Журнал «Вокруг Света» №05 за 1979 год

Двухэтажное здание XVIII века, сложенное из серого камня, представляет собой каре, одна из сторон которого — винный завод. Хозяин, граф Сутар, отворил высокие дубовые ворота, и, спустившись по ступенькам, мы попали в темное, дохнувшее холодом высокое помещение с каменным полом. Сразу бросились в глаза четыре огромные цилиндрические емкости из нержавеющей стали со стеклянными окошечками.

— Этим новинкам, — рассказывает хозяин, — три года. Раньше были деревянные чаны. В них разливают выдавленный сок. Здесь, подогретый до температуры 25—30 градусов, он бродит, после чего переливается в дубовые бочки. Баки сейчас пусты — ждут нового урожая; сбор жюрады назначили в этом году поздно, на начало октября. Обычно он проводится в сентябре. Известен исключительный по вкусу вина 1893 год, когда виноград собирали в августе.

В следующем зале ряды дубовых бочек с вином разных урожаев. Прежде чем разлить по бутылям, его выдерживают здесь не менее двух лет. У бондарного ремесла от века три святых-покровителя. И все же оно умирает. Даже здесь, в Жиронде, традиционном винодельческом районе, оно исчезает, вытесненное полуиндустриальным производством бочек.

— Однако, — говорит Сутар, — можно еще найти людей, работающих бочки вручную. Мастера эти не местные, они приезжают из Португалии.

В углу темного зала стояли картонные гофрированные ящики с этикетками: «Шато Сутар Сент-Эмильон, 1973 год».

Граф достал несколько бутылок. Из мрака подземелья свечи вырывали только самое близкое к нам пространство, и вино было густого темно-красного цвета. Вспоминаю «официальные» характеристики вин Сент-Эмильона. «В первые годы они должны иметь темный цвет, сверкающий и бархатистый, после пяти месяцев выдержки в бутылках приобретают изысканность вкуса. Благодаря наличию в почве железа, старые вина цвета топаза, молодые — рубина».

Холодное вино имело очень приятный, чуть горьковатый, как ему и положено, вкус. Какое это вино — нервное, молчаливое, элегантное, большое, тонкое, круглое, кричащее? — я пытаюсь припомнить все определения, даваемые здесь винам знатоками, убежденными, что вино — это живой организм.

Сутар охотно сообщил, что пять гектаров его виноградников дают в среднем по сорок гектолитров вина с гектара. На период сбора и обработки урожая он нанимает на сорок дней тридцать сезонных рабочих. На постоянной же службе находятся всего четыре человека — две супружеские пары, которые живут здесь же, в усадьбе. Это совсем немного, если учесть, что возделывание виноградников требует постоянных больших затрат труда: четыре пахоты в год, рытье ям или углублений для подсадок молодых растений (на замену старым), глубокая вспашка для больших посадок, подвязывание виноградных лоз к шпалерам и подрезка усов винограда, опрыскивание купоросом, обработка серой...

— Законы рынка суровы, — сетует граф. — Соседи-конкуренты пристально следят, чтобы никто в других шато не получил нечаянной прибыли. Скажем, если урожай превысит 42 гектолитра с гектара, вино, изготовленное из излишков, будет считаться «незаконнорожденным»... А это бросает тень на всю марку, падает престиж, не говоря о цене...

Я вышел из замка за железную ограду сада. Виноградники начинались сразу за воротами и тянулись до горизонта. Высокие, почти в человеческий рост, стебли с мелкими, но уже темнеющими ягодами в тугих гроздьях. Воздух был теплым, сентябрьское солнце клонилось к закату, и легкий ветерок гнал рябь зеленых волн вверх по холму, нарушая тишину шелестом листьев; вдали, в купах деревьев, виднелись другие шато.

Лохматый пес выбежал на тропинку. Немолодые мужчины и женщины с усталыми, осунувшимися лицами медленно шли вдоль шпалер, закинув на плечи мотыги. Шли виноградари Сент-Эмильона, люди, создавшие своими руками и этот чудесный вид с холма, и всемирную славу бордо, и благополучие графа Сутара. Почему так решительно непохожи они на виденных мною во многих ярких журналах радостных крестьян, весело несущих тяжелые корзины с виноградом?

Всякие впечатления, вероятно, должны накопиться в сознании до какой-то точки, когда неизбежно возникнут вопросы: а почему это, собственно, именно так, а не иначе?

«Винные» впечатления во Франции начинают набираться независимо от вашего желания уже с первого дня приезда в эту страну, где в виноделии и виноградарстве занято три миллиона человек — около десяти процентов всего работающего населения.

В ресторане старинной гостиницы «Ля Миди», в городке Андай на берегу Бискайского залива, официант спросил:

— Мсье, вэн, жю, кока-кола?

— Жю, — ответил я.

Это означало, что я предпочитаю сок.

За свою оплошность я был наказан уже через минуту. Перед моим соседом, сказавшим «вэн», появилась добрая бутыль с содержимым густого бордового цвета. Мне же принесли сосуд, который своим видом, а главное, размером смахивал на флакон дорогих духов. Строгие черные глаза официанта не оставляли надежды на то, что это милая шутка, что следом я получу сок в достаточном количестве. «Флакона» хватило на один глоток, отчего пить захотелось еще больше. В этот момент в мой фужер брызнула бордовая струя: сосед по столу пришел на помощь. Я глотнул вина и ощутил терпкий кисловатый вкус, а аромат блюд стал еще резче и острее...

Впечатления первого дня и встреча с виноградарями шато Сутар не дали ответа на возникший вопрос: почему здесь все пьют вино и почему здесь отличное натуральное виноградное вино дешевле сока и кока-колы?

Первому обстоятельству во многом способствует то, что Франция с ее смешанным атлантическим, средиземноморским и континентальным климатом располагает лучшими в мире природными условиями для выращивания винограда. Естественно, что здесь широчайшее разнообразие сортов вин высочайшего качества, что вино — национальный напиток, что французы поглощают его больше, чем любая другая нация, — около трети литра в день на одного жителя, считая и детей.

Но на капиталистическом рынке вино — продукт, ничем не отличающийся от всех других, несмотря на ореол легкомыслия, которым окружают его патриоты виноделия и гурманы. И законы конкуренции действуют точно так же, как при производстве автомобилей.

...Поведали мне об этом в Бордо местные журналисты.

Отсутствие в сельских районах постоянного заработка в течение большей части года приводит к тому, что многие жители, особенно молодежь, отчаявшись, уходят в поисках работы в города, где на сегодняшний день зарегистрировано более полутора миллионов безработных.

Великий винодел Франция ввозит вина больше, чем экспортирует! Так называемые расхожие вина (в большом количестве производимые в средиземноморских странах, особенно в Алжире) продаются по низким ценам для внутреннего потребления. И поскольку потребности в качественных винах все больше возрастают, а Национальный институт местных вин устанавливает раздражающие виноделов ограничения, то у некоторых алчных и неразборчивых в средствах дельцов возникает соблазн «растянуть» вина дорогих марок добавлением более дешевых импортируемых или даже составлением смесей из кислот, глицерина, сахара и воды.

Совсем недавно разразились скандалы, вызванные судом над двенадцатью главными виноторговцами Бордо по обвинению в подделке, и сразу последовало частичное сужение французского винного рынка. Многие иностранные покупатели отказались от сделок, значительная часть урожая 1972 года осталась непроданной, а большой, но неровный урожай 1973 года заставил купцов говорить об «озере» европейского вина, которое разольется вследствие сильного понижения цен.

Но, пожалуй, главная опасность для французских виноделов таится в подрыве конкурентоспособности их продукции виноделами из других стран Средиземноморья. В первую очередь это Италия, находящаяся с Францией в одной упряжке «Общего рынка». Постоянные конфликты между этими странами в споре по вопросу о поставках вин настолько серьезны, что получили название «винной войны».

Закупая в Италии в погоне за прибылями более дешевые вина, французские оптовики ставят виноделов в критическое положение. Закупочные цены низки, а стоимость производства выросла на 40 процентов только за три года — и вот разорились шесть тысяч виноградарей в департаменте Гар, десять тысяч крестьянских хозяйств в департаменте Эро.

Приспособление французского виноделия к политике «Общего рынка» привело к тому, что виноградные плантации было решено ежегодно сокращать на две тысячи гектаров, а новые посадки временно запретить. Это вызвало справедливое недовольство и протесты крестьян, особенно на юге Франции.

Наиболее решительно настроенные из виноделов учатся обращению с пистолетами и винтовками, готовясь к серьезному противоборству, если их интересы не будут приняты во внимание. Угрожая прибегнуть к вооруженным действиям, виноделы тем временем в знак протеста против импорта вин приводили в негодность железнодорожные линии, блокировали порты и дороги на побережье Средиземного моря, выливали итальянское вино, привозимое в цистернах.

Сегодня французских виноделов ждут новые испытания: решается вопрос о принятии в «Общий рынок» Греции, Португалии и Испании — трех винодельческих стран, в которых рабочая сила, а следовательно, и вино значительно дешевле, чем во Франции. Я сам видел, что в приграничном испанском городке Ибардине вино продается вдвое дешевле, чем во Франции.

...Моя беседа с журналистами проходила в тихом уютном кафе в Бордо, куда, казалось, не долетало эхо залпов «винной войны». Но линия фронта этой «войны» проходила и здесь. На столе стояла бутылка темно-красного вина — одной из нескольких тысяч прекрасных марок бордо. С нее скатились несколько крупных капель и расплылись бурыми пятнами на белой салфетке. Как никогда явственно я вдруг понял, насколько похожи они на пятна крови.

А. Миловский

Ирвинг Уоллас. Документ «Р»

Продолжение. Начало в № 4.

Вернувшись после похорон полковника Бакстера в ФБР, Вернон Т. Тайнэн быстро прошел к себе в кабинет. Здесь почти два часа провел он за письменным столом, изучая свежую информацию, а затем, ровно в 12.45, вынул из сейфа для сверхсекретных документов папку с грифом «Для служебного пользования» и энергично зашагал к лифту...

Была суббота. А в этот день каждую неделю, с тех пор как он стал директором ФБР, Тайнэн неукоснительно соблюдал священный ритуал — ездил к матери в поселок для состоятельных престарелых.

Несколько лет спустя после смерти Джона Эдгара Гувера он узнал, что Старик жил вместе со своей матерью Анной-Марией вплоть до самой ее смерти. Гувер всегда относился к матери с лаской и почтением, и для Тайнэна это был пример, достойный подражания.

— ...Буду ровно через час, — сказал он шоферу и вышел из машины у дома, где приобрел для матери комфортабельную четырехкомнатную квартиру.

В подъезде Тайнэн проверил, включена ли сигнализация. Нет, не включена. Придется снова сказать матери, что сигнализацию надо включать даже тогда, когда она сидит дома. В эти дни разгула хулиганов и бандитов мерами безопасности пренебрегать никак нельзя. Эта мразь не остановится перед тем, чтобы похитить мать директора ФБР и потребовать за нее немыслимый выкуп.

Отперев дверь, Вернон зашел в прихожую. Мать, как обычно, сидела в мягком кресле перед цветным телевизором.

— Здравствуй, мама, — сказал он.

Не глядя в его сторону, Роз Тайнэн помахала ему рукой и продолжала сосредоточенно смотреть на экран, не в силах оторваться от любимой передачи. Вернон подошел к ней и поцеловал напудренный лоб. Она ответила быстрой улыбкой и приложила палец к губам:

— Передача вот-вот кончится. А ланч уже готов. Снимай пиджак,— и снова приклеилась глазами к телевизору, схватив себя за бока и трясясь от смеха.

Тайнэн с гордостью подумал: «Если бы Эдгар Гувер смог увидеть эту картину!»

И уж конечно, его сыновние заботы получили бы одобрение Старика.

В свои восемьдесят четыре года Роз Тайнэн была здорова, как абхазка, — нет, нет, Абхазия нам не пример, там коммунисты! — как крестьянка из Вилькабамба — вот это лучше.

Наконец передача кончилась. Выключив телевизор, Роз Тайнэн взяла сына за руку и отвела в столовую.

— Сейчас будем обедать.

— Мама, у тебя опять была отключена сигнализация. Ты не должна ее выключать... Ради меня.

— Я иногда забываю. Постараюсь больше этого не делать.

— Очень тебя прошу.

— Как дела на службе?

— Веселее некуда. Сегодня хоронили Ноя Бакстера. Я нес гроб.

— Да, да. Бедная Ханна. Одно утешает, что у нее остались сын и внук. Надо мне ей позвонить.

Они строго следовали сложившемуся ритуалу своих субботних встреч. Сначала Роз Тайнэн сообщила сыну все сплетни о своих соседях. Потом подробно пересказала содержание фильма о мужчине, сиротке и собаке, который показывали на неделе. Затем рассказала о полученных и написанных ею письмах.

Настала очередь Вернона. Он рассказал ей о президенте Уодсворте. Затем о двух убийцах, числившихся в списке десяти наиболее опасных преступников, которых задержали в Миннеаполисе и в Канзас-Сити.

Обед закончился точно по расписанию. Через десять минут пора уезжать.

— Ну что, мама, ты готова посмотреть папку?

— Всегда готова, — широко улыбнулась она.

Встав из-за стола, он прошел в гостиную и вернулся с палкой в руках.

Десятиминутное пение материалов из этой пайки было его обычным субботним подарком матери. Это была недельная сводка донесений агентов ФБР о личной жизни знаменитостей — в основном сведения о дебошах, пьяных скандалах и сексуальных извращениях.

И опять Тайнэн подумал, что Джон Эдгар Гувер одобрил бы его поведение. Ведь это он, Гувер, положил начало сбору информации об интимной жизни выдающихся американцев и регулярно поставлял материал подобного рода президенту Линдону Б. Джонсону, чтобы высшему чиновнику страны было что читать на сон грядущий...

Провожая сына, Роз Тайнэн внимательно посмотрела ему в глаза.

— Ты плохо выглядишь. У тебя масса забот, сынок?

— Страна переживает трудные времена, мама. Многое надо сделать. Не знаю просто, что будет, если не удастся провести тридцать пятую поправку.

— Ты-то понимаешь, что нужно народу, — сказала мать. — Я как раз недавно говорила миссис Гросман, соседке сверху, что мой сын знал бы, как навести порядок, будь он президентом.

Открывая дверь, Тайнэн подмигнул матери:

— Может, в один прекрасный день я и стану чем-то большим, чем президент.

День у Кристофера Коллинза выдался тяжелый. Пытаясь наверстать время, занятое похоронами Бакстера, он работал без обычного часового перерыва на обед. И лишь сейчас, сидя с женой и двумя близкими друзьями у беломраморного камина в зале ресторана «1789 год» на 39-й улице в Джорджтауне, он впервые почувствовал, как сильно проголодался.

Отрезая кусок за куском от утки под апельсиновым соусом, Коллинз взглядом проверял, довольны ли его выбором блюд Рут и Поль Хилльярды.

Крис тепло посмотрел на Поля.

Они были знакомы много лет. Коллинз помнил Хилльярда членом городского совета Сан-Франциско в те времена, когда еще сам работал адвокатом в Калифорнии. Всплыло в памяти, как они тогда три раза в неделю играли вместе в ручной мяч, вспомнил он и что был шафером на свадьбе Хилльярда. И вот годы спустя они в Вашингтоне: он — министр юстиции, его друг — сенатор от Калифорнии...

— Как тебе вино, Поль? — спросил Коллинз. — Между прочим, калифорнийское.

— Разве ты не видишь — я отдал должное, — ответил Поль, показывая пустой бокал. — Лучшее свидетельство качества наших виноградников.

— Налить еще?

— Калифорнийского с меня достаточно, но вот поговорить с тобой о Калифорнии я не прочь. Ведь именно у нас и будет все решаться.

— Решаться?.. А, ты о тридцать пятой!

— После вчерашнего голосования в Огайо мне беспрерывно звонят из Калифорнии. Весь штат гудит.

— И что же говорят?

Хилльярд раскурил трубку.

— Судя по тому, что я слышал, перевес на стороне ратификации. В конце недели в поддержку поправки собирается выступить губернатор.

— Президента это порадует, — заметил Коллинз.

— Говоря между нами, они заключили сделку, — пояснил Хилльярд.— По истечении своих полномочий наш губернатор намерен баллотироваться в сенат. Поддержка Уодсворта ему просто необходима, но президент всегда относился к нему с прохладцей. Вот они и договорились по-деловому. Губернатор поддержит поправку, если президент потом поддержит его кандидатуру на выборах в сенат. — Поль помолчал и добавил: — Плохо дело.

Коллинз, доедавший последний кусочек утки, даже перестал жевать.

— Что ты хочешь этим сказать, Поль? Почему плохо? Я думал, что ты за тридцать пятую.

— Я не был ни за, ни против. В некотором роде сохранял позицию бесстрастного наблюдателя. И думаю, в глубине души ты придерживаешься такой же позиции. Но теперь, коль скоро решение свалилось на наши головы, я склонен действовать.

— На стороне противников поправки?

— Да.

— Не спеши, Поль, — нервно сказала Рут Хилльярд. — Надо подождать и посмотреть, как к ней относится народ.

— Мы никогда не узнаем, что думает народ, пока народ не узнает, что думаем мы. Толпа ведь ждет от своих вождей совета: что правильно, а что неправильно. В конце концов...

— А ты уверен, Поль, что сам знаешь, что именно правильно? — перебил его Коллинз.

— Начинаю обретать уверенность в этом, — тихо ответил Поль. — На основании тех данных, которые постепенно поступают из дому, я начинаю думать, что в тридцать пятой поправке допущен явный перебор. Это слишком сильное оружие. То же, кстати, думает и Тони Пирс. Он едет в Калифорнию, чтобы сражаться против принятия поправки.

— Ему доверять нельзя, — возразил Коллинз, вспомнив тираду, произнесенную на ужине в Белом доме Тайнэном в адрес борца за гражданские права. — Мотивы его действий вызывают подозрения. Он превратил борьбу вокруг поправки в орудие личной войны с Тайнэном. Он ведь нападает больше на него лично, чем на поправку, потому что Тайнэн выставил его из ФБР.

— Ты точно это знаешь? — спросил Хилльярд.

— По крайней мере, мне так говорили. Но проверять я не проверял.

— Ну так проверь, потому что я слышал иную версию. Служа в ФБР, Пирс разочаровался в нем. И пытался вступиться за некоторых сотрудников, репрессированных Тайнэном. В отместку Тайнэн загнал его в дыру — то ли в Монтану, то ли в Огайо, — и Пирс уволился, чтобы бороться за реформу ФБР, но уже не изнутри. А Тайнэн, как мне рассказывали, начал потом распространять версию, будто он уволил Пирса сам.

— Это неважно, — заявил несколько нетерпеливо Коллинз. — Важно то, что ты решил выступить против тридцать пятой.

— Да, решил, потому что она меня тревожит. Я понимаю, чем она продиктована, но вижу и какие она открывает возможности для злоупотреблений. Обнадеживает только то, что пост председателя Верховного суда занимает Джон Мейнард. Он не допустит ничего бесчестного. И все же, повторяю, возможность ратификации тридцать пятой поправки глубоко меня тревожит.