Журнал «Вокруг Света» №11 за 1983 год

Чимиддоржу — за шестьдесят, на коня он сел уже вполне взрослым.

— А у меня своих личных, — вставляет Амар, — пять лошадей да коров двенадцать. Да еще мелкий скот. Вообще-то, у меня личного скота чуть меньше, чем разрешается уставом сельхозобъединения. Зато они у меня отменные.

Конь... Главное домашнее животное, которым владел монгол. В далекие походы отправлялись верхом. Уртонную повинность — почту — араты справляли на лошадях. Привязавшись к седлу, чтобы не упасть, скакал вестовой по двести километров в сутки. Лишь лошадей менял... Все, что нужно по хозяйству, перевозят на лошадях, на верблюдах. И сегодня на лошадях пасут отары, стада, табуны. На них в хангайской лесостепной зоне перекочевывают по четыре-восемь раз в год... Съедят животные траву на одних участках, надо переезжать на другие.

Серого хищника — волка — запросто догонит арат на добром скакуне. В гости друг к другу ездят верхом: у каждой юрты коновязь. Те ребята, которые не живут в интернате, скачут утром и вечером за десятки километров в школу. И молодые люди ездят на свидания в степь на скакунах одной масти.

Табунщик знает десятки способов ухода и выводки лошадей. Амар, например, всю первичную ветеринарную помощь оказывает сам. Может сделать любую прививку, зуб коню удалить, ссадину от седла залечить, вывих вправить. Он в свое время прошел курсы при Цэцэрлэгском профтехучилище. Это училище — тоже примета времени. Ведь еще не так давно кадры чабанов, пастухов, доярок, табунщиков никто не готовил. Учились у отцов и дедов.

Теперь в стране восемь профессионально-технических животноводческих и земледельческих училищ. По восьми специальностям готовят в Цэцэрлэгском ПТУ юношей и девушек, посвятивших себя по призыву ревсомола работе в сельском хозяйстве. Училище выпускает животноводов, ветеринарных санитаров, механизаторов, мастеров добычи кормов и сельских строителей. Из аймаков приезжают сюда на два года ребята, окончившие восьмилетку. Когда мы были в училище, там занималось семьсот слушателей.

В животноводство и земледелие вливаются новые молодые кадры — тридцать пять тысяч чабанов, скотников, табунщиков, механизаторов.

Монголия развивает свое сельское хозяйство на новой основе по общему плану стран — членов СЭВ.

Перемены последних лет в степях Монголии не только в том, что сильно помолодели кадры чабанов, табунщиков и доярок. Главное: на помощь арату пришли машины. Пять лет проводили молодые ученые эксперименты по улучшению условий труда и быта животноводов. Теперь наступил второй этап — время широкого внедрения результатов эксперимента в повседневную практику. При всем том Амар, конечно, знаком и со старинными методами лечения скота, которым научился от отца и деда.

— Ветеринары, бывает, не в силах определить: отчего отличный скакун вдруг начал задыхаться? — говорит Амар. — Почему пульс у него стал напряженным? А уколи его ножом, как дед учил, или прижги в определенных участках кожу угольком — сразу приходит в норму.

В Монголии сейчас лошадей больше, чем в любой другой стране. Лучший в мире кумыс дают лошади, полезное и вкусное мясо. Шерсть их — тоже ценное сырье, гривы и хвосты охотно покупают на зарубежных рынках.

«Красота человека — в правде, красота коня — в беге», — гласит монгольская пословица.

Скачки в Монголии проводят в честь каждого важного события. Скажем, проходит слет стригалей. После него соревнования конников. Празднуют Цагансар — Новый год по лунному календарю. Снова скачки. Подводят итоги работы, и опять скачки — кульминационный момент соревнований.

Но особенно грандиозное зрелище — скачки на празднике Надом, что устраивают в годовщину Народной революции — 11 июля и продолжают весь следующий день.

Подготовка к этому событию начинается задолго. Коней, отобранных для участия в состязаниях, особым способом выкармливают, тренируют. По-настоящему подготовить к состязанию скакуна, добиться, чтобы он вышел на призовое место, под силу немногим. Ведь чтобы получить право участвовать в состязаниях на первенство республики, надо — буквально — обскакать соперников сначала на сомонных, потом на аймачных скачках.

...Из-за сопки неожиданно вылетает вереница всадников. Несутся на бешеной скорости к праздничному городку, уютно расположившемуся неподалеку от столичного аэродрома Буянт-Уха. Их встречает многотысячная, разноликая, голосистая толпа болельщиков... Прошлым летом здесь пришли к финишу 333 наездника сразу. А всего в шести возрастных группах принимают участие две с лишним тысячи всадников.

По давней традиции в конных состязаниях обязательно участвуют дети в возрасте от семи до девяти лет. Одеты они в яркие костюмы. На шапочке украшения: порхающая бабочка, летящая птица — многие символы не нуждаются в пояснении. А вот три кружка значат, что желание победить обязательно исполнится. И конечно, с особой гордостью дети носят на шапочке пятиконечную звезду.

Победителей Надома чествуют сообразно с древними обычаями: в хвалебных песнях преувеличенно превозносят славные качества всадника и скакуна. А впрочем, отчего же не преувеличить? Ведь ребенку для того, чтобы промчаться на коне тридцать километров, обойти соперников и стойко перенести поражение, действительно надо иметь и силу, и ловкость, и мужество.

...Едешь по степи и вдруг видишь лошадиный «хоровод». В седлах, а чаще без них сидят мальчишки, ровесники Амарова сына Эрдэнэчулуна. Посредине кольца опытный пожилой табунщик. Поднял руку — мальчишки разом спрыгнули с коней. Крикнул что-то — понеслись верхами по кругу.

Есть еще одно искусство, которым гордятся монгольские табунщики: укрощение молодых лошадей. Табуны большие, и многие кони остаются полудикими. Но приходит время, когда нужно их объезжать, приучать к седлу. А это под силу только смелым и ловким людям. Не раз и не два сбрасывает с себя наездника вольнолюбивый скакун — на полном ходу заваливается на спину, стремясь уронить, а то и придавить верхового, делает «свечу», падает на передние колени. Но в конце концов покоряется воле и умению человека.

Амар достиг вершин умения в объездке степных жеребцов, стал мастером спорта. Только самым опытным объездчикам присваивают это звание.

— Хотите посмотреть?

...Отловить жеребчика Эрдэнэчулуну отец не позволил. Мал еще, а это умение приходит с годами. Но по тому, как внимательно следил тот за движениями отца, становилось ясно, что и объезжать диких степных лошадей он научится.

— Лет через десять, не раньше, — сдержанно улыбается Амар. — Поучится здесь, потом в Цэцэрлэг поедет, в ПТУ.

Цэцэрлэг — Москва Алексей Кривель, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света» Фото автора и Э. Новгородовой

Экипаж Т-34

2 ноября 1943 года. В 20.00 командиров танков, взводов и рот вызвали в землянку командира батальона капитана Чумаченко Дмитрия Александровича. В землянке командиров встретили радушно, здоровались с каждым за руку. Начальник политотдела бригады подполковник Николай Васильевич Молоканов говорил о том, что весь мир смотрит в настоящее время на нас. Потом поздравил нас с предстоящим штурмом и пожелал успехов. Затем так же коротко поставил задачу командир батальона Чумаченко. В конце своего выступления он объявил о времени начала штурма и попросил сверить часы — время оказалось у всех одинаковым (часы у нас были танковые — командирские, и шли они с высокой точностью). С началом артиллерийской подготовки нам следовало завести двигатели и прогреть их, а затем вывести из окопов танки и построиться в боевую линию. По сигналу трех зеленых ракет мы должны были медленно, выдвигаясь, подойти к переднему краю наших стрелковых войск, находящихся в первой траншее, а затем уже — по сигналу трех красных ракет — совместно со стрелками атаковать передний край обороны противника. Уничтожая фашистов в лесу, к исходу дня выйти на южную опушку, то есть к совхозу «Большевик», и приступить к непосредственному штурму Киева. Начальник политотдела говорил нам, что коммунисты и комсомольцы, воины всего нашего 5-го гвардейского Сталинградского танкового корпуса на своих коротких собраниях и в письмах дают клятву: «7 ноября Красное знамя — символ Октября будет реять над Киевом!»

Расходились возбужденные, обсуждая детали взаимодействия в бою и способы уничтожения «тигров» групповым огнем взводов и самоходных установок, если они окажутся на нашем пути.

Прибыв в свой блиндаж, я довел до сведения экипажа поставленную перед нами задачу.

Надо сказать, что экипаж танка, который я принимал за несколько дней до наступления, встретил меня холодно — небритые, с цигарками в руках. И это было понятно: к ним направили неизвестного юнца, восемнадцатилетнего лейтенанта, и к тому же работника штаба бригады.

— Лейтенант Фадин! — приложив руку к пилотке, представился я. — О погибшем вашем командире слыхал много хорошего, а вот экипаж что-то на него непохож.

Мой решительный вид и уверенность подействовали: смотрю, ухмылка сошла с лиц.

Спрашиваю:

— Машина исправна?

— Да! — ответил механик-водитель Василий Семилетов. — Вот только электромотор поворота башни барахлит.

— Будем воевать на таком, раз вы, опытный механик-водитель, вывели из ремонта неисправный танк. Наши неудачи будут на вашей совести. У вас, наверное, есть семья, а у нас родные, — добавил я.

— У меня никого нет! Если остался кто-нибудь, то в Одессе, — подал голос радист Федор Вознюк.

— По машинам! — подаю команду.

Ее выполнили. Поднявшись в танк, сказал, что следуем на свое место, в боевой порядок, в роту старшего лейтенанта Аветисяна.

Вынув карту и ориентируясь по ней, я четко стал отдавать команды, направляя танк в деревню Валки. И тут обнаружил, что мой опыт двухмесячной работы в штабе нашей 22-й гвардейской танковой бригады мне много дал. Я уверенно ориентировался по карте и в лесу, и на открытой местности.

Когда мы вышли на северную окраину Новые Петровцы, противник, услышав шум мотора нашего танка, начал вести артиллерийский огонь, посылая то вперед, то вдогонку два-три снаряда. Я приказал механику поставить танк за каменную стену полуразвалившегося от бомбежки здания и ждать какой-нибудь отвлекающей бомбежки или темноты.

Когда танк встал за стену и мотор был заглушен, я объяснил экипажу, куда нам следует прибыть и цель моего маневра. И здесь заряжающий Голубенко заметил:

— Да, ты здорово ориентируешься по карте, лейтенант!

— Ив тактике, видимо, разбирается, — сказал Федор Вознюк.

Молчал только Василий Семилетов. Но я понял, что холодный прием остался позади. В меня поверили.

Как только начало темнеть, мы снова двинулись и вскоре, преследуемые артиллерийским и минометным огнем противника, прибыли на место.

Танк пришлось поставить в саду одного из крайних домов в расчете на то, что деревья будут какой-то защитой от прямого попадания артиллерийского снаряда. Здесь я был принят друзьями: командирами взводов лейтенантами Ванюшей Абашиным и Костей Гроздевым. Чуть позже подошел и сам командир роты старший лейтенант Аветисян.

Он указал мне место моего танка в боевом порядке роты. Этого места я не забуду никогда. Оно было выбрано под большой яблоней в ста метрах юго-западнее последнего дома деревни Валки. Слева от меня в двухстах метрах круто поворачивало шоссе, идущее из деревни в Вышгород. И что удивительно, за время нашей подготовки к штурму Киева, длившейся две недели, дом этот, несмотря на артиллерийские налеты противника, почти не пострадал, если не считать того, что один из снарядов отбил угол у боковой стены. Хозяин — человек лет 65—70 — не покидал своего дома и после каждого налета откуда-то вылезал, хозяйским взглядом осматривал дом, укоризненно покачивал головой, глядя в сторону противника.

Это место — оно было ближе всех к противнику — являлось острием угла боевого порядка роты. Нам необходимо было оборудовать окоп для танка, и такой, чтобы он позволил полностью разместиться машине, в то же время давал возможность вести огонь по противнику из пушки и пулемета.

В течение всей октябрьской ночи мы попарно, сменяя друг друга, двумя лопатами вырыли такой окоп. Однако поставить в него танк оказалось не так просто. Видимо, гитлеровцы очень внимательно следили за подготовкой наших войск к решительным действиям и держали свои дежурные огневые средства наготове. Как только механик-водитель Семилетов завел двигатель и начал выводить танк к нашему окопу, шквальный огонь артиллерии обрушился на нас. И только еще не рассеявшаяся темнота не позволила вести им прицельный огонь...

Подготовка наших войск к штурму Киева в эти дни шла полным ходом. О скором наступлении говорило многое. И то, что в течение двух дней людей отводили в тыл бригады, где они мылись в оборудованных банях, получали новое зимнее обмундирование. И выдача свежего продовольственного неприкосновенного запаса в танки. И усиление нас батареей 152-миллиметровых самоходно-артиллерийских установок. Мы знали, что снаряд, выпущенный из такой самоходки, срывал башню даже танка Т-6 «тиф». Поэтому их появление в нашем боевом порядке очень обрадовало нас.

Время больших событий приближалось. Видимо, это чувствовали и фашисты, ибо они периодически осуществляли мощные огневые налеты по нашим позициям.

Ночь на 3 ноября все, за исключением дежурных наблюдателей, спали крепко. В 6 часов 30 минут нас позвали получать завтрак. И здесь, как случается иногда, наш экипаж допустил оплошность. Получив завтрак, мы решили съесть его не в блиндаже, а на свежем воздухе. Расположились недалеко от нашей батальонной кухни, над которой в холодном воздухе поднимался густой пар. Этого, по-видимому, не мог не заметить противник.

Едва мы поднесли ложки ко рту, как противник открыл по нашему расположению артиллерийский огонь. Я успел только крикнуть: «Ложись!» Думаю, что это был единственный случай за время войны, когда один из снарядов упал сзади нас метрах в семи-десяти и своими осколками никого из нас не задел. Другой снаряд ударился метрах в десяти от нас справа и, не разорвавшись, кувыркаясь, как колесо, смел на своем пути зазевавшегося солдата, затем, задев за колесо кухни, оторвал его, опрокинул кухню навзничь вместе с поваром, раздававшим пищу.

Сбросив оцепенение, мы кинулись в землянку. Выпустив еще несколько снарядов, противник успокоился. Далее нам было уже не до завтрака. Собрав свои пожитки, мы перебрались в танк в ожидании штурма.

А вскоре мощная артиллерийская, а затем и авиационная канонада слилась в сплошной гул. Я подал команду. «Заводи». Танк сразу почему-то не завелся. Не завелся и со второго раза. Я занервничал и крикнул обидное слово механику Семилетову, к счастью, он его не слышал, ибо у меня не было включено переговорное устройство. Видимо, еще сказывался шок, полученный на завтраке. Когда мы выехали из окопа, я увидел, что другие танки уже давно вышли из своих укрытий. В воздух взвились три зеленые ракеты. Подаю команду:

— Вперед!

— Куда вперед? — кричит в ответ водитель Василий Семилетов.

Я понял, что из-за плохой видимости вынужден буду управлять танком, ведя наблюдение из открытого люка, иначе потеряем свою пехоту, да и врезаться можно в соседний танк. Состояние неуверенное, впереди в километре сплошной дым и вспышки от снарядов артиллерии. Видны взрывы и от ответного огня фашистов.

Танки из нашей боевой линии начали уже вести огонь. Понял: не выдержали нервы, ибо это огонь в никуда. Затем увидел траншею и лица стрелков, ожидавших нашего подхода. Танк сильно дернулся, и я почувствовал, что прихожу в себя, это мы прошли первую траншею. Неожиданно обнаружил справа и слева от себя стреляющих на ходу наших бойцов. Взглянул вверх, никаких красных ракет не видно. Видимо, я их просмотрел. Идущие справа и слева танки ведут огонь с ходу. Опускаюсь к прицелу, не вижу никакого противника, кроме наваленных деревьев. Даю команду заряжающему:

— Осколочным заряжай!

— Есть осколочным, — четко ответил Голубенко.

Делаю первый выстрел по наваленным бревнам, догадавшись, что это первая траншея противника. Наблюдаю за своим разрывом, успокаиваюсь совсем: как на полигоне, когда стреляешь по мишеням. А вот и бегущие мышиные фигуры, стреляю из пушки по фашистам. Увлекаюсь огнем, даю команду:

— Увеличить скорость!

Вот и лес. Семилетов резко замедлил ход.

— Не останавливайся! — кричу я.

— Куда ехать? — спрашивает Семилетов.

Отвечаю:

— Вперед, и только вперед!

Давим одно дерево, второе... Старый двигатель хрипит, но танк идет. Оглянулся — справа от меня танк Ванюши Абашина, моего командира взвода, он тоже ломает дерево, двигается вперед. Выглянул из люка: передо мной небольшая просека, идущая в глубь леса. Направляю танк по ней. Впереди слева слышен сильный огонь из танковых пушек и ответный тявкающий огонь противотанковых пушек фашистов.

Справа слышен только шум танковых моторов, но самих танков не видно. Думаю, не зевай, и даю попеременно вдоль просеки огонь из пушки и пулемета. В лесу становится светлее, и вдруг — поляна, а на ней мечущиеся гитлеровцы. Даю выстрел. И тут же вижу, что на опушке за поляной ведется сильный пулеметный и автоматный огонь. Мелькнула между холмиками группа людей — и вспышка. Понял: это противотанковая пушка. Дал длинную очередь из пулемета и крикнул заряжающему:

— Осколочным заряжай!

А затем почувствовал удар, и танк, как будто наскочив на серьезную преграду, на мгновение остановился и снова пошел вперед, резко сдавая в левую сторону. И здесь я снова, как на полигоне, отыскал группу снующих около орудия фашистов, теперь уже они отчетливо были видны все, и дал по ним выстрел. Услышал громкий голос Феди Вознюка — радиста-стрелка:

— Есть прямое попадание, и орудие, и его прислуга в щепки разлетелись.

— Командир, у нас перебита левая гусеница, — докладывает механик Семилетов.

— Выйти из танка с Вознюком через люк в днище! — приказал я. — Мы с Голубенке вас прикроем огнем из пушки и пулемета.

В этот миг я увидел несколько танков нашего батальона, они шли по другим просекам. Выскочили на опушку наши стрелки и цепью пошли вперед.

На ремонт гусеницы ушло около часа. Но, как говорится, беда не приходит одна: при вращении танка на одной гусенице его засосало в болотистую почву, а впереди метрах в десяти оказалось минное поле, поставленное фашистами на большом сухом участке поляны. Поэтому выбираться танку нужно было только назад. А на это ушло немало времени. В дальнейшем мне пришлось догонять своих по следу наших танков, а заодно и уничтожать отходивших гитлеровцев.

Добраться до своего батальона удалось только с наступлением темноты. Гитлеровцы, использовав лесные завалы и минно-взрывные заграждения, остановили наши подразделения перед вторым оборонительным рубежом. В течение ночи с 3 на 4 ноября мы осуществили дозаправку машин горючесмазочными материалами, боеприпасами и немного отдохнули. На рассвете 4 ноября командир батальона, собрав нас, командиров танков, взводов, рот и офицеров-самоходчиков, вывел нас на первую линию наших стрелков. И показал:

— Вот видите, впереди нас в трехстах метрах устроены сплошные лесные завалы из бревен? За этими завалами и сидит противник, он и не дает подняться нашим стрелкам.

Меня до сих пор удивляет, почему фашисты не обстреляли нас тогда, ведь мы же стояли во весь рост, одетые в форму танкистов...

Я оглянулся на товарищей и тут только заметил, что нас осталось 9 командиров из 13, из тех, что собирались 2 ноября в землянке командира батальона перед наступлением. А значит, осталось и 9 танков. Но самоходных орудий по-прежнему было три.

Чумаченко продолжал:

— Сейчас же выдвигайтесь на эту поляну, развернитесь в линию и атакуйте противника.

Такая постановка задач в годы войны практиковалась часто, и она себя зачастую оправдывала, мы наглядно видели противника и хорошо усваивали задачу.

Мы вышли на опушку, фашисты дали нам спокойно развернуться, а затем открыли бешеный огонь из-за бревен. Мы же огнем с места, короткими остановками начали расстреливать завал бронебойными и осколочными снарядами. Конечно же, нам, командирам танков, в этой обстановке лесного боя пришлось в основном ориентироваться, высовываясь из командирского люка. В один из таких моментов на моих глазах от разрыва вражеского снаряда был тяжело ранен в голову мой товарищ по 2-му Горьковскому танковому училищу лейтенант Василий Смирнов.

В курсантской роте, да и не только в роте, а и во всем училище я был самый младший по возрасту. Василий же Смирнов уже до войны работал два года директором средней школы. Поэтому я всегда внимательно прислушивался к его советам. В пылу боя я не видел, как его вынесли из танка и как увезли, но мы считали его погибшим.

К моей большой радости, в январе 1952 года на Ярославском вокзале, в воинском зале, я увидел очень знакомого мне пожилого офицера войск МВД. Остановился, вгляделся, узнал и окликнул его: «Вася!» Он обернулся ко мне, и мы расцеловались...

А в тот день нам все-таки удалось разбросать бревна в обороне гитлеровцев и, преследуя их по просекам и лесной чащобе, еще засветло выйти на опушку леса к совхозу «Виноградарь». А дальше дела пошли хуже. Противник обрушил на наш боевой порядок шквальный огонь артиллерии и под его прикрытием, развернув в боевой порядок до 30—35 танков, бросил их в контратаку. Силы были неравны. Проведя напряженный лесной бой и вырвавшись первыми на опушку леса, откуда нам стала видна северная окраина Киева — Приорка, мы, ведя ответный огонь, используя выгодный рельеф местности и лесной массив, отошли в глубь леса и организовали круговую оборону.

Противник, подойдя к лесному массиву, выдвинул вперед подразделения охранения, состоящие из трех средних танков, а главными силами, построившись в две походные колонны, двинулся в лес.

Мне было приказано своим танком перекрыть центральную просеку. Справа и чуть сзади встал танк Ванюши Абашина, а слева меня уже прикрывала самоходная установка ИСУ-152. Начало быстро темнеть. Подходили главные силы гитлеровцев. По шуму моторов было ясно: впереди шел тяжелый танк «тигр».

Слышу голос командира роты старшего лейтенанта Аветисяна: «По танкам противника огонь!» Приказываю Семилетову:

— Вася, на малых оборотах чуть дай вперед, а то мне мешает дерево.

— Есть чуть вперед на малых! — ответил Семилетов.

За сутки боя мы с экипажем окончательно сработались, и он понимал меня с полуслова. Улучшив позицию, я сразу увидел надвигавшуюся на меня колонну противника. На этот раз гитлеровцы изменили своему принципу и двигались без света, делая подсветки с задних машин.

Не дожидаясь, когда механик-водитель окончательно установит танк, я дал первый выстрел по головному танку, который от меня уже находился метрах в пятидесяти. Мгновенная вспышка на лобовой части фашистского танка: он загорелся, освещая всю колонну.

— Подкалиберным готово! — докладывает заряжающий Голубенко без моей команды на это.

Вторым выстрелом в упор мы расстреляли выходящий из-за первого горящего танка второй. Он также вспыхнул. В лесу стало светло как днем. А в это время слышу выстрелы танка Ванюши Абашина. Слева — глухой и долгий выстрел нашей самоходки. А у нас в прицеле уже несколько снопов горящих танков. Кричу механику Семилетову, чтобы он подошел ближе. Фашисты начали отходить, пятясь задом. Подойдя почти вплотную к первому горящему танку, вижу за его правым бортом следующую живую цель (как оказалось впоследствии, это была крупнокалиберная самоходная пушка противника «фердинанд»). Прицеливаюсь и даю выстрел — и сразу горящий факел. Мы преследуем противника и овладеваем совхозом «Виноградарь». Стало быстро светать. Противник усилил огонь с позиций, оборудованных севернее района Приорка.

Нам же требовалось привести себя в порядок и подготовиться непосредственно к штурму города. Мы уже видели его окраины и купола церквей в центре. Подъехавший вслед за нами исполняющий обязанности замполита батальона капитан Иван Герасимович Елисеев сообщил нам, что в ночном бою мы уничтожили семь фашистских танков и три самоходных орудия. И добавил, что фашисты, охваченные паникой, оставили на лесных дорогах много убитых, а также и раненых...