Журнал «Вокруг Света» №11 за 1979 год

Когда орех созревает настолько, что сам падает на землю, молоко его не имеет никакой ценности — молоко следует пить из незрелых плодов.

...Мы разожгли костер, чтобы поджарить цыплят, а тем временем одного из местных жителей послали в глубь острова за кокосовыми орехами. Вата, старший сын Каму, прежде чем отсечь верхушку плода таким образом, чтобы скорлупу можно было затем использовать вместо чаши, поиграл орехом, как мячиком, вертя его в разные стороны. После этого он протянул орех мне. Молоко оказалось похожим на охлажденное шампанское.

Обгладывая цыпленка, вождь рассказывает:

— Ореховое молоко находит у нас разное применение. Можно, например, дать ему забродить, и тогда получается вино, очень крепкое. Но вино на Мбау готовят редко. Обычно же ореховое молоко получают младенцы, если у матери не хватает грудного молока. Мы используем каждый листик, каждый стебелек пальмы, — говорит Каму. — Ствол идет на топливо, из него еще делают столы. Из очищенных длинных веток плетем изгородь и вплетаем между ними листья. Из бахромы, в которой висят орехи, делаем веревки и вяжем из них коврики на стены или на пол — их кладут, когда в доме бывает холодно. Ветками, сплетенными с листьями пандануса, кроют крыши. Из недозрелых орехов вынимают сердцевину и делают черпаки и лампы, а из сердцевины жмут масло для ламп. Листья молодой пальмы, пока они мягкие и шелковистые, наши дочери и жены вплетают в волосы как украшения. Если их оставить на дереве, они вырастают, но еще несколько лет сохраняют гибкость, и тогда рыбаки делают из них сети и корзины.

К перечислению Каму я мог бы добавить еще целый список. Из пальмовых листьев делают сандалии, шляпы, веера и сумки, из ореховой бахромы — изоляционные плиты, дверные циновки, ершики для мытья бутылок, из сердцевины готовят ежедневную пищу. Но все это меркнет по сравнению с тем значением, какое имеет копра.

Копра — это высушенная сердцевина спелого ореха. Сборщики подбирают упавшие орехи и сносят их под навес, где разрезают каждый орех на четыре части и оставляют в тени. Позднее из этих четвертушек вынимают сердцевину и сушат ее на солнце. Та дурно пахнущая масса, которая остается после сушки, и есть копра. Когда набирается килограммов семьдесят копры, ее грузят на каноэ и доставляют в торговый центр.

Из Сувы копру вывозят в европейские страны, где она находит применение при производстве маргарина и в мыловарении.

Но когда копры переизбыток и горы ее начинают выситься на берегу, капитаны шхун рассказывают, что смрад гниющей копры доносится раньше, чем встает из моря остров...

А. Фальк-Ренне, датский путешественник

Перевел с датского Вл. Якуб

Прыжок эланпа

В Музее естественной истории Мозамбика совсем не было посетителей. Наверное, потому, что на стадионе неподалеку начинался какой-то ответственный футбольный матч и он притянул к себе туристов и жителей Мапуту. Я оказался один в большом круглом зале. Солнце через стеклянную крышу заливало ярким светом всю «центральную лужайку», на которой расположились экспонаты музея — слоны, львы, жирафы, хищные птицы и антилопы. Трава на «лужайке» давно пожухла и очень походила на настоящую африканскую растительность в саванне. Служитель включил магнитофон, и зал наполнился ревом, треском, писком, шуршанием, рыком, шипением... Вся эта какофония плюс запах сухой травы и — может, мне это показалось — зверей создавали полную иллюзию африканской дикой природы.

В тот день я пришел в музей с особой целью. Мне нужна была антилопа эланд.

Накануне меня навестил знакомый геолог и принес несколько книжек с репродукциями наскальных рисунков. Перелистывая одну из них, мы наткнулись на любопытное изображение: люди и животное, похожее на антилопу эланда, выполняли какое-то, возможно, ритуальное действо...

Я уже знал, что эланд, или канна, считается самой крупной антилопой Африки. Живет она в основном на окраинах саванн, там, где степи переходят в высокий кустарник и лес. Рост канны до 180 сантиметров (та, на рисунке, была, пожалуй, немного поменьше), вес же ее достигает тонны. Животное это необычайно отважно — самец и самка смело вступают в бой с гепардом и даже леопардом. И в то же время антилопа смирна и послушна. Именно с этим свойством ее характера и оказались связаны изображения, что лежали перед нами на столе. На одном рисунке видна канна и несколько человек. Один из них прыгает через антилопу. На второй картинке — бегущая канна и вокруг люди, причем один из них прыгает вниз головой над телом антилопы, другой у ее морды, третий пытается схватить животное за хвост. Оба рисунка схожи и скопированы со скал в Драконовых горах и массиве Малути в Южной Африке.

Консультации со специалистами дали совсем немного: такие картины видели в различных районах юга Африки, но там канна была двуглавая, а охотники (или участники игры?) в своеобразных ритуальных масках.

Ситуация явно загадочная. Что же это, игра или охота? (В руках одного из участников непонятной церемонии видна небольшая палка или стрела. Остальные не вооружены. И почему один из них прыгает через эланда?)

Известно, что у масаев Восточной Африки имеются стада полуодомашненных канн — они дают прекрасное молоко. А в 1891 году несколько эландов завезли в заповедник Аскания-Нова на Украине, и они благополучно прижились.

Еще больший интерес приобрели рисунки после того, как мы сравнили их с репродукцией в книге Коттрелла «Минойский бык», где изображались состязания с быком во дворце Миноса в Кноссе на .древнем Крите. Рисунки оказались удивительно схожими. Тот же прыжок через быка, те же попытки схватить его за хвост, тот же отвлекающий маневр у морды животного...

Значит, в Африке уже во времена позднего каменного века — именно к этой эпохе исследователи относят рисунки с эландом — существовал своеобразный ритуал игры с животным, который, видоизменяясь, пройдет через все средневековье и в виде корриды доживет до наших дней?

...Каждый, кто открывает многотомный труд Артура Эванса «Дворец Миноса в Кноссе», написанный в начале века, поражается прекрасными древнекритскими фресками и мозаиками. Таких произведений Эванс обнаружил десятки. А одно вызвало особенно пристальное внимание африканистов — мозаика, на которой несколько стройных мускулистых мужчин-негров идут или бегут под командой белого военачальника. Кем были эти воины? Пленные африканцы, а может быть, рабы, привезенные из дальних походов? Как полагают ученые, ни то и ни другое, хотя и пленники и рабы имелись на Крите. Это представители так называемых вспомогательных войск, черные наемники, институт которых, как выясняется, был широко распространен в Эгеиде.

Критяне были хозяевами Средиземного моря. Их влияние отчетливо прослеживается не только на самом острове, но и во всем средиземноморском бассейне. На Мальте найдены их керамические изделия. Этот остров стал как бы перевалочной базой на морских путях древности, между Восточным и Западным Средиземноморьем, между Критом и Африкой... Критские вещи находят в Фессалии и Малой Азии, их суда плавали в Иберию и к Британским островам.

А в конце 30-х годов в одной немецкой газете появилось интересное сообщение — за его достоверность поручается известный географ Р. Хенниг. Там говорилось, что в районе Зимбабве, Юго-Восточная Африка, обнаружена опока из жирной глины для отливки золотых слитков. По форме она напоминала излюбленные на Крите слитки в виде двойного топора, а также слитки, изображенные в Фивах в храме Мединет-Абу, который относится к эпохе Рамзеса III (1200 г. до н. э.). К сожалению, минувшая война стерла все следы этого открытия.

По мнению ряда специалистов, еще в третьем тысячелетии Крит подчинил территории Северной Африки и создал там свои колонии. Именно туда по древним караванным путям стекались из глубин континента экзотические товары, диковинные звери и украшения. На фресках Кносса — нильский бегемот и обезьяны-колобусы из Восточной Африки, в раскопках — страусиные яйца и слоновая кость. По тем же дорогам через Сахару уходили на юг экспедиции и возвращались обратно с многочисленными чернокожими наемниками. Видимо, подобный отряд и запечатлел в мозаике дворца Миноса безвестный художник.

Кто знает, может быть, одна из таких экспедиций и дошла до юга Африки или же корабль доплыл до южноафриканского побережья? А может, не одна экспедиция и не один корабль...

...Рыбаки, промышляющие тюленей в водах Юго-Западной Африки, обнаружили недавно в песке на Береге Скелетов хорошо сохранившееся скульптурное изображение женской головы. Газета «Альгемайне цайтунг», выходящая в Виндхуке, напечатала ее фотографию. Исследователи высказывают предположение, что это голова богини Кибелы, культ которой был широко распространен в древности в Малой Азии и античном Средиземноморье. Кто и когда выставил на пустынном берегу Юго-Западной Африки голову покровительницы мореплавания?

...В начале века экспедиция немецкого геодезиста Р. Маака нашла в горном массиве Брандберг (в той же Юго-Западной Африке) удивительную наскальную фреску. Ее изучением и интерпретацией занялся известный французский археолог Брей. Костюм Белой Дамы (так ученый назвал центральную фигуру ансамбля) удивительно похож на одежду девушек-матадоров из критского дворца Миноса. Это простая короткая куртка и трико, прошитые золотыми нитками. Похожи также головные уборы. В одной руке у Дамы заряженный лук и три стрелы в запасе, в другой — цветок (а может, чаша?). Кносские девушки-матадоры пользовались большим почетом, их наряжали в лучшие одежды. Культ цветов отразился там в вазах и золотых украшениях — они очень похожи на тот цветок, что несет Дама. У некоторых участников процессии можно видеть на руках короткие повязки с бахромой. Во время религиозных ритуалов в Кносском дворце такие повязки закреплялись сзади бантиком — об этом свидетельствует критская керамика (заметим, что в первом томе труда Эванса показаны образцы одежды — точные копии одеяния Дамы). Еще оДин признак сходства с обитателями Кносса — черные сопровождающие, о которых мы уже говорили.

Но это пока тоже только предположение...

И еще один факт.

В конце прошлого века американец Фарини нашел в песках Калахари разрушенный древний город. По стечению ряда обстоятельств о нем вспомнили через несколько десятилетий после выхода в свет книги путешественника. Исследователей привлекла одна деталь в описании. Автор сообщает, что городские строения были сложены из плит, скрепленных цементирующим раствором, то есть способом, незнакомым жителям Южной Африки. В ближайшем к Калахари центре древней культуры — Зимбабве, для которого характерно каменное строительство, был распространен метод безрастворной кладки! И у специалистов родилась идея соотнести создание города с плаваниями жителей Средиземноморья. На эту мысль ученых навело упоминание Фарини о перекрещивающихся мостовых — по форме они напоминают мальтийский крест. Но что могло привести мореплавателей из дальнего Средиземноморья в Калахари? Может, алмазы? Пока неясно. Известно лишь, что в древности через эту пустыню проходила дорога, соединяющая побережья Атлантического и Индийского океанов...

Фарини оставил приблизительные координаты развалин. Летчики видели руины с самолета. Но до сих пор ни одной экспедиции не посчастливилось найти затерянный в песках город. Видно, какая-то сильная буря занесла песком мощные стены. И только еще более яростная буря может развеять этот песок...

Конечно, пока что исторически документированные свидетельства позволяют утверждать наличие прямых связей Крито-Микенской цивилизации лишь с Северной Африкой. Предположение о проникновении критян в центральные, а тем более в южные районы континента только намечают пути дальнейших поисков. Но уже сейчас плодотворность их признают не только ученые Центра африканских исследований в Мапуту, но и многие европейские и американские специалисты.

Н. Непомнящий

Мапуту — Москва

Круговорот

Возле моего дома есть высокий скалистый берег. Озеро оттуда как на ладони: все его берега, все его острова в панорамном охвате. Однажды мне подумалось: а что, если на этой скале я поставлю свой воображаемый этюдник и буду писать озеро круглый год с одной точки? Так я смогу постичь анатомию времени, череду состояний и настроений.

Этот замысел пришел ко мне в день зимнего солнцестояния. Озеро лежало под снегом. Во всем пейзаже была какая-то отключенность, словно мир витал мыслями где-то далеко-далеко: недозваться, недобудиться. Если летом все в природе так и тянется к тебе, ищет отклика, то сейчас тишина и безответность довлеют в пейзаже. Озеро мое как потеряно: белая равнина, белое равнодушие.

Но просверлишь лунку, и выплеснется живая вода! По-детски обрадуешься этому, будто и впрямь нуждался в доказательствах, что никуда не исчезло озеро: здесь оно, в своих берегах. Но затаилось, ушло в себя.

Отдыхают великие зеркала. Быть может, перебирают в памяти отражения: вот косяк пролетных гусей, вот последнее кучевое облако. Обращенные летом вовне, зеркала словно изменили фокусировку: глядят в собственную глубину. И эта их самоуглубленность передается душе — хочется сосредоточиться на главном, отбросить детали.

Поднимешься на скалу, окинешь взглядом простор — и вдруг внятно ощутишь: озеро тихо гипнотизирует тебя. Ты чувствуешь его тайный взгляд! Что-то расслабляется в душе, уходят досады, обиды...

Зимнее озеро прекрасно в пору зорь, утренних и вечерних. Промежуток между ними короткий — четыре часа, когда низкое солнце висит над горизонтом. Снега блистают, переливаются. И вдруг становятся малиновыми — это солнце коснулось дальнего леса. Озеро мое преображается: будто снега превратились в огромную аметистовую щетку, подсвеченную изнутри чистым и ровным светом. А небеса все синее, а тишина все пронзительней.

Начинаются сумерки. Озеро словно удаляется, я теряю внутренний контакт с ним, мы не слышим друг друга. Пропадают из виду острова, растворяются береговые ивы. Озеро сейчас угадывается только в одном: это великолепие звездного обзора.

Ничто не заслоняет созвездий. Будто зеркало гигантского рефлектора простирается подо мной — оно само невидимо, но небо странно приближено к Земле: внутри созвездий иду к проруби, внутри созвездий расчищаю дорожку.

Меч на поясе Ориона немного мешает мне, и я отвожу его в сторону, чтобы пройти к калитке. Звездный Рак положил свою клешню на крышу баньки. Если хочешь, сходи за водой к реке Эридан: она сейчас впадает в озеро как раз под моей скалой. Если хочешь, погости у Близнецов: они рядом, через два дома.

Но вот восходит луна, и озеро из глубокого забытья переходит в состояние полудремы. Снег при восходе луны с латунным отливом, а потом становится сапфировым. Это цветовое переключение неуследимо. По-моему, оно совершается мгновенно, лишь луна наберет определенную высоту.

Озеро сейчас видит космические сны: звездные Рыбы стоят в осоках, а небесный Лебедь плавает в полынье возле северных ручьев. На озерном снегу застыли тени: они как под синюю копирку прорисованы. Кружева крон, частокол тростника — все на лунном снегу становится каким-то неузнанным, нездешним...

Но за ясной погодой приходят метели. Какие коловерти они закручивают, какие белые омуты! Попадешь в один из них, надолго запомнишь: кружит тебя, сбивает с пути. Можжевеловых вешек не видно, все потонуло в мглистом мороке. Мир сейчас превратился в хаос, в нем нет никаких структур, в нем невозможна ориентация: одна белая неопределенность. Но метель утихает, и снова пробиваются звезды. Ты знаешь: Альтаир сейчас как раз над твоим домом. Он и выведет тебя к цели.

Утром спеши к берегу. Метель преобразила озеро: монотонное полотно стало трехмерным рельефом. Вот свилеватая структура, похожая на шлиф капа. А тут словно отпечаталась мелкочешуйчатая рябь. В двух метрах снег напоминает песок на прибойном дне — волнистый, рифленый. Немного поодаль он странно занозист: топорщится узкими и частыми шипами. Какая полифония белых рельефов!

Редкая зима обходится у нас без большой оттепели. Зеркала талой воды образуются тогда на озере. Вода на двух этажах; подо льдом и надо льдом. И это оставляет ощущение двойственности, странности. Опрокинулся в зеркале ближний остров, и зыбь разбегается косяками, будто и нет никакого льда на январском озере. Только вот удивительная подсветка воды: иссера-белая, местами серебристая. Да волны не поднимаются при сильном ветре: одна суматошная рябь, и только. Это все признаки мелководья. Но необычного мелководья — дно у него из почти метрового льда.

В такую оттепель хорошо встать на «финки». Непонятно: то ли скользишь, то ли плывешь. Местами вода высокая: еще чуть-чуть, и сапоги подмочишь. Возле островов черный лед прозрачен, здесь остановишь «финки» и посидишь над каменистым дном. Донные камни кажутся таинственными, словно принадлежат другому миру, словно за гранью льда не родное озеро, а четвертое измерение.

Вот косячок окуней прошел под твоими «финками», и рыбы показались странно далекими. Сердце екнуло, когда их увидел. Тут новизны больше, чем за глубоководным иллюминатором: как-то непривычно ступать над рыбными стаями и видеть их воочию.

В заливах, где есть донные родники, образуются промоины; сквозь них выбираются на поверхность разные существа: личинки гребляков, водяные ослики, маленькие катушки. Вся эта живность ползает по льду, плавает в талых водах. Иногда и личинки жуков встречаются в этих промоинах. Один раз на оттепельном зеркале я поймал... водомерку. Водомерка в январе! Будто спуталось что-то в ходе природных часов, сбилось с ритма, и вот времена года наслоились друг на друга: посреди зимы пробрезжила озерная весна.

Но снова посыпал снег, снова загуляла метель. И озеро опять погрузилось в забытье, прерванное короткой оттепелью.

У озера в марте совсем зимний вид. И все же, идя за водой, обнаружишь новое: в проруби стало видно дно. Зимой опускал ведро в непроглядную черноту, а теперь подо льдом удивительная озаренность. Вот что значит высокое солнце! Ляжешь на снег и смотришь в прорубь: озеро снова родное, понятное. На илистом дне видны стебли шелковинка. Они как новенькие. Может, и впрямь озерный лютик уже в рост пустился?

Мартовская прорубь — это окно в весну. И оно становится все шире. В апреле уже легко прокалывать ночной ледок, прорубь не обмерзает, а раздается на солнцепеке. Хотя снег на озере еще белый, блескучий, но многое уже сдвинулось в мире — зачернели вытаявшие днища лодок, пробились из-под снега осоковые кочки, зяблики распевают на приозерных берегах.

Утром подул теплый ветер, и сдались озерные снега. Будто вынули из них какую-то пружину — разом осели, сникли. А на другое утро ты заметишь: в рыбачьи лунки стягивается талая вода, завивая малые водовороты, — один налево, другой направо, прозрачную спираль закручивают! Мир белых симметрии сменился живой диссимметрией жизни.

Вчера прилетели чайки; сегодня процвикали кряквы; завтра жди гоголей... Трясогузки нетерпеливо бегают по берегу. Но закраин с открытой водой еще не видно. Скоро появляется их эскиз: вдоль берега протянулась серая полоса. Утром спокойно прошел к проруби, а вечером лед стал проваливаться: под сапогом зазвенели стеклянные иглы, захлюпала вода. Теперь будем брать воду в заберегах. А недоступная прорубь чернеет поодаль, как добрая память озерной зимы.

Белые чайки на фоне коричневой ольхи. Стайка крохалей у самой кромки льда. Посвист кулика в дуэте с кряканьем трескунков. Но еще ходишь на рыбалку, только минуй удачно забереги. Но еще пусты острова — турухтаны, видать, на подлете.

Однажды утром внутренний голос подскажет; не ходи на озеро. Выглянешь в окно и сразу поймешь: заболели льды в нашем проливе. Черная хвороба пришла к ним, они потеряли волю, собранность. Ослепительные торосы громоздятся возле щелей, между островами тянутся полосы рябящей воды.

Лед сходит! — радостно встретиться с любимыми зеркалами. Лед сходит! — грустно прощаться с заветными лунками. Вытаяв, упали можжевеловые вехи; в широком забереге возле острова плавает пара лебедей; на торчащем из воды валуне поет милая каменка. Тая и распадаясь, лед теряет свою силу, но эта энергия словно насыщает пространство. Прозрачные волны испарений текут над нашей деревней — ты стоишь на дне этого высокого живительного потока, ты чувствуешь первозданность мира, ты весь обновлен...

И вот последние островки льда гонит ветер по нашим проливам. Чайки охотно садятся на эти ледяные плотики, и тем быстрее они парусят, особенно когда птицы расправляют крылья.

К полудню усилился ветер, и задинькала, затренькала ледяная шуга. Свежесть этого музыкального языка ошеломляет. Кажется, он переносит тебя в многомерное пространство: исчезает грань между внешним и внутренним. Словно в тебе звучит эта музыка и одновременно отдается по всей вселенной. И ты знаешь: источник гармонии всюду — в колыхании звонких ледышек, в ритме твоего сердца, в песне камышовой овсянки. Озеро и душа сейчас едины. И вдруг понимаешь: ведь это ты дирижируешь весенней музыкой. Пусть бессознательно, но ты задаешь ритм и звону шуги, и шуму ветра — природа на своем языке говорит о твоем духовном мире.

Посреди озера медленно плывет большое ледяное поле, его пригнало из Северной губы, где лед всегда крепче и устойчивей. Почему птицы так любят эти движущиеся ледяные поля? Вот на кромке льда, спрятав голову под крыло, спит свиязь. А рядом плавают еще две утки, они что-то ищут в воде: ведь ледяное поле движет перед собой поднятый половодьем мусор. Среди всех этих щепочек и травинок непременно найдется какая-нибудь живность — куколка насекомого, ракушка.

Селезень свиязи сейчас расцвечен яркими весенними красками.

На красновато-коричневой головке широкая охристая перевязь: через затылок она тянется от клюва к шее. Дивный знак отличия! Словно этой птице поручено возглавлять весенние церемониалы.

Тело у свиязи серое, со струйчатым рисунком. А на хвосте контрастный черно-белый треугольник, это тоже опознавательный знак. Летом редко увидишь свиязь — камыши и тростники затаивают от нас жизнь уток. Но весной она вся на виду!

Вот и шилохвости сели у самого ледяного поля. Как их не узнать по белой полосе на шее? Словно лекалом полосу наводили: такая плавная, такая гибкая. Изящный силуэт шеи подчеркнут этой линией; природа умеет ставить акценты: вот и здесь она мастерски усилила певучесть контура.

Недалеко от шилохвостей большие крохали. Люблю волевые очертания их крупных голов — что-то гордое и решительное есть в этой птице. Не обращая внимания на ледышки, белогрудый крохаль рассекает воду — далеко он вклинился в островок сверкающей шереши...

Последнее ледяное поле проплывает по озеру. Благодаря сильному ветру получилось подобие ледохода — мимо нас плыли и плыли льдины. Совсем как на реке. Островки делились на глазах, рассыпались на иглы, пропадали. Шуга забивалась в заливы, громоздясь в несколько слоев, ее перезвон был прекрасен на звуковом фоне мая: первое кукованье, блеяние бекасов, тяга вальдшнепа и серебряные вызвоны ледышек.

Случается, что после схода льда вдруг начинается снегопад. Таковы уж северные широты. Знаешь их нрав, а все равно не привыкнешь к этой картине: чайки кружат среди белых хлопьев. Вода темная, неприветливая. Но все равно хорошо! Необузданные стихии что-то сдвигают в твоей душе. Выйдя к ненастливому озеру, ощутишь прилив свободы. Сброшены рамки, порваны узы, расширились окоемы души и мира. Верно, этого нельзя добиться иначе, надо пройти через непогодь...

Начинаются белые ночи.

Береговая банька явно двугранна: северная стена освещена, а западная в тени. Такова светосила зари, горящей под Полярной звездой. Недавно все тонуло в ровной затеми, а теперь явственны световые перепады: на юге сумрак, на севере светизна.

Север сейчас магнитен, север сейчас всевластен! С севера свет, с севера красота. К северу лебеди, к северу взгляды, о севере мысли...

Оранжевое переходит в золотистое; голубое превращается в лазурное. Это цветовое свечение неба, это спектр белой ночи. Чтобы понять всю поэзию этой поры, нужны озерные зеркала. Удвоив пространства, они усиливают обаяние белых ночей. В чем таинство этого повтора? Вега над тобой и Вега под тобой. Перистое облако в неимоверной высоте, перистое облако в таинственной глубине. Стрижи на дне небосвода и стрижи на дне зеркала... Скальные берега, древние сосны, пятна лишайников — пейзаж звучит рунами, сагами. Белая ночь возвращает ему первозданность.

Над зеркалами показались первые тростники. Утки заводят в них первые выводки. Выныривают из глубин кувшинки.

Всё первое, все впервые!

К летнему равноденствию заканчивается спад половодья. У тростниковых валиков, оставленных майским прибоем, сидят на гнездах чайки. Рядом с ними высиживают птенцов крачки, а чуть выше гнездятся хохлатые чернети. На острове легко найти кладку большого улита и гнездышко камышовой овсянки.

Первыми зацветут на озерах водяные лютики, а потом появятся желтые кувшинки. Белые ночи пойдут на убыль, но их светизну переймут белые лилии. Затеплятся в заливе розовые свечки гречих, а над мелководьем поднимутся фонарики лобелий.

Позже всех зацветут тростники и водоперица. К этому времени звезды уже вернутся в северное небо. Над зарослями тресты полночью будет стоять Водолей. Обязательно поднимаюсь на свои скалы одиннадцатого августа, ставлю костер на одном уровне с восходящими Плеядами. В эту ночь бывает самый сильный звездный дождь. Светозарно проносятся над озером Персеиды, словно звездный Персей ударяет кресалом, а искры падают на цветущую уруть.

Начинаются осенины.

В эту пору над озером стоят голубые тишайшие дни. Три кучевых облака на небосклоне и зеркало перед ними. Белизна, лазурь, прозрачность. Время для просветления, время для углубления...

Над озером летит паутина, паучки перебираются с берега на берег. Пролетные утки садятся в наш залив, вот отдыхает у камыша стайка трескунков. В ночном озере отразились первые сполохи северного сияния. А утром я грустно заметил: прибрежные лужицы накрыты стеклом ледка. Но у озера еще все впереди! — ведь близится золотая осень. Золотистые берега и лазуритовая рябь. Быть может, самое дивное в мире сочетание красок...

Но погасли леса, и помрачнело озеро: начались нескончаемые дожди, заметались холодные ветры. Я люблю тебя и таким, мое озеро, — с холодным накатом волн под серой пеленой туч... И вдруг оно замирает. В небе кружит последняя чайка. Озеро глядит на нее сквозь первый тончайший лед, будто прощается до весны.

Юрий Линник

Город закрытых окон

Архипелаг состоит из двух крупных и многочисленных (до 200) мелких островов... Климат холодный, океанический. Средняя температура января +9,6°С, июля +2,5°С. Сильны, западные ветры... (Большая Советская Энциклопедия)

Фолклендцы и мальвинцы

Многочисленные характеристики этих островов, сведенные в одно место, наверное, могли бы составить пухлую книгу жалоб:

«От сильного и обильного дождя поверхность всей страны сделалась топкою. Лошадь моя падала, я думаю, раз двенадцать... Волнистая местность с пустынным и жалким видом всюду покрыта торфяными болотами и тощею травой однообразного бурого цвета...» (Чарлз Дарвин).

«Едва мы приблизились к берегу, как на нас налетел один из тех внезапных шквалов, которые тут случаются почти ежедневно» (Ю. Г. Андерсон, геолог).

«Крушения многих катеров и шхун, плавающих вдоль изрезанных берегов архипелага, никого не удивляют. Лоцману здесь не позавидуешь» (С. А. Дусе, картограф, писатель) .

«Тоскливый клочок земли» (В. Конецкий, моряк, писатель).

А шведский естествоиспытатель и фотограф-анималист Свен Йильсетер, посвятивший архипелагу пять месяцев своей жизни, заявляет прямо, что, если человек хочет прижиться на островах, «он должен уметь относиться с юмором к их климату, который, мягко выражаясь, немного капризен... Кому нужны эти маленькие острова, затерянные в южной части Атлантического океана на границе с Антарктикой, безлесные, исхлестанные ветрами и большей частью необитаемые?».

Действительно, такой вопрос напрашивается сам собой после знакомства с этими и другими нелестными отзывами. Но ответ есть, и дает его современная политическая карта мира. Там, рядом с незакрашенным изображением архипелага, стоит единственная в своем роде подпись: «Фолклендские о-ва (Мальвинские) (спорн. Брит. и Арг.)».

Оказывается, острова нужны сразу и Британии и Аргентине, которые уже многие десятки лет ведут спор за право называться хозяином архипелага. Правда, дискуссия эта носит, в общем, формальный характер, ибо на островах нет ни одного постоянно обитающего здесь латиноамериканского подданного, а англичан живет свыше двух тысяч человек, и над резиденцией губернатора реет британский флаг.