Журнал «Вокруг Света» №05 за 1979 год

Кроме нас, в кафе сидели пожилая пара да еще одинокий мужчина лет сорока. Старички скромно, аккуратно одеты, сухощавы и подтянуты — типичные скандинавские пенсионеры. Они пьют кофе. Мужчина — полная им противоположность. У него солидный животик, добродушное румяное лицо с двойным подбородком. Я заметил, что он пришел позже нас, но успел уже опорожнить кружек пять пива. Такими, как он, любят, подтрунивая, изображать датчан их соседи-скандинавы — шведы и норвежцы. Однако на самом деле в большинстве своем датчане весьма умеренны в еде. Пиво, правда, любят почти все, но «пивные бочки» среди них встречаются нечасто, хотя те же соседи утверждают обратное, и даже Вилли Брайнхольст, известный датский юморист, бескомпромиссно описал своих соотечественников так: «Датчанин голубоглаз, невысок и кругл — он круглее всех».

Я спрашиваю моего собеседника, на какие средства он существует. Отвечает Йенс с явной неохотой, видно, что вопрос попал в больное место.

Я получаю муниципальное пособие по безработице — так называемую «социальную помощь». Профсоюзного пособия не имею — я же еще нигде не работал. Пока на шее у родителей. Живу вместе с ними — свой угол снять не на что. Отец мой — автомеханик, мать — продавщица с неполным рабочим днем. И еще, кроме меня, двое детей — младшие брат и сестра, оба школьники.

Немного помолчав, Йенс добавляет:

— У меня есть девушка, но жениться пока не могу: она учится на воспитательницу в детском саду, стипендия очень мала, да и неизвестно, как у нее потом будет с работой. Ее родители тоже не миллионеры, кормить нас не смогут.

— Ты слышал о «коллективах»? — спрашивает вдруг Хансен.

Конечно я, слышал о них, но мне хочется послушать Йенса, поэтому пожимаю плечами.

— Это когда объединяются молодые люди, у которых нет средств для самостоятельного существования. Как правило, в «коллективе» несколько пар, иногда к ним присоединяются одинокие. Все живут в снятом на общие деньги домике или квартире и доходы складывают в общий котел. Так, конечно, жить дешевле, чем одному, но зато полно других проблем — психологического плана. Как-то я прибился к одному «коллективу» — торчал там месяца три. Неизбежно возникают разногласия, взаимные упреки, свары. Да и потом... во многих «коллективах» пьянство, «свободная любовь», наркотики... Правда, бывают и удачные «коллективы», особенно когда людей связывают общие духовные интересы или идейные убеждения. В сущности, проблемы примерно те же, что в Кристиании, только в меньших масштабах. (Кристиания, о которой говорит Иене, это район Копенгагена, где несколько лет назад в заброшенных казармах стали селиться бродяги, люди без определенных занятий (1 Подробнее о Кристианни см. в очерке В. Недорезова «Кто разрубит гордиев узел?» («Вокруг света», № 6, 1978 г.).).)

Мне повезло: я имел возможность наблюдать за жизнью датской молодежи с разных сторон и беседовать с различными ее представителями. И сейчас я вспомнил встречу с молодыми датчанами. Состоялась она летом 1978 года на берегах теплого Карибского моря. На XI Всемирном фестивале молодежи и студентов в Гаване я очень обрадовался, когда в группе датской делегации различил знакомые лица моих старых друзей из Коммунистического союза молодежи Дании.

...Машина неслась по новому пригородному району Гаваны Кохимар и наконец, пронзительно заверещав тормозами, остановилась у квадратного, с обширным внутренним двором, комплекса Училища дошкольных воспитателей имени Хосе Марти. Здесь жили многие западноевропейские делегации, в том числе и датская.

Невыносимый зной загнал измученных северян в центр огромного патио: здесь, посреди зеленой лужайки, стояла палатка с прохладительными напитками. Я опасался, что так просто не найду своих знакомых: большинство европейцев устремились к берегу моря, чтобы там, под защитой противоакульих заграждений, окунуться в удручающе теплую, но все же немного освежающую воду, — однако мне повезло. Первые, кого я нашел у палатки, были датчане, а среди них оказались Петер Паг, председатель датского Национального подготовительного комитета

XI фестиваля, и его товарищ по работе Анне Лунд. С Петером мне приходилось встречаться в Советском Союзе, куда он приезжал, когда был секретарем Центрального Комитета КСМД, и в Дании прошлой зимой, в горячий для него период подготовки к фестивалю. О многом мы говорили с Петером и Анне в Училище имени Хосе Марти. Например, о датской молодежи — о том, что она очень неоднородная, непростая и молодым коммунистам приходится работать в сложнейших условиях.

— Здесь очень важно вот что, — говорил Петер. — Буржуазное общество считает одним из главных путей сохранения существующего строя деидеологизацию молодежи. Любыми средствами отвлекать ее от коммунистических идей, от политики вообще — вот тактика правящего класса. И поэтому молодых постоянно толкают — именно намеренно толкают! — к уходу от действительности. А ведь сегодняшняя действительность — это в первую очередь классовая борьба, столкновение идеологий. Взамен молодежи предлагают «массовую культуру», секс, наркотики. Но, несмотря на все усилия пропагандистского аппарата, все больше юношей и девушек — я отвечаю за свои слова — отвергают эти «подарки» и занимают активную позицию в жизни.

— Возьмем, к примеру, кино, — вступила в разговор Анне Лунд. — Зрителей в кинотеатрах все меньше, и это отнюдь не результат конкуренции со стороны телевидения. По единственной программе нашего ТВ транслируются фильмы в среднем пятнадцатилетней давности: считается, что государственное телевидение не должно наносить ущерб частному кинопрокату. И даже не потому пустуют залы кинотеатров, что цена билета порой превышает 20 крон. На мой взгляд, людям здорово надоели стандартные подвиги белозубых суперменов, секс-фильмы и кровавые деяния вампиров, монстров, гигантских обезьян и акул. А вот когда появляются остросоциальные кинопроизведения, это сразу вызывает многочисленные отклики зрителей...

Я вспомнил виденный мной в Копенгагене документальный фильм «141 день», повествующий об одной из наиболее напряженных забастовок последних лет — стачке типографских рабочих крупнейшего в стране полиграфического концерна «Берлингске ус», которая длилась, как ясно из названия, 141 день. Стачечников поддержали полиграфисты всей страны, рабочие других отраслей промышленности. Операторы, снимавшие фильм, шаг за шагом запечатлели на ленте весь ход забастовки: демонстрации с красными знаменами на улицах Копенгагена, в первых рядах — коммунисты; предприниматели пытаются наладить выпуск печатной продукции при помощи штрейкбрехеров, но забастовщики блокируют ворота типографии; полиция пытается их разогнать, потом по одному запихивает в машины с решетками на окнах и увозит. Этот фильм, хотя и в сокращенном виде, был показан по датскому телевидению и произвел сенсацию.

Увы, правдивые ленты, подобные «141 дню», — явление редкое. А вот сенсации совершенно иного рода и в массовом количестве производят фильмы, которые принесли Дании скандальную известность, — те, что объединяются словом «порно». О захлестывающих экраны волнах порнографии, о «свободе нравов» и, в частности, о проституции взволнованно и гневно говорили Петер и Анне. В сущности, официально проституция в Скандинавии запрещена. Но лишь официально. К примеру, на Истедгаде можно убедиться в ее активном существовании. Истедгаде — улица в Копенгагене, на которой сосредоточено большое количество «секс-клубов», «порноцентров» и тому подобных заведений. Девицы определенного сорта слетаются к ним, как мотыльки на огонь: посетители этих мест легко становятся их клиентами. А сколько публичных домов действуют под вывесками «центров отдыха» и «институтов массажа»! И как не вспомнить тут «приватные», лишь слегка завуалированные газетные объявления об «обслуживании» на дому, которые занимают по нескольку полос в крупнейшей бульварной газете «Экстра-Бладст».

К чести датчан следует сказать, что они в последнее время не очень-то жалуют вниманием все эти «центры» и «клубы».

В 1974 году я видел на центральной улице Копенгагена — Стройете — множество порно-заведений. А к 1978 году на весь Стройет осталось лишь штуки две...

В квартальном кафе, где мы сейчас сидим с Йенсом, очень тихо. Люди беседуют вполголоса, звучит приглушенная, мягкая музыка. Внезапно с улицы врывается надрывный рев мотоциклетных моторов, с которых, видимо сняты глушители.

— Это роккеры, — пояснил Йенс.

Роккерами в Дании называют молодчиков из мотоциклетных банд, каждая из которых имеет свое помещение, свое название, эмблему и прочее. Названия их чаще всего английские — точнее, американские, позаимствованные из какого-нибудь фильма. Например, в Копенгагене есть банда, именующая себя «The Filthy Few», что можно приблизительно перевести как «Несколько подонков». У каждого роккера есть кличка — опять же, как правило, американская. Банды носятся по городам на ревущих мотоциклах. Зайдя в кафе или дискотеку, роккеры начинают утверждать там свое господство, ищут повода для драки. Всех попавших под руку бьют жестоко, нередко до смерти: роккеры прошли «школу» американских фильмов и книг, герои которых не знают жалости. Часто банды ведут настоящую борьбу друг против друга с применением не только ножей, кастетов и дубинок, но и огнестрельного оружия — самодельных обрезов, сделанных из охотничьих двустволок, и боевого оружия фабричного производства, приобретенного на «черном рынке». Газеты смакуют подробности роккерских битв: такой-то, в возрасте 18 лет, убит двумя выстрелами из обреза, такой-то, 17 лет, получил шесть ножевых ранений и находится в критическом состоянии...

Я не раз видел их на улицах Копенгагена — орущих и улюлюкающих, непременно облаченных в кожаные куртки с названием банды на спине, в кожаных сапогах, подчеркнуто грязных и неопрятных, с вызовом поглядывающих по сторонам.

— Паршиво то, — говорит Йенс, — что поклонение культу силы часто делает их приверженцами нацизма, неофашизма. Ведь в фильмах про суперменов, которым они подражают, часто бывает много фашистской гадости. А сейчас еще появились такие, что пы таются косвенно оправдать нацизм, показать нацистов «обыкновенными людьми», которые действовали «в силу обстоятельств». Например, фильм «Гитлер — история одной карьеры» — явная белиберда о «психологии» эсэсовцев. Я смотрел его и чувствовал себя оскорбленным, а с отцом чуть удар не случился. Он участник движения Сопротивления, сидел в концлагере в Германии. Уж он-то знает, что такое эсэсовская «психология».

Мы разговаривали уже не первый час и я все больше проникался симпатией к Йенсу.

— Ты состоишь в какой-нибудь политической организации? — спросил я его.

— Нет, сейчас не состою. И даже еще не знаю, за кого мне голосовать на предстоящих выборах, — Йенс задумывается на минуту, смахивает со лба длинную прядь волос и продолжает. — Отец — старый социал-демократ, еще с войны. И мать за них всегда голосует, хотя в партии не состоит. Я тоже два года был членом Социал-демократического союза молодежи. Потом вышел из организации. Понял, что социал-демократов нимало не волнуют интересы рабочего класса, а ведь я, в сущности, рабочий, только... потенциальный. Можно было бы подключиться к какому-нибудь социалистическому молодежному движению, но я еще до конца не разобрался, «кто есть кто». У нас ведь столько разных организаций...

Расслоение политических сил в Дании действительно велико.

В фолькетинге представлены 11 политических партий, и существует ряд других, не имеющих мандатов в парламенте. Есть «партии» дутые, есть — левоэкстремистские группировки, есть «политические силы», не имеющие никакого отношения к политике, и каждая тянет «воз» в свою сторону. И только коммунисты Дании выступают за единство прогрессивных сил сейчас оно необходимо, как никогда. Усиливается наступление монополий на права трудящихся не только в экономической, но и в политической области. Вынашиваются планы принятия реакционного законодательства по типу западногерманского «запрета на профессии», ведется слежка за «инакомыслящими».

Та же проблема единства демократических сил перед лицом наступления реакции — одна из самых острых в молодежном движении. Преград здесь много — например, социал-демократическая политика: следуя, примеру «взрослой» партии, Социал-демократический союз молодежи запрещает своим членам участвовать в акциях и массовых кампаниях, в которых принимают участие какие-либо другие политические силы. Нарушение этого принципа карается у социал-демократов очень строго, вплоть до исключения. Тем большим успехом можно считать, что на XI Всемирном фестивале молодежи и студентов в Гаване были представлены все ведущие политические молодежные организации Дании.

Петер Паг говорил мне в Гаване:

Нелегким был наш путь к тому, чтобы мы стали одной, единой делегацией датской молодежи и в качестве таковой приехали сюда, на Кубу. Единство — труднодостижимая цель как в международном масштабе, так и в отдельно взятой стране. Но это цель, за которую стоит бороться.

Был поздний вечер, когда мы с Йенсом Хансеном вышли из кафе. Ветер с моря усилился, температура упала ниже нуля. На улицах «города Гамлета» было тихо и безлюдно. Я проводил Йенса до его дома, и мы распрощались. По пути г. Копенгаген я думал о тем, что парию из Хельсингера приходится переживать большие трудности вместе со всей Данией страной, которая известна не только благодаря замку Кронборг и бронзовой русалочке в Копенгагене, но и благодаря накалу классовых битв последних лет. Я искренне желал Йенсу Хансену найти свое место в жизни, а значит, и в борьбе за лучшее будущее своей страны.

Илья Бараникас

Копенгаген — Москва

Командировка в каменный век

Каждый, кто приезжает в столицу Непала Катманду, конечно же, отправляется на северную окраину города, где у деревни Будханилкатха находится индуистская святыня — каменное изваяние бога Вишну, лежащего посреди небольшого водоема.

А рядом неторопливо проходит обычная деревенская жизнь. И так же неторопливо сбегает с гор ручеек Дхола-Кхоба. Но в период муссонов ливни наполняют его и уже река катит свои воды в священную реку Багмати и дальше в Ганг. Вот эти воды и принесли откуда-то с гор древние каменные орудия. Основательно поработало время, чтобы они стали почти неузнаваемыми. Многие тысячи лет длился этот процесс. Орудия стали окатанными, покрылись так называемым «солнечным загаром». И все же глаз профессионала сумел отличить их от обычных камней. Возраст этих орудий был равен 30 000 лет!

О Непале известно много, об археологии Непала — ничего. Были только теоретические предположения, основанные на материалах соседней Индии. И вот по программе соглашения о научном и культурном сотрудничестве между СССР и Непалом автор этих строк, младший научный сотрудник Института археологии АН СССР, и его коллега, старший научный сотрудник Ленинградского отделения института, кандидат исторических наук Анатолий Яковлевич Щетенко вылетели в научную командировку в Непал.

На следующий день по приезде мы были уже в департаменте археологии. Беседуем с его директором Р. Я. Тхапой и доктором Д. Л. Шармой.

Непальская национальная археология, оказывается, очень молода. Всего 17 лет существует этот департамент, который ведает всеми древностями страны, заботится об их сохранности и реставрации, проводит научные исследования, а также издает журнал «Древний Непал». Но не хватает ни средств, ни квалифицированных кадров. (Правда, последнее несколько компенсируется энтузиазмом наших непальских коллег.) А объем работ здесь огромный. Ведь Непал — страна древней культуры. Только в долине Катманду, на сравнительно небольшой площади, по данным ЮНЕСКО, насчитывается две с половиной тысячи древних памятников архитектуры.

Есть в Непале место, название которого священно для буддистов, — деревушка Лумбини, легендарная родина Будды. Перед нами храмы, монастыри, убранные в камень водоемы — частично в руинах, частично раскопанные.

В самом разгаре работа реставраторов.

Посреди раскопок стоит храм Майя Деви, на месте которого, по преданию, и родился Будда. Рядом с храмом — знаменитая колонна Ашоки, названная так по имени первого индийского императора, провозгласившего буддизм официальной религией своего государства. Надо сказать, что знаменитой колонне очень не везло. Уже через 150 лет после возведения колонна была разбита на две части, а затем и вовсе куда-то исчезла. И только в 1895 году один немецкий археолог случайно обнаружил знаменитый монолит далеко от Лумбини, на предгорных пастбищах.

И реставраторы и археологи Лумбини спешат. За несколько лет они должны раскопать и реставрировать здесь все исторические памятники. Дело в том, что 10 лет назад по инициативе ЮНЕСКО был создан проект по превращению Лумбини в международный научный и туристский центр. Поэтому здесь и работают едва ли не все сотрудники департамента археологии, не имея возможности заняться более глубокой древностью страны.

Были лишь отдельные случайные находки, которые мы увидели в департаменте археологии.

Но происхождение их было достаточно неопределенным, они только позволяли надеяться, что историю Непала, может быть, вскоре удастся проследить хотя бы до эпохи неолита.

Каждое утро мы уходили к берегам ручьев и речушек долины и, сопровождаемые почти всегда удивленными взглядами местных жителей, бродили по каменистым руслам. Мы искали, почти не надеясь на успех. До горизонта, до самых гор, вся долина была распахана. Она кормила тысячи людей. Казалось почти невероятным отыскать здесь хотя бы один древний черепок. Ведь едва верхний слой лёсса истощается, он пережигается на кирпич, и поле, таким образом, становится на несколько десятков сантиметров ниже.

Вероятно, для непальцев, привыкших видеть беспечных туристов из Европы и Америки, наши действия выглядели странными. Но именно этот путь и привел нас к открытию орудий 30-тысяче-летней давности.

Больше других обрадовался доктор Шарма.

— У меня есть очень похожие, — сказал он. — Только я и не предполагал, что это палеолит. Хотите взглянуть? — И нажал кнопку звонка.

Через несколько минут служащий департамента торжественно внес и поставил на стол полную корзину камней.

— Это я нашел несколько лет назад на юге, в русле реки Дадна.

Большая часть содержимого корзины, действительно, оказалась обыкновенными камнями. Но среди них были и орудия первобытного человека. Правда, очень измененные временем. К тому же даже постарше найденных нами.

И тогда было решено попробовать отыскать древнее поселение на реке Дадне. Но как это сделать? Увы, транспорта не было ни у нас, ни у департамента археологии. Помогли сотрудники советского посольства в Непале. Вскоре мы стали обладателями так хорошо знакомого нам по прежним экспедициям «газика».

Наметился и состав нашей маленькой экспедиции; Анатолий Яковлевич, доктор Шарма и я. Во время сборов к нам присоединился и четвертый участник — наш соотечественник Арго Аваков, специалист по непальскому языку, находившийся здесь на стажировке.

И вот мы уже едем по лучшему непальскому шоссе Запад — Восток в сторону города Нараянгатха.

— Сворачивать, кажется, здесь, — говорит доктор Шарма. — Да, да, вот и Дадна.

Дальше пробираемся вдоль пересохшего русла реки. Где-то в этом районе Шарма много лет назад нашел каменные орудия. Остановка за малым: найти само поселение. Но здесь ли оно? Ведь орудия могли быть принесены рекой совсем из другого места, может быть, за сотни километров отсюда.

Подъезжаем к деревне. Дальше пути нет вообще. Не проходит и минуты, как мы оказываемся в плотном кольце ребятишек. Стоят смотрят, тихо переговариваются. Не знаю, что их больше удивляет: наша машина или мы сами. Вероятно, все-таки мы. Машины они наверняка видели и прежде, а вот европейцев видят впервые.

Нас же волнует дальнейший поиск. На левой стороне искать бесполезно: берег низкий, дома подходят прямо к реке. А вот противоположный берег — совсем другое дело: ровное плато высокой надпойменной террасы. Площадка не заливается даже во время муссонных разливов.

Сейчас река почти совсем пересохла. Без особого труда перебираемся на правый берег и начинаем исследовать обнажения.

Немало времени прошло, прежде чем мы обнаружили выходы культурного слоя. Не одну сотню камней пересмотрели, прежде чем натолкнулись на палеолитические орудия. И находки эти буквально ошеломили — нижний палеолит!

Сейчас еще рано говорить о твердой дате, тем более что собранная коллекция немногочисленна и разнородна. Но все же предварительно возраст находок может быть определен в 200 тысяч лет! На такое открытие не только нельзя было надеяться, о нем и мечтать-то было несерьезно!

Но оказалось, что благосклонности этого мыса только начинаются. Здесь же мы стали находить и фрагменты керамики. Встречались они на довольно большой площади, и, увлеченные поиском, мы разбрелись в разные стороны. Вдруг патриархальную тишину взорвал могучий и безумно радостный голос Щетенко.

— Нашел!.. Топор!!! Скорее ко мне! — неслось над долиной.

Он лежал прямо на поверхности, вымытый из слоя, — совершенно целый полированный топор из кремнистого сланца.

А потом уже в последних лучах уходящего солнца были найдены и другие каменные полированные орудия — еще один топор и мотыга — скорее всего III—II тысячелетия до нашей эры. Так открылось уже неолитическое поселение — тоже первое в Непале!

Заночевали в маленьком домике лесничества, стоящем у края джунглей, прямо на площадке этого неолитического поселения.

На следующий день мы собирались только снять планы двух открытых поселений. Однако на краю глубокого оврага, прорезавшего террасу, явственно увиделись очертания... прямоугольной крепости с массивными развалами башен по углам, которые возвышались над поверхностью на полтора метра. Все это очень напоминало укрепления, которые появились в Индии с приходом индо-ариев. А найденная вскоре здесь же и рядом керамика позволила определить приблизительную дату сооружения крепости — IX—VIII века до нашей эры. Выходит, примерно в это время индо-арии уже проникли в Непал?

...Дадна. Всего лишь один пункт на археологической карте Непала. А в решении скольких проблем мировой археологии могут «принять участие» материалы будущих раскопок только этих, за два дня обнаруженных памятников?

Тут и вопрос о времени появления первого человека в Непале, и пути его дальнейшего расселения; история первых контактов европеоидной и монголоидной рас; проблема становления производящего хозяйства, то есть перехода от собирательства и охоты к земледелию и скотоводству; загадка появления в Непале первых индо-ариев...

В тот же день мы возвращались в Катманду. На перевале Даман установлен телескоп. За одну рупию желающие могут полюбоваться на величественную Джомолунгму, у подножия которой раскинулась страна, которая за два дня стала старше на 200 тысяч лет.

А я разворачиваю телескоп к югу и смотрю туда, где за горами, на самом краю джунглей, находится древнейшее — а может быть, пока древнейшее? — поселение Непала.

А. Кашкин

Катманду — Москва

Свет полярной ночи

В Заполярье, у самой окраины земли, вот уже десять лет приливы Баренцева моря крутят турбину нашей электростанции. И хотя она опытная, энергия ее тоже вливается в Кольское энергетическое кольцо... Нас всего двадцать человек, и все мы живем под одной крышей, в большом доме. А вокруг на десятки километров — морские заливы, проливы, обдуваемые постоянными ветрами сопки, тундра, болота и непроходимые скалы. Если добавить также, что долгие месяцы мы живем замкнутым коллективом — связь с Большой землей осуществляется только катером, — то наш дом и ПЭС в горле Губы Кислой мы вполне могли бы назвать своим полярным островом... Казалось бы, уже давно можно было привыкнуть к тому, что здесь, в Заполярье, светлые месяцы бывают недолгими... Но каждый раз, когда наступает полярная ночь, мы заново сопротивляемся ее сонному влиянию. Мы знаем, что, если поддаться ей, дела пойдут из рук вон, появится равнодушие. Но чаще идешь на поводу у «полярки» тогда, когда нет у тебя настоящего дела.

На станции почти все автоматизировано, поэтому и штат ее мал. Основа коллектива пять дежурных инженеров станции, мы их называем сокращенно «дне», Есть еще три электромонтера и команда катера. «Дис» одним поворотом ключа пускает турбину, и, если нет сигнала отказа, все механизмы агрегата включаются в работу. Но может быть и так, что на пульте зазвенит и засветится сигнал неполадки. Тогда весь персонал становится ремонтной бригадой...

Вышла из строя задвижка — массивный водопроводный кран, сдерживающий напор моря. Для ее ремонта нужно было двоим уходить под воду и там перекрыть приемное отверстие подводящей трубы в бетонном водоводе. Самое трудное было в том, что погружаться в тридцатиградусный мороз нам еще не приходилось. Из опыта других знали — легочные автоматы аквалангов могли отказать в подаче воздуха — металл промерзнет перед погружением, и калиброванные отверстия автоматов закупорятся льдом. Конечно, можно было погрузиться с аппаратом, не охлажденным в арктической температуре. Войти в воду прямо из здания станции, однако для этого нужен шлюз, а его у нас нет, или ставить палатку на льду, нагреть в ней воздух и нырять в прорубь. Но море у нас Баренцево, и маленький ручеек Гольфстрима заворачивает в Урагубу, а потому ее младшая сестра, наша Губа Кислая, не замерзает. Так что в залив лишь случайно заносятся течением небольшие льдины. Происхождения они ненашенского и долго в устье Кислой не задерживаются.

Выход из положения все же нашли. Решили нырять без аквалангов и включаться в аппарат под водой: спустим на глубину, доступную ныряльщикам, акваланги — это можно сделать у блока, использовав откос дамбы, — аппараты «прогреются» до окружающей температуры, к мы, нырнув, включимся в них, причем успех погружения будет зависеть только от нашей расторопности.

В прошлом, когда мы занимались на курсах аквалангистов, а потом сами учили других, прием включения в аппарат проходил, как правило, успешно.

К погружению готовились я и Володя Комаров. В Баренцево мы с ним не раз ныряли, подводные впечатления наши совпадали до мельчайших подробностей, ведь море это одно из прозрачнейших. А прибрежный подводный пейзаж его под стать надводному — суров и красив.

Наверху, среди страхующих, оставался моторист катера Володя Беспалов. Как и многие на станции, наш второй Володя был мастером на все руки; занимался сваркой, слесарничал, стажировался как аквалангист; его стараниями, например, был оснащен подводным телефоном один из наших гидрокостюмов...

Нырял я вслед за Володей. Сразу с первых метров различил акваланг на морском дне, он лежал боном, зацепившись за откос дамбы. Гофрированный шланг его с загубником запутался в водорослях. Быстро и ловко подплыть к аквалангу мне мешал гидрокостюм: воздух, оставшийся в снаряжении, следовало стравить через клапан гидрошлема, а для этого нужно было плыть вниз ногами. Чтобы приблизиться к легочному автомату, мне предстояло протанцевать у аппарата с опущенными вниз ластами, высвободить от водорослей загубник, затолкать его в рот и, открыв вентиль, пустить сжатый воздух. Очень хотелось вдохнуть. Ситуация осложнялась еще и тем, что наверху появилась небольшая льдина и страхующие начали отталкивать ее шестами. Наконец, скользя по баллонам резиновыми перчатками, я открыл вентиль — и тут же голову окутали воздушные пузыри. Теперь задача упрощалась — надо было, не выпуская загубника, перекинуть аппарат через голову, надеть лямки ремней. К этому времени Володя тоже справился со своим аппаратом. Мы двинулись вглубь. Наконец, открылась подводная часть блока, обросшая водорослями и моллюсками; она смотрела в сторону моря двумя темнеющими проемами. Масштабы сооружения и дымка подводной среды рисовали в воображении сказочный сюжет. Но перед нами было реальное, много раз виденное на чертежах современное сооружение: два проема — огромные квадраты, которые заглатывают морокой поток и направляют его из моря в сторону водоема; с противоположной стороны такие же квадраты, уводящие поток из водоема — Кислогубского залива — в море. Проплыв от левого окна к правому, мы зависли в районе действия затвора. Шестьдесят четыре квадратных метра площади перекрывает затвор, и если плаваешь у левого паза, по которому скользит стальной щит, то правый уже разглядеть невозможно — он теряется в сине-зеленом сумраке. Мы должны были работать в районе наружного края водовода, однако неведомая сила потянула нас в глубь тоннеля. Мы, не сговариваясь, плыли в вязкую темень, приближаясь к загадочно черневшей машине. Уткнувшись масками в сталь лопастей, поняли, что плыть далее некуда, за лопастями был центральный затвор — веер развернутых поперек потока лопаток направляющего аппарата. Они выполняют двоякую роль: либо напрочь перекрывают тоннель, останавливая поток воды и вращение турбины, либо, разомкнув затвор, становятся под заданным углом к потоку и направляют его на лопасти турбины. Плавая среди неподвижных стальных ладоней машины, каждая из которых вдвое больше нашего роста, мы пытались представить турбину в работе. Однако надо было экономить воздух и выполнять основную работу — искать приемную решетку откачивающей системы. Рыжую в водорослях и раковинах решетку мы нашли быстро. Володя остался очищать ее, а я поплыл доложить о состоянии дел и просить, чтобы начали опускать детали для пластыря. Пластырь мы должны были изготовить из листа резины и крышки от пожарного колодца. Лист резины мне сбросили сразу, он как оживший морской призрак, расправив крылья, заметался в морской глубине. Когда я с куском резины приплыл в Володе, он уже принимал чугунный диск при-груза. Уложив пластырь, мы обследовали порог водовода и очистили его от наносного мусора. Завершив ремонт, мы поторопились наверх. И к тому же воздух в баллонах кончался.

На поверхности страхующим нас было тоже нелегко, если не труднее, мороз людей совсем доконал, разве что согревало их волнение.

Со дна моря мы подняли им несколько звездочек…

А. Рогов, начальник Кислогубской ПЭС.

Бордо на холмах Жиронды

Познакомиться с вином бордо ( Вина бордо — это общее название, оно объединяет тысячи марок, каждая из которых обладает своим неповторимым оттенком вкуса, аромата, цвета. В Бордо пять «великих семей» вин — Медок и Грав; белые сладкие вина Сотерна; Сент-Эмильон, Помероль и Фронсак; белые сухие Грав, Антр-де-Мер и Кот-де-Блэ; Бордо и Бордо-де-Кот. (Примеч. авт.)) именно в шато Сутар мне порекомендовали в городском музее виноделия. Это хозяйство типично для здешней округи, где средняя площадь виноградников пять гектаров. Расположенный в 35 километрах к востоку от Бордо, Сент-Эмильон является столицей очень древних виноградников, возникновение которых относится к галло-римской эпохе. Говорят, что небезызвестный римский поэт Озон сам-то больше гордился своими виноградниками, чем собственными виршами.

Коммуна Сент-Эмильон была создана по уставу английского короля Иоанна Безземельного 8 июля 1199 года. Сегодняшний Сент-Эмильон — средневековый город-музей, живущий, однако, полнокровной жизнью. С высоты королевского замка выборные «добрые люди» — жюрады — каждый год, облачившись в красные мантии, провозглашают время сбора урожая, как делали это восемь веков назад.