Журнал «Вокруг Света» №11 за 1979 год

Аргентина же никак не хочет примириться с действительностью, название «Фолклендские» не признает и называет острова не иначе как Мальвинскими, остров Западный Фолкленд именует Гран-Мальвиной, а Восточный Фолкленд — Соледадом. Местные сувенирные лавки торгуют вымпелами, на которых равноправно представлены и английский и испанский варианты названий:

Falkland Islands Islas Malvinas.

Вообще атому архипелагу на названия везло. И наверное, вымпелы пользовались бы еще большим спросом, если к двум ныне известным были бы добавлены все наименования, полученные островами в прошлые века.

Во второй половине XVI века английский адмирал Ричард Хоккинс видел Фолкленды с моря (но Не высадился там) и назвал архипелаг Землей Девы. А в 1592 году острова стали называться уже Южной Землей Дэвиса — в честь английского капитана Джона Дэвиса, первым ступившего на здешний берег.

Восемь лет спустя архипелаг был открыт вторично. На этот раз отличился голландец Себалд де Верт, и острова нарекли Себалдинскимн.

Следующая страница истории Фолклендов открывается с появлением на них французских моряков из города Сен-Мало. Желая увековечить свою родину, они назвали острова Малуинскими. От этого слова и родилось позднейшее: Мальвинские. Французы, впрочем, вскоре надолго покинули негостеприимные острова, и лишь в 1764 году Антуан де Бугенвиль пристал к острову Восточный Фолкленд, а затем водрузил флаг своей страны над фортом, заложенным его командой и колонистами. Архипелаг официально стал принадлежать Франции.

Вскоре происходит неожиданное: в результате штурманской ошибки на острова случайно натыкается английский коммодор Джон Байрон, дед знаменитого поэта. О присутствии здесь французов «Джек Бурь», как прозвали неукротимого коммодора, не знал и потому «присоединил» архипелаг к английской короне. Островам было дано имя Фолклендских в честь известного в то время политика виконта Фолкленда. Этот акт как бы подвел черту под затянувшейся игрой в имена.

Еще некоторое время и Англия и Франция одновременно наслаждались сознанием своей власти над островами. И тут словно снег на голову: в дело вмешивается Испания, до этого не принимавшая в споре никакого участия.

Французы не пожелали ввязываться в конфликт и в 1766 году продали права на Ислас Мальвинас Испании, а ровно через полстолетия произошли события, которые подорвали прочное положение Испании в Латинской Америке: Аргентина обрела независимость. Отказавшись от протектората Испании, новое государство назначило на архипелаг своего губернатора и вскоре стало отправлять на Ислас Мальвинас ссыльных.

И наконец, в 1833 году здесь снова появился британский флот, а с ним и необходимые атрибуты власти — английский губернатор и «Юнион Джек» — государственный флаг Соединенного Королевства. Аргентинцы были изгнаны, а англичане, почти 70 лет тому назад провозгласившие Фолкленды своей колонией, вернулись сюда на правах хозяев.

Впоследствии Аргентина не раз заявляла о своих правах на острова, но на Фолклендах продолжали жить и действовать англичане. Казалось бы, страстям давно пора остыть. Однако до сих пор аргентинские туристы при случае спешат напомнить о том, что они здесь не гости: в разговоре, никогда не назовут острова иначе как «Ислас Мальвинас», а наиболее убежденные спешат прибегнуть к языку плаката. Когда я впервые оказался на берегу Порт-Стэнли, столицы архипелага, то сразу же увидел на стене одного из портовых складов размашистый текст на испанском языке: «Да здравствует Аргентина!»

Через день надпись оказалась «отредактированной». Видимо, не успел еще аргентинский — «мальвинский» — туристский теплоход отвалить от причала, как некий местный патриот — «фолклендец» — перечеркнул испанскую фразу и столь же размашисто написал рядом, словно бы от имени всех островов архипелага: «Хотим навсегда остаться английскими!»

Собор и монументы

Подобно большому и яркому живописному полотну, Порт-Стэнли лучше всего рассматривать издали. Это очень просто: город, примостившийся на покатом прибрежном холме, прекрасно виден с палубы стоящего на рейде корабля.

С такой вот смотровой площадки, находясь на борту НПС «Академик Книпович» (1 Научно-промысловое судно Всесоюзного научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО).), я впервые увидел небольшую столицу Фолклендов.

В тот час тучи словно специально рассеялись, и перед нами предстал освещенный солнцем городок. Дома зеленые, голубые, оранжевые, красные; небо голубое, в белых кучевых облаках; море темно-синее, разлинованное бесконечно длинными полосами пены, — вот что такое Порт-Стэнли и бухта Стэнли-Харбор в те редкие мгновенья, когда солнце находит лазейку среди туч.

С расстояния в четверть мили город, протянувшийся на два километра, виден целиком, как на тарелке. Взгляд с легкостью проникает в небольшие приусадебные участки, бродит по закоулкам и окрестностям. Прямо от причала убегает вверх на холм широченная, не по местным масштабам, улица. Это Фелумел-стрит — главный городской меридиан. Слева — портовые здания, отель, небольшие одно-, двухэтажные жилые домики. Окраина этой половины завершается сиротливым и неуютным в своей каменной наготе кладбищем.

Все жизненные центры и самые красивые здания предпочли расположиться в правой части Порт-Стэнли. Да и прилегающие окрестности здесь интереснее: невысокие горы Две Сестры, Низкая и холм с неожиданным названием Двенадцать Часов скрашивают безнадежный пейзаж.

В пяти минутах ходьбы от причала — разумеется, по правую руку от Фелумел-стрит — располагается самый южный в мире кафедральный англиканский собор. Внешне это массивное, тяжеловесное здание из темно-коричневого кирпича выглядит самым древним строением города, но лишь внешне. Менее ста лет тому назад на этом самом месте стояла церковь Святой Троицы, в которой служил молебны первый епископ на Фолклендских островах преподобный Стирлинг. Но в 1886 году торфяной грунт разверзся под храмом божьим, и церковь пришла в негодность. «Доблестный епископ», как его величают местные историки, тут же организовал сбор пожертвований. Свою лепту внесли поселенцы, капитаны заходящих кораблей... Раскошелилась и королева Виктория: в числе трех тысяч фунтов, собранных Стирлингом, были и ее личные... тридцать.

Сегодня могучее здание собора — его строительство закончилось в 1907 году — значит для фолклендцев гораздо больше, чем просто место для богослужения. Собор стал гордостью города, символом трудолюбия островитян.

С четверть часа, не более, провел я в соборе, н о этого времени вполне хватило, чтобы погодные декорации сменились полностью. Только что солнечный и красочный, Порт-Стэнли вдруг предстал в совершенно ином свете. Собственно говоря, света почти не было. Невесть откуда взявшиеся черные тучи как крышкой захлопнули голубое небо.

Подгоняемые порывистым ветром, стремительно летящие на восток тучи обильно сеяли мелкий и холодный дождь. Мрачно глядится в такую погоду и без того невеселая пирамида из четырех огромных вороненных дождями и временем китовых ребер. Пирамида была установлена рядом с собором в 1933 году в честь столетия английского первопоселения на островах. Однако ныне этот памятник наводит совсем на иные мысли.

Когда-то окрестные воды буквально кишели китами и ластоногими. Еще Дрэйк, Кук и другие мореплаватели, описывая свои путешествия, поведали миру о добродушных тюленях, населяющих южные моря. И потянулись в эти края промысловики. Уже в 1766 году у берегов Фолклендов был открыт котиковый промысел, затем на мушку взяли морских слонов, а в 1799 году в районе архипелага англичане рьяно принялись за китов.

Безудержное истребление самых крупных на Земле млекопитающих продолжалось более полутора столетий. Бывало и так, что могучий шторм загонял в фолклендские фьорды суда, не успевшие наполнить трюмы бочками с китовым жиром. Тогда китов заменяли пингвины. Многие сотни тысяч этих беззащитных нелетающих птиц были безжалостно переработаны на жир. Чем упитаннее были птицы, тем охотнее их забивали. Вот почему больше всего погибло королевских пингвинов, самых больших и красивых на Фолклендских островах. Но и этого мало. Пингвинов отлавливали, чтобы пополнить продовольственные запасы. Попутно на корабли перетаскивали десятки тысяч яиц. Трагическая история, грустные мысли, печальный памятник...

Но есть в Порт-Стэнли — городе, на памятники, в общем-то, небогатом, — еще один монумент совершенно иного свойства.

В двух десятках шагов от моря стоит скромный четырехгранный столп с бронзовой каравеллой на шпиле. К одной из граней пристроен трон, на котором восседает богиня Победы. Установлен монумент в память о событиях первой мировой войны, дотянувшейся даже до столь отдаленного клочка земли.

Дело было так. Утром 7 декабря 1914 года в бухту Стэнли-Харбор самоуверенно зашла германская эскадра адмирала Шпее в составе двух броненосных и трех легких крейсеров. Приблизившись к Порт-Стэнли, незваные гости увидели притаившуюся в бухте британскую эскадру, по случайности только накануне прибывшую из Англии. Законные хозяева бухты оказались и хозяевами положения: их крейсеры имели преимущество в вооружении, броневой защите и скорости. Оценив ситуацию, немцы повернули было в океан, но англичане настигли противника и после четырех с половиной часов боя разгромили его наголову. Лишь крейсеру «Дрезден» удалось скрыться, остальные немецкие суда были потоплены. К вечеру английская эскадра без потерь в кораблях вернулась в бухту. А битва у Фолклендов вошла в историю военно-морских операций.

Куда исчезла тысяча англичан?

Таким вопросом невольно задаешься, когда идешь по пустынным улицам Порт-Стэнли. Тысяча человек — половина всех живущих на архипелаге, и почти все они невидимки. Даже если пройти из конца в конец двухкилометровую Роуз-стрит, главную «широтную» улицу города, редко увидишь более трех-четырех местных жителей.

Однажды на Роуз-стрит нам встретилась аргентинская семья, по каким-то надобностям задержавшаяся в Порт-Стэнли. Отец семейства оказался человеком многоопытным и чрезвычайно общительным. Поболтав о том, о сем, мы спросили его, почему в любой день недели на улицах почти не видно фолклендцев. В ответ аргентинец кивнул в сторону ближайших к нам домов: «Вон они, мальвинцы...»

За стеклами плотно закрытых окон виднелись лица рассматривавших нас людей.

— Погода видите какая? Сейчас здесь лето, а всего семь градусов тепла и к тому же дождь. Люди предпочитают не покидать надежных стен без особой на то надобности. Впрочем, не все. Смотрите!..

По тротуару деловито, нагруженные хозяйственными сумками, шли две девчушки лет восьми-девяти. Непокрытые головы, голые коленки...

Увидев выражение наших лиц, аргентинцы рассмеялись:

— Это не страшно. Дети здесь морозостойкие.

Разглядывая дома фолклендцев, я подумал о том, что не только цветными стенами и крышами интересен Порт-Стэнли. Непреклонность перед лицом природы, традиционность английского быта на этих далеких от Англии островах — вот что, пожалуй, главное.

В суровых условиях неистовых пятидесятых широт жители фолклендской столицы умудрились украсить свои маленькие приусадебные участки аккуратно подстриженными деревьями и садовыми кустарниками, тщательно ухоженными традиционно английскими газонами и яркими цветами. Но особый колорит вносят пронзительно-желтые соцветия дрока, завезенного сюда с Британских островов. Этот кустарник, неприхотливый, колючий и независимый, редко соседствует с цветочными клумбами. Его место — по другую сторону забора, где-нибудь на набережной, на пустыре или вовсе за чертой города.

Тихо на улицах Порт-Стэнли. Во двориках не играют дети, не рассиживают в креслах-качалках философствующие старики, в тени деревьев отцы семейств не отдыхают после трудового дня. Насадив своими руками зелень, взрастив цветы, жители города по большей части любуются ими через стекла закрытых окон.

Но есть на Роуз-стрит дом, из-за которого улицы Порт-Стэнли иногда взрываются шумом и многолюдьем. Это Таун-Холл — Ратуша, где на первом этаже размещается почта. В свое время почтовое ведомство сыграло заметную роль в судьбе английских поселенцев. Дело в том, что в соответствии с существовавшей тогда международной традицией владением того или иного государства можно было считать лишь тот пункт, где действовало какое-либо правительственное учреждение этого государства. Поэтому в Порт-Стэнли, новом фолклендском поселении, при первой возможности была организована почтовая контора с государственным чиновником-почтмейстером, имевшим набор специальных марок и свой штемпель.

С тех пор почтовая служба стала играть важную роль в жизни архипелага, а фолклендские марки с годами приобрели в лице филателистов всего мира ревностных почитателей. По сей день марки со штемпелем Порт-Стэнли приносят архипелагу немалый доход. Несмотря на то, что Таун-Холл вмещает в себя, помимо почты, библиотеку, суд, портретную галерею фолклендских губернаторов, телеграф, зал для проведения торжеств и несколько контор, именно почта заправляет здесь общественной жизнью. Особенно это заметно в дни прибытия почтового судна. Тогда никакая непогода не может удержать людей в домах, и обитатели Порт-Стэнли чуть ли не в полном составе стекаются к Таун-Холлу за корреспонденцией.

Трагедия пастбищ

До появления на Фолклендах человека острова почти повсеместно были покрыты могучими, похожими на лес зарослями злака туссока. Эта многолетняя трава растет пучками и может достигать трех метров в высоту. Туесок без труда переносит превратности антарктической непогоды и остается зеленым круглый год. В труднопроходимых туссоковых «джунглях» гнездятся Магеллановы пингвины, качурки, буревестники, а королевские бакланы благоустраивают с помощью стеблей туссока свои жилища на скалах. Для морских слонов, львов и котиков заросли туссока — лучшее место отдыха. Но где же он, чудесный туесок? В окрестностях Порт-Стэнли, во всяком случае, мы его не наблюдали. Не видно было зеленых зарослей и по пути в Дарвин, второй по численности жителей пункт архипелага.

Несколько лет назад американский биолог Джеррат Харден опубликовал пессимистическую статью «Трагедия пастбищ», с отдельными положениями которой трудно не согласиться. В частности, Харден считает, что в условиях капиталистического общества «каждый человек находится в тисках системы, которая понуждает его увеличивать свое стадо беспредельно — в мире, возможности коего имеют предел... Свобода пастбищ ведет ко всеобщему краху».

Действительно, свобода пастбищ, господствовавшая на Фолклендах в течение двух веков, поставила природу архипелага на грань катастрофы. Несчастья флоры и фауны островов начались в 1764 году, когда французы импортировали сюда из Бразилии рогатый скот и лошадей, а годом позже завезли с южной оконечности Американского материка свыше десяти тысяч деревьев. Постарались и испанцы: они доставили на острова свиней и кроликов. Деревья, правда, не прижились, зато прекрасно почувствовала себя на новом месте живность, особенно рогатый скот.

«Я никогда не видал таких великолепных животных, — писал Чарлз Дарвин, посетивший Фолкленды во время путешествия на «Бигле», — объемом своих громадных голов и шей они похожи на греческие изваяния». Естественно, объемы голов и шей чужеземной скотины увеличивались не по волшебству, а за счет местной растительности. На фолклендских холмах появились первые признаки эрозии почвы, но туесок еще держался сам и помогал держаться многим видам птиц и животных. Решительный удар по нему нанесло овцеводство, которое особенно стремительно стало развиваться с приходом на острова англичан.

Под натиском бесчисленных овечьих полчищ могучая трава отступила на самые труднодоступные острова архипелага — там и в наше время еще можно встретить первозданную флору. Однако те многочисленные клочки суши, на которых паслись и поныне, пасутся стада полуодичавших овец, пострадали очень сильно. Травы здесь осталось так мало, что полноценно существовать может лишь ограниченное количество животных. И фермеры поступают очень «просто»: они регулярно сокращают поголовье стад, забивая овец. Часть трупов животных остается лежать на земле, другую часть сбрасывают в море. Были годы, когда на архипелаге убивали до 70 тысяч овец! Так овцеводство, важнейшая отрасль фолклендского хозяйства, безнадежно подорвало само себя.

Правда, и сейчас жители архипелага круглый год без ограничений едят баранину, а местная шерсть славится высоким качеством. Но это уже не то овцеводство, что было здесь несколько десятков лет назад. Сторонники сохранения отрасли рассчитывают на экспорт мороженого мяса. Но долго ли сможет погибающая флора весьма ограниченного по площади архипелага прокормить все еще многочисленные овечьи стада?

«Если бы мне было дано право решать, — пишет Свен Йильсетер, — я бы немедленно объявил эти острова заповедными и удалил оттуда всех овец. Овцам там больше нечего делать». Но дело, конечно, не только в овцах. Не менее разрушительной оказалась прямая деятельность самого человека. Тенденцию к полному истреблению местного животного мира впервые подметил Дарвин. В начале 30-х годов прошлого столетия на островах еще обитало единственное истинно фолклендское млекопитающее — большая волкообразная лисица, эндемик, уникальный вид, не встречавшийся более нигде. Но такое обстоятельство мало интересовало живших здесь в то время аргентинских гаучо. По вечерам они часто били этих малочисленных и бесстрашных животных ножом, предварительно подманивая их куском мяса в руке. Били просто так — из спортивного интереса.

С тревогой Дарвин писал в своих дневниках: «Численность названного вида быстро уменьшается. Через несколько лет после правильного заселения островов эта лисица, по всей вероятности, поставлена будет наряду с додо, как животное, исчезнувшее с лица земли». Так оно и вышло.

К сожалению, добытчики, промышлявшие у фолклендских берегов, оказались гораздо расторопнее защитников природы. Ведь только через 129 лет после того, как в беззащитных ластоногих архипелага полетели первые гарпуны, ученые проявили общественный интерес к Антарктике и ее ресурсам. Произошло это в 1895 году на VI Международном географическом конгрессе в Лондоне.

Одного интереса, разумеется, было мало, и еще долгие годы фауна всех субантарктических и антарктических островов и вод истреблялась самым хищническим образом. Лишь в 30-х годах нашего столетия наконец-то одумались и добытчики, озабоченные резким сокращением промысла. Последовал ряд соглашений, ограничивающих число снаряженных экспедиций и продолжительность промыслового сезона.

В последние годы многого удалось добиться и на Фолклендских островах. Запрещена охота на котиков, на некоторых лежбищах поголовье их заметно растет. Восстанавливают свою численность стада морских слонов. Под формальной охраной закона находятся все птицы, а их здесь несколько десятков видов. Правда, закон этот выдерживается не всегда строго, но все-таки он есть! И если когда-нибудь сбудется мечта многих биологов и суровый архипелаг с окружающими его водами станет международным заповедником, он превратится в великолепную естественную лабораторию для ученых.

Борис Краковский

Ирвинг Уоллас. Документ «Р»

Продолжение, Начало в № 4—10.

Кристофер Коллинз перевернул очередную страницу своей речи и с облегчением увидел, что остался последний листок.

Он не смог толком подготовиться, потому что мысли были заняты совсем другим. Победой, которую одержал над ним Тайнэн, мучительным разговором с Карен. Своей родной Калифорнией, где через час ассамблея штата соберется для голосования по тридцать пятой поправке к конституции США.

В подавленном настроении он прилетел в Чикаго, в глубоком унынии встретился за ужином с руководством съезда бывших фэбээровцев. Чувства поражения и тоски окрасили и всю его речь. Рухнули надежды провалить тридцать пятую поправку в Калифорнии, и самым страшным ударом была смерть председателя Верховного суда. Только один Мейнард мог повернуть ход событий, но его безжалостно уничтожили в самый решающий момент. Напрасными оказались надежды на президента Уодсворта, который отказался сместить Тайнэна. Шансы на победу Коллинза в самостоятельной борьбе с правительством и так были невелики, к тому же директор ФБР эффективно выбил оружие из его рук. Оставался только документ «Р», однако к тайне его Коллинз так и не нашел ключа.

Но более всего во время выступления Коллинза сковывало чувство осторожности: аудитория состояла в основном из приверженцев Тайнэна.

Во времена Гувера общество выкормышей ФБР объединяло около десяти тысяч бывших сотрудников. Многие из них, оставив службу, успешно делали карьеру в юриспруденции, промышленности, банках благодаря поддержке и покровительству Гувера. Сейчас же, в период правления Вернона Т. Тайнэна, в рядах общества насчитывалось четырнадцать тысяч мужчин и женщин, сплоченных привитой им еще в ФБР железной дисциплиной и чувством благодарности Тайнэну за помощь, благодаря которой они преуспевали на своих новых поприщах. Для Коллинза эта аудитория была враждебной. Он отдавал себе отчет в том, что зал был полон шпионами Тайнэна, готовыми донести хозяину о любом отклонении от предписанных им основ.

Но Коллинз знал и о том, что в зале находилась небольшая группа во главе с Тони Пирсом. В общении с ним Коллинз проявил предельную осторожность: Карен будет угрожать большая опасность, прознай Тайнэн о контактах министра юстиции с руководителем организации защитников Билля о правах. Утром Коллинз вышел на улицу, из телефона-автомата позвонил Пирсу и договорился встретиться с ним в специально снятом под чужим именем номере.

Обо всем этом и думал Кристофер Коллинз, пытаясь осмысленно закончить свою речь:

— Итак, мы стоим на пороге решительного изменения конституции страны с целью достижения торжества закона и порядка. Но даже принятия тридцать пятой поправки недостаточно для нормального существования общества, и я уже останавливался на многом из того, к чему нам следует стремиться. Позвольте мне еще раз сформулировать эти цели словами бывшего министра юстиции США Рамсея Кларка: «Если мы хотим успешно бороться с преступностью, то должны прежде всего обратить внимание на обесчеловечивающее влияние, которое оказывают на развитие личности трущобы, расизм, невежество и насилие; нищета, безработица и безделье; недоедание из поколения в поколение; коррупция и бессилие в осуществлении своих прав; болезни и загрязнение окружающей среды; алкоголизм и наркомания; алчность, вечное беспокойство и страх; безнадежность и несправедливость. Они-то порождают и плодят преступность. И их нужно одолеть». Благодарю вас за внимание.

Аплодировали вяло; бывшие фэбээровцы ждали оваций и салюта, своему хозяину и его детищу — тридцать пятой поправке, а вместо этого услышали сюсюканье по поводу социальных реформ. Но мучения Коллинза наконец закончились. Полчаса спустя он уже был свободен. У выхода из зала к нему присоединился охранник Хоган, проводивший его в лифте на семнадцатый этаж. У двери своих апартаментов Коллинз сказал Хогану, что до вечера он пробудет у себя в номере, и предложил тому пойти пока в кафе.

Подождав немного, Коллинз открыл дверь и выглянул наружу. Коридор был пуст. Он пробежал к лестнице и спустился на пятнадцатый этаж, где нашел номер 1531. Проверив, не следят ли за ним, он вошел, оставив дверь открытой, и осмотрелся.

Однокомнатный номер. Широкая низкая кровать. Кресло. Два стула. Шкаф. Телевизор. Обстановка более чем скромная, но для дела сойдет.

Коллинз испытывал искушение позвонить в Вашингтон Карен, хотя бы для того, чтобы подбодрить ее. Он обдумывал, разумно ли разговаривать по телефону, но, прежде чем успел принять решение, в комнату вошли Тони Пирс и с ним, к удивлению Коллинза, еще двое.

Коллинз не видел Пирса со дня их дискуссии в телестудии. Он даже сжался внутренне, вспоминая о своей тогдашней роли, и представил себе, что сейчас думает о нем Пирс.

Но в поведении Пирса не чувствовалось ни презрения, ни нежелания снова встретиться с ним. Открытое веснушчатое лицо под копной светлых волос хранило обычное добродушное выражение.

— Вот мы и встретились снова, — сказал он, пожимая Коллинзу руку.

— Очень рад, что вы пришли, — ответил Коллинз. — Признаться, не был уверен, что согласитесь.

— Я с удовольствием воспользовался этой возможностью, — возразил Пирс. — Хочу также познакомить вас со своими коллегами — мистер Ван-Аллен, мистер Ингстрап. Мы вместе служили в ФБР и ушли оттуда почти одновременно.

Коллинз пожал гостям руки и попросил садиться.

— Мое предложение о встрече, вероятно, удивило вас, — сказал он Пирсу. — Ведь в ваших глазах я начальник директора ФБР Тайнэна и член кабинета президента Уодсвор-та, то есть участник заговора, ставящего целью протащить тридцать пятую поправку.

— Отнюдь, — ответил Пирс, набивая трубку. — Мы следили за вами и были в курсе ваших дел вплоть до вчерашнего дня, когда вы решили отправиться в Калифорнию и выступить против поправки. Ваша нынешняя позиция нам известна.

— Откуда? — искренне взволновался Коллинз.

— Поскольку теперь вам доверяем, могу объяснить, — весело сказал Пирс, наслаждаясь ситуацией. — Оставив ФБР, мы трое занялись каждый своими делами. Я основал юридическую фирму. Ван-Аллен открыл частное сыскное бюро. Ингстрап стал писателем, на его счету две книги, разоблачающие деятельность ФБР. Но все мы разделяем общую точку зрения — что Вернон Т. Тайнэн представляет большую опасность для страны. Мы связались с другими бывшими сотрудниками ФБР, разделяющими наши взгляды. Все мы сохраняли дисциплину и помнили секреты профессии, которой овладели за время службы. И спросили себя: почему бы нам не использовать свои знания и опыт? Мы решили принять меры, чтобы спасти демократию. Поэтому по моему предложению мы создали тайную организацию бывших сотрудников ФБР для расследования деятельности «Большого брата». Официального названия у нас нет, но обычно мы именуем себя РФБР — расследователи Федерального бюро расследований. У нас везде есть сочувствующие нам осведомители, в том числе шесть человек в вашем министерстве, из которых двое работают непосредственно в аппарате самого Тайнэна. Постепенно мы узнали о вашем переходе на нашу сторону. Вчера нам сообщили, что вы собираетесь в Сакраменто. Исходя из предыдущих сообщений, мы предположили, что вы намерены порвать с директором Тайнэном и публично атаковать тридцать пятую поправку.

— Так и было, — подтвердил Коллинз.

— Тем не менее сейчас вы не в Сакраменто, — сказал Пирс. — Вы в Чикаго. Честно говоря, я удивился, получив вчера известие от вас, и подумал, что изменение планов поездки может означать новое изменение ваших политических планов. Но потом решил, что в таком случае вы вряд ли пожелали бы видеться со мной.

— Вы опять правы, — подтвердил Коллинз. — Мои политические взгляды не изменились. Я всем сердцем против тридцать пятой поправки и собирался отправиться в Сакраменто, чтобы выступить против нее. Но в последний момент кое-что случилось.

— Появился Тайнэн, — сказал Пирс.

— Откуда вы узнали?

— Я не знал, — ответил Пирс. — Просто догадался.

— Никогда нельзя недооценивать Тайнэна, — впервые подал голос Ван-Аллен. — Он вездесущ и мстителен. Он принял эстафету у Гувера. Вы помните досье Гувера под грифом «Секретно. Для служебного пользования»? Подручные Гувера собирали информацию о личной жизни Мартина Лютера Кинга, Мохаммеда Али, Джейн Фонды, доктора Бенджамина Спока, по меньшей мере двадцати высших чиновников администрации, многих конгрессменов и журналистов. Но все это меркнет по сравнению с тем, что сделал Тайнэн. Он утроил количество оставшихся от Гувера досье и систематически пользуется ими для шантажа, утверждая, что делает это исключительно для блага страны... Когда Тайнэн приказал мне собирать информацию о личной жизни лидеров большинства сената и палаты представителей незадолго до того, как конгрессу была представлена тридцать пятая поправка (Тайнэн, видимо, желал обеспечить ей гарантированную поддержку), я пошел прямо к нему с протестом и попросил дать мне другое задание. «С удовольствием, Ван-Аллен», — ответил он, и меня тут же перевели из Вашингтона в город Батт в штате Монтана — это его место ссылки. Я все понял и уволился.

— Когда я сказал, что все мы трое оставили службу почти одновременно, — продолжал Пирс, — то вовсе не имел в виду, что ушли по-хорошему. Ван-Аллена хотели загнать в ссылку, и он уволился. Ингстрап произнес речь на выпускном вечере в школе, где училась его дочь. Он говорил о роли ФБР в нашей демократии и позволил себе высказать робкое предложение о желательности реформы внутри Бюро. В тот же вечер о его выступлении узнал Тайнэн. Ингстрапа понизили в должности, и он подал в отставку, но Тайнэну и этого было мало. Когда Ингстрап попытался получить другую работу в органах правопорядка, его и там достала длинная рука Тайнэна. Тайнэн распустил слух, будто Ингстрапа выставили из ФБР за неблаговидное поведение. Ингстрап взялся за перо, его первая книга была посвящена критическому разбору действий ФБР. Тайнэн принял все возможные меры, чтобы предотвратить ее публикацию, и так преуспел, что Ингстрапу пришлось довольствоваться мелким рекламным издательством. К счастью, книга оказалась бестселлером.

— А что произошло с вами? — поинтересовался Коллинз.

— Со мной? Я протестовал против расправы с Ингстрапом. В ответ Тайнэн издал циркуляр с приказом о моем переводе в Цинциннати. Это второе его место ссылки. Я понял, что в ФБР мне тоже делать нечего, и уволился. Нет, Крис, — если можно, буду называть вас так, — никто еще не одерживал победы в борьбе с Тайнэном.

— Но ведь вы сейчас боретесь с ним...

— Не очень-то надеясь на победу, — объяснил Пирс. — Однако сделаем все, что в наших силах. В общем, как только вы сказали, что намеревались выступить против Тайнэна, но в последний момент что-то случилось, я сразу понял, в чем дело. Видно, теперь вы не присоединитесь к нам в открытую.

— Не могу, — беспомощно сказал Коллинз.

Окинув внимательным взглядом троих своих гостей, бывших работников Тайнэна, отважно вступивших в борьбу против директора ФБР и его гигантского аппарата, Коллинз вдруг почувствовал, как они близки ему. И он решил рассказать им о своем последнем разговоре с Тайнэном...

— Как видите, ничего особенного, — закончил он свое повествование. — Тайнэн предложил мне условия капитуляции: я не должен подавать в отставку, лететь в Калифорнию и выступать против тридцать пятой поправки. Тогда моя жена будет в безопасности. Если я не подчинюсь, Карен вновь придется сесть на скамью подсудимых. Выхода у меня не было, и я капитулировал.

Пирс обменялся со своими друзьями взглядами.

— Возможно, мы сумеем помочь вам, Крис.

— Как?

— Наша маленькая организация займется вашим делом. В Техасе живет один из лучших наших людей — Джим Шэк.. Он десять лет прослужил в ФБР и ушел, потому что директором стал Тайнэн. И с нами сотрудничают два тамошних кадровых фэбээровца, которые ненавидят Тайнэна. Они многое могут для вас сделать.

— Каким же образом?