутствия редактора, как я уже упоминала, стала для меня из-за размолвки с Людмилой самой тяжелой за все предыдущие месяцы работы в газете. Тем более что Милка, хоть и вела себя на следующий день вполне доброжелательно, к вечеру куда-то исчезла, не сказав мне ни слова. И чуть ли не впервые я покинула редакцию в одиночестве, с грустью размышляя над явно испорченными отношениями с подругой, так счастливо повернувшей мою судьбу.

Ведь прежде я всегда дожидалась Милу, чтобы вместе с ней дойти до метро или троллейбуса, а после доехать до станции, от которой каждая из нас двигалась по своему маршруту. Но чаще всего я, к неудовольствию своей тетушки, отправлялась и дальше с Людмилой — к ней в гости. Ее небольшая квартира на «Полежаевской» казалась мне верхом совершенства и вкуса. Идеально чистенькая, отремонтированная совсем недавно, она была перестроена Милой по собственному усмотрению. Старые стены — до этого квартира была обычной двухкомнатной хрущевкой — она снесла, соорудив что-то вроде студии, каждый уголок которой нес определенную смысловую нагрузку. Аудиовидеоугол, итальянская кухня, поднятая на специальную платформу, рабочий уголок с изящным, под старину секретером, косящим в рококо… А посередине — главное из Милкиных приобретений, почти квадратная софа-кровать под атласным чехлом и кучей в точности таких же атласных подушечек разной величины… Прелесть! Особенно если учесть, что в убранстве комнаты преобладал ее любимый сиреневый цвет во всех своих тонах и оттенках.

Можно догадаться, какое впечатление все это, вместе взятое, производило на глупую, юную провинциальную девчонку, какой и являлась я тогда в полной мере. Ничего подобного я не только в жизни не видела, но и представить не могла такую смелость в обращении с недвижимостью… То, что Милка просто-напросто взяла и скопировала одну из страниц какого-то средней паршивости еврокаталога, мне и в голову не приходило. Так же как не приходила мысль о том, что вся эта безвкусица стоит денег, и немалых, во всяком случае, ничего общего не имеющих с ее, пусть и неплохим, окладом и гонорарами…

Мое горчайшее настроение в последующие дни только усугубилось, поскольку Милка, уехавшая, как выяснилось позже, на интервью с тем самым кинорежиссером, в конторе наутро не появилась, а ближе к вечеру позвонила в приемную и передала мне через секретаря, чтобы в ближайшие два дня ее не ждали. У нее-де возникла срочная работа, и отписываться от интервью она намеревается дома…

Таким образом, утром в пятницу я переступила порог нашего издательства в самом унылом настроении, какое только можно представить. Естественно, я не приглядывалась, кто именно вошел в лифт, когда сама я только-только нырнула в просторный вестибюль издательства. Единственное, на что прореагировала почти подсознательно: кто-то сейчас уведет его из-под носа, после чего придется ожидать возвращения едва ползающей кабинки довольно долго…