Помоги проекту - поделись книгой:
— Может, он наконец объявит о своей отставке? — высказал предположение отец, когда вся семья собралась перед стареньким телевизором.
Элой скептически хмыкнул.
На экране появилась главная площадь столицы, заполненная людьми.
— Смотри-ка! — удивленно воскликнул Хосе. — Сколько народу собралось! Тысячи! Вот уж не ожидал, что у Коротышки так много сторонников.
— Да это и не сторонники вовсе, — возразил брату Элой. — Святая простота! Знаешь, кто там на площади? Государственные служащие, которых пригнали туда под страхом увольнения с работы. Так всегда делается в подобных случаях.
В установленной на помосте будке из пуленепробиваемого стекла появился диктатор. Он заговорил, с каждым словом все больше распаляясь.
— Меня не страшит гражданская война в Никарагуа! — кричал он в микрофон. — В случае чего я сам с ружьем на плече приму участие в борьбе. До 1981 года, до новых президентских выборов, я не уйду со своего поста ни за что на свете. Зато могу вам обещать: после восемьдесят первого я оставлю политику.
Затем диктатор заверил слушателей, что в президентских выборах смогут принять участие все ныне запрещенные партии. Сообщил, что будет разработана система социального обеспечения для крестьян. И так далее, и тому подобное.
— Кого он думает обмануть своими обещаниями? Перемены нам нужны сегодня. Сегодня, а не завтра, — зло бросил Элой и выключил телевизор.
Он оказался прав. В тот же вечер антидиктаторские народные выступления состоялись в Манагуа, Леоне, Хинотепе, Дирьамбе и других городах. Одновременно партизаны активизировали свои действия в горах Сеговии. А центром сопротивления диктатуре стал в эти дни — так уж получилось — маленький городок Масая, где волею случая оказался Элой Монтехо.
Вечером 26 февраля с улицы примчался Хосе.
— Восстали монимбо! — радостно крикнул он брату.
Несколько тысяч индейцев племени монимбо, в основном ремесленники и рабочие, обитали в квартале Сан-Себастьян, в юго-западной части Масаи.
Накинув рубашку и на ходу застегиваясь, Элой бросился к двери.
— А ты куда? — прикрикнул он на младшего брата. — Сиди дома.
В квартале Сан-Себастьян улицы были запружены индейцами. Они вооружились палками и мачете. Кое у кого были самодельные гранаты и бутылки с зажигательной смесью.
«Не слишком надежное оружие против винтовок и пулеметов», — печально подумал юноша. Сам он, правда, перед отъездом из Манагуа достал с помощью друзей небольшой — «дамский» — пистолетик, который сейчас приятно оттягивал карман.
На площади, названной недавно именем Педро Хоакина Чаморры, монимбо разбирали булыжную мостовую и складывали камни в кучу — тоже оружие. Из досок, листов жести, сломанной мебели сооружались баррикады. Раздавались звуки флейт и «тамборов» — национальных музыкальных инструментов монимбо. Индейцы, темпераментные, веселые по природе, готовились к схватке как к празднику.
— В город проникла группа партизан под командованием Камило Ортега, — прошептал, подойдя к Элою, знакомый ему одноклассник Хосе.
— Группа партизан?
— Несколько человек всего. Но зато с ними Ортега — знаменитый партизанский командир.
Ночью в Масае загорелся бар-ресторан «Ла-Перла» — собственность одного из офицеров Национальной гвардии. Вспыхнули дома некоторых видных сторонников диктатора. В завязавшейся стычке с армейским патрулем погиб девятнадцатилетний Франсиско Лопес Диас, рабочий. Утром монимбо вывесили на пожарной каланче приспущенный национальный флаг — в знак траура по убитому. Хоронить его вышли тысячи людей. Ближе к вечеру к восставшему городу были стянуты шесть батальонов пехоты и бронеотряд. Над Масаей закружили вертолеты и самолеты.
На баррикады посыпались «горчица» и бомбы со слезоточивым газом. Броневики открыли артиллерийский огонь. Прижимаясь к стенам домов, солдаты пошли в атаку. Раздались звонкие разрывы осколочных гранат, словно удары гигантских литавр, перекрывавшие винтовочные выстрелы. Клубы газа, стоны раненых — кромешный ад. Элой палил из пистолета, перезаряжал его и снова нажимал на спусковой крючок. Он сражался бок о бок с партизанами из Фронта национального освобождения имени Сандино. Вооруженные лучше восставших индейцев, сандинисты стойко обороняли свою баррикаду от штурмовавших ее гвардейцев даже тогда, когда почти все монимбо уже укрылись в близлежащей церкви и в колледже монашеского ордена палестинцев, куда солдаты ворваться не решались. Но силы были слишком неравные. Сраженный пулей, упал Камило Ортега, командир. Кончились патроны у Элоя и других защитников последнего редута. Нужно было уходить.
Наутро начальник военного округа, включающего в себя Масаю, полковник Адольфо Солис докладывал Сомосе по телефону: «Законная власть в городе восстановлена. Индейский квартал Сан-Себастьян почти полностью разрушен. Среди восставших — десятки убитых и сотни раненых».
Ночью первого марта Элой осторожно выбрался из церкви, где нашли убежище уцелевшие защитники баррикад, и боковыми переулками пробрался к дому. Хосе огорошил его страшной новостью:
— Одному мальчику из нашего класса отрубили кисти рук. Представляешь?
— Кто?!
— Национальные гвардейцы.
Его схватили на баррикадах. Его и еще девятерых школьников. И всем отрубили руки!
— Негодяи, — разбуженный их шепотом, сказал отец. Мать заплакала. А потрясенный Элой Монтехо молчал, сжав зубы. Он думал: «Сомоеа чувствует свою безнаказанность. Он и впрямь сейчас сильнее, чем мы. Но это не значит, что борьба безнадежна. Нужно бороться. С преступником, по приказу которого калечат детей, нужно сражаться, не жалея жизни».
В этот вечер он решил уйти к партизанам, в горы. Доучиться в университете можно будет и потом, после победы.
Приехав в Манагуа, Элой разыскал одного своего старого товарища, который был, как он догадывался, не то коммунистом, не то членом какой-то другой левой организации.
— У тебя нет никаких связей с сандинистами? — спросил он напрямик, рассказав о своем намерении присоединиться к повстанцам.
Ответа в тот же день он, естественно, не получил.
Через неделю состоялась встреча с представителем Фронта, и то, что услышал Элой, оказалось для него совершенно неожиданным.
— Нам сказали, что вы увлекаетесь журналистикой. Печатались даже. Нам такой человек очень нужен. Скоро выйдет в эфир первая партизанская радиостанция, коротковолновая, разумеется. Называться она будет «Радио Сандино». Требуются люди, которые могли бы писать, редактировать тексты.
— Но я бы хотел...
— С оружием в руках? — улыбнулся подпольщик. — Я вас понимаю. Но каждый должен быть там, где он нужнее всего... Вы согласны на наше предложение?
Так Элой Монтехо стал партизанским журналистом.
«Радио Сандино» заработало в июне этого года. Вместе со своими товарищами — работниками этой передвижной радиостанции, которую возят с места на место на мулах, — Элой рассказывает соотечественникам о преступлениях Сомосы, о борьбе против диктатуры, которая продолжается и в Манагуа, и в Масае, и во многих других местах небольшой латиноамериканской страны Никарагуа.
Он и сегодня там, в горах Сеговии.
Зов капитана Гаттераса
Зачем кому-то надо взбираться на высочайшую гору мира Джомолунгму, или на самые высокие горы Северной и Южной Америки Мак-Кинли и Аконкагуа, или на африканскую Килиманджаро, или на европейский великан Монблан? Зачем пересекать с севера на юг ледяные просторы Гренландии? Зачем упорно стремиться — да еще в одиночку — к Северному полюсу? Ведь любое из этих предприятий неминуемо связано с опасностями, нечеловеческими усилиями, муками душевными и страданиями физическими. Любое ставит условием риск для жизни.
Для тех, кто взбирается на головокружительные кручи, пересекает мертвые пустыни или безжизненные льды, пускается в одиночные океанские плавания, лишен смысла сам вопрос «зачем?». Некоторые не отвечают на него вовсе, некоторые все же поясняют, как это сделал японский путешественник Наоми Уэмура: «Непокорная природа бросает нам всем вызов. Я расцениваю это как вызов лично мне».
Перечень высочайших вершин приведен здесь не напрасно: это горы, которые Уэмура поочередно покорил, готовясь к своей Главной Цели. Того же ради он проплыл шестьсот километров по коварным водам Амазонки, осваивая надувную лодку — спасательное средство. В одиночку прошел пешком по Японским островам с крайнего севера на крайний юг: поход в три тысячи километров занял у него пятьдесят два дня. Год прожил среди гренландских эскимосов, постигая законы Севера, искусство езды на нартах и премудрости «языка», на котором погонщики объясняются с ездовыми собаками. Наконец, совершил на собачьей упряжке — опять-таки в одиночку — сложнейшее путешествие в двенадцать тысяч километров из Гренландии па Аляску, потратив на это восемнадцать месяцев. Поход в канадском Заполярье завершился летом 1976 года. В перспективе вставала, обрастая уже конкретными планами, Главная Цель: Северный полюс.
...Наверное, и Колумб, отправляясь за океан, ставил целью не только поиски пути в Индию. Какая-то властная сила таится в самых-самых высоких вершинах, в самых-самых крайних точках на карте, и, на счастье рода человеческого, существуют натуры, этой силой неумолимо увлекаемые. «Самые-самые крайние» точки планеты — Северный и Южный полюсы. С момента, когда человек поверил, что Земля вертится, они источники того неумолимого притяжения.
В восемнадцатом веке полюс был недосягаемой мечтой, в девятнадцатом мечта приблизилась к реальности, осуществилась лишь в двадцатом. Магнетический призрак легендарного жюль-верновского капитана Гаттераса высился над полюсом и манил: норвежцев Нансена и Амундсена, русских Седова и Толля, американца Пири и англичанина Кука, шведа Андре. Факты известные: Нансен шел к Северному полюсу, но достиг лишь 86°14" северной широты. Роберт Пири больше десяти лет рвался к цели — штурм за штурмом — и вышел победителем: 6 апреля 1909 года Северный полюс сдался. Несколько позже Георгий Седов пытался пробиться к заветной точке — неважно, что уже покоренной, — но погиб на подступах к ней. Амундсен вышел на Южный полюс, а семнадцатью годами позже погиб близ Северного, стремясь найти экспедицию еще одного человека, полюсом влекомого, — Нобиле.
Полярные станции давно уже не экзотическая новинка, а место работы научных баз. На полюсы садятся самолеты. К крайней северной точке Земли прошла могучая «Арктика».
Но были, есть и будут люди, сводящие с полюсом «личные счеты». Наоми Уэмура из их числа.
Когда-то он закончил сельскохозяйственный факультет Токийского университета, потом писал приключенческие книги, наконец от путешествий на белой бумаге перешел — что ему самому кажется естественным и неизбежным — к путешествиям по белу-свету, к походу по белому безмолвию, к Северному полюсу.
Прежде чем выйти в ледовый поход, Наоми приобрел надежную портативную рацию, которая позволяла ему в любую минуту наладить связь с внешним миром (1 Экспедицию Наоми Уэмуры финансирует американское Национальное географическое общество.). В его распоряжении метеорологический спутник «Нимбус-6», через который можно регулярно получать сведения о погодных условиях (смел ли вообразить такое бедный капитан Гаттерас?!). На всей трассе Уэмуры — к полюсу и обратно — расположены десять пунктов (примерно через каждые 400 километров), куда в определенные дни канадские самолеты сбрасывали контейнеры с продовольствием. И все же не следует думать, будто для вооруженного «до зубов» техникой современного путешественника поход к полюсу вдруг стал безобидной прогулкой. Остается «фактор X» — природа Севера, и, надо полагать, еще долгое время этот фактор будет участвовать в уравнениях риска как неопределенная и непредсказуемая величина.
Что может подстерегать одиночку на Севере, Уэмура уяснил себе еще в прошлое путешествие по канадскому Заполярью. На самом первом этапе пути, в декабре 1974 года, тяжело нагруженные сани провалились в трещину и ушли под лед вместе с собаками и запасом продовольствия. К счастью, Наоми успел выпрыгнуть, но спасти ему удалось лишь одну собаку. Выручила рация. Сигналы Уэмуры были пойманы на Большой земле, и вскоре, получив по воздуху новое снаряжение, он продолжил путь...
Штурм полюса Наоми Уэмура решил начать с острова Элсмир: северная оконечность его, мыс Колумбия, удален от цели путешествия на 900 километров.
Последние часы в Токио.
— На этот раз, — говорил Наоми журналистам, — я должен буду двигаться в полном одиночестве через бескрайние ледяные, совсем не обжитые и пустынные районы. Это для меня внове: в прошлое путешествие я старался не удаляться особенно от поселений эскимосов. Теперь же надо тщательно позаботиться об обеспечении продуктами питания и меня самого, и моих собак: ведь единственными живыми существами, с которыми мне довольно часто придется встречаться, будут лишь белые медведи. Еще в Гренландии я научился обходиться сырым мясом, так что кулинарные проблемы меня не очень-то волнуют. С самолетов мне будут сбрасывать оленину и тюленье мясо — последнее предназначается для собак: оно жирное, а моим мохнатым помощникам потребуется много калорий. Наверное, недель через шесть после старта я выйду на полюс.
— Вы не боитесь одиночества, Уэмура-сан? — был вопрос.
— В общем-то, нет, — ответил Наоми. — Примерно восемь часов в сутки будет занимать дорога, а остальное время, если не считать сна, я отведу для ведения дневника и фотографирования. Местами буду брать пробы воды, льда, воздуха по заказу научных организаций в Японии. А когда я чувствую себя совсем одиноким и заброшенным в белом безмолвии, я обычно начинаю беседовать с собаками или что-либо напевать им... Наоми прилетел в Канаду. Опробовал сани, пополнил необходимое снаряжение и отправился в гренландский городок Туле — ближайший населенный пункт от места старта. Пора выходить в путь, но непредвиденное обстоятельство — первое из многих — задержало путешественника. С юга Гренландии в Туле самолет должен был доставить клетки со 113 ездовыми собаками. Трудно сказать, что произошло в воздухе — скорее всего причина заключалась в непривычном, «стрессовом» для собак способе передвижения, — но почти все животные погибли во время перелета. Пришлось срочно искать новые упряжки.
Если исключить технические транспортные средства, то пока еще не нашли лучшего «мотора», пригодного для высоких широт, нежели ездовые собаки. Северные олени, разумеется, не подходят: они для тундры, где под снегом можно отыскивать ягель. Роберт Скотт пытался использовать в Антарктиде низкорослых лошадок, но климат, для которого слово «суровый» кажется слишком мягким, не знал пощады — изнуренных животных пришлось пристрелить. И лишь собаки — непритязательные, выносливые, быстроногие — отвечают всем требованиям. Не счесть примеров, когда они спасали жизнь исследователям. Возможно, когда-нибудь ездовым собакам будет поставлен памятник.
...Как бы то ни было, а 5 марта Уэмура с упряжкой из 18 собак наконец мог отправиться в дорогу. И сразу же препятствия: десятиметровой высоты нагромождения пакового льда преградили путь. Наоми пустил в ход топор, и только после многочасовых трудов нарты — с общим весом снаряжения 400 килограммов — могли двигаться дальше.
Через три дня первое приключение. В то время как уставший Уэмура спал после трудного перехода, огромный, судя по всему, очень голодный белый медведь разодрал когтями палатку и набросился на продукты. Наоми притворился мертвым. Гость, сожрав весь запас тюленьего мяса и ворвани, сунул морду в спальный мешок. Путешественник с воплем выкатился наружу и, увлекая за собой взбесившихся собак, умчался за ближайшие торосы.
Уэмура, впрочем, не впал в отчаяние: неподалеку располагалась одна из точек, куда самолет канадских ВВС заблаговременно сбросил контейнер с пищей. На следующий день медведь явился снова. Ему явно пришлась по душе собачья еда, и он решил повторить трапезу. Всеми способами Уэмура старался отогнать зверя, но у него ничего не получалось. Пришелец не реагировал даже на винтовочные выстрелы: голод оказался сильнее страха. И тогда Наоми не осталось ничего другого, как застрелить медведя...
Когда жена Наоми Кимико узнала об этом в Токио, она всплеснула руками: «Надо же! Я не перестаю удивляться Наоми. Дома-то он даже тараканов боится, а тут пошел на медведя!..»
Через несколько дней новая беда. Во время стоянки началась подвижка льдов. Близ палатки образовалась трещина, сани заскользили по наклонной пропасти, рухнули вниз и прочно заклинились во льду. Уэмуре стоило больших трудов высвободить свой единственный транспорт.
То и дело путь преграждали огромные торосы, налетали снежные бури, температура падала порой до 40 градусов ниже нуля. Даже в новейшем комбинезоне с электроподогревом путешественника бил озноб. Мороз пробирал сквозь эскимосскую парку из медвежьей шкуры. Впрочем, в удачные дни Уэмура проходил по 50 километров, а однажды поставил даже личный рекорд: 57 километров за сутки.
Случилось и такое: льдина, на которой отдыхал Уэмура, откололась от огромного ледяного поля, и путешественник превратился в... мореплавателя на сверкающем белоснежном «плоту», длина и ширина которого едва превышали 100 метров. «Ужасно! — занес Наоми в дневник. — Огромные льдины медленно кружатся рядом с моей. Они постоянно разламываются, издавая громкий треск». Что делать? Ждать и уповать на судьбу? Не только. Еще внимательно следить за течением. Расчет путешественника оказался верен: между «плотом» и сплошным массивом намерз двадцатипятисантиметровый слой льда — путь на Север был снова открыт. «Я рванулся вперед по ненадежной перемычке и через два с половиной часа оказался-таки на прочном льду, — писал Уэмура. — Я даже ослаб от радости».
Однако самый неожиданный сюрприз преподнесли Уэмуре все-таки... собаки. В упряжке находилось несколько представительниц слабого пола — Наоми это, разумеется, было известно, но значения сему факту он не придавал. Не знал он (или в первые дни не разобрался) другого: одна из дам — Широ — была, что называется, в интересном положении. И в один прекрасный день Уэмура, взяв на себя роль акушера, принял шесть писклявых комочков. Понятно, что изнуренная мама больше не могла тянуть сани с поклажей. Еще десять собак ослабели после многих трудных дней пути. И на этот раз опять-таки выручил канадский самолет: он высадил на лед свежий собачий десант, а обессиленных четвероногих и мамашу с потомством забрал на материк.
Не шесть недель, а восемь длился поход на Север, и на 57-е сутки путешествия — в ночь на 1 мая — Наоми, определившись для уверенности несколько раз на местности, воткнул шест с японским флагом в самую северную точку Земли. Уэмура стал первым одиночкой, которому покорился полюс, а его экспедиция была пятым по счету удачным походом на собаках со времени Роберта Пири. На следующий день рядом с палаткой приземлился небольшой самолет — один из тех, что сбрасывал продукты. «Мне ужасно жаль, что я опоздал на две недели, — скромно извинился Наоми, — но все-таки я добрался!» После двух дней отдыха Уэмура отправился в обратный путь.
Главная Цель достигнута, но... Главная Трудность еще не преодолена. Ведь финиш намечен на... юге Гренландии, в поселке Нарсассуак. Значит, впереди более трех тысяч километров по ледяной бескрайности. Да, именно таков с самого начала был план Уэмуры: сначала выйти на Северный полюс, затем пересечь самый большой остров планеты с севера на юг. Такой задачи еще никто перед собой не ставил!
На подходе к Гренландии стало заметно теплее. Казалось бы, надо радоваться: жестоким морозам приходит конец. Но Уэмура забеспокоился: кое-где начал разламываться многолетний паковый лед. Неужели теперь — после стольких трудностей — придется сдаться?! Неужели сигнализировать о помощи и ждать самолет, который снимет его со льда и доставит на материк? Нет! Уэмура упорно идет вперед, и вот уже под ним мыс Моррис-Джесеп, северная оконечность Гренландии.
В поселок Нарсассуак уже направились первые представители прессы, радио и телевидения. Сотни людей из разных стран мира съезжаются к финишу беспримерного ледового похода, чтобы в первые минуты после возвращения приветствовать героя. К тому времени, лак выйдет этот номер, Уэмура наверняка закончит маршрут.
Не может не закончить. Ведь, как он заявлял еще в Токио, планы на ближайшие годы у него обширные. Предстоит тщательная подготовка к новому одиночному путешествию. Теперь уже на другой полюс — Южный...
От редакции
Пропавшая каравелла
— Вездесущий Кук называл эти чертовы острова «полузатопленными» и советовал капитанам двигаться здесь с величайшей осторожностью. Особенно в сумерках, — эту фразу капитан пакетбота «Птичка-островитянка» повторял раз по пять на дню.
Мы пробирались на «Птичке» между семьюдесятью шестью островками архипелага Туамоту. Архипелаг этот — скопище коралловых рифов в юго-восточной части Тихого океана. На них столетиями накапливался песок и прижились кокосовые пальмы и деревья пука-пука. Туамоту примечателен тем, что расположен дальше от любого континента, чем какой бы то ни было другой, даже самый-самый уединенный клочок суши.
Островки и так-то едва различимы с моря, а во время прилива их почти захлестывают волны. Не зря они всегда наводили страх на мореплавателей.
— В сумерках, — ворчал капитан. — А где они, к черту, здесь, эти сумерки? Сразу ночь. Кук на ночь бросал якорь, и другие тоже. Посмотрел бы я на них, как они почту бы развозили, да еще вовремя, без задержек.
Капитан был корсиканцем, и светлая его мечта — скопив денег, скоротать остаток дней на родном острове — не изменилась за сорок лет плаваний в Южных морях. И, увы, ненамного стала ближе...
— Смешно, — говорил он, — Корсика — остров, и эти кучи песка тоже острова. На Корсике мы такую мелочь даже за острова не считаем, даже не называем никак.
Для осуществления мечты капитану следовало четко выдерживать график, и потому мы на «Птичке» двигались и ночью. Правда, со скоростью черепахи.
Странно, но так уж случается в истории: первым замеченным европейцами островком оказался крошечный Пукапука на северо-восточной окраине архипелага. Шел 1521 год. Магеллану тогда удалось пересечь Тихий океан. Но только три века спустя, в 1835 году, когда в водах Туамоту появился британский его величества корабль «Бигль» с Чарлзом Дарвином на борту, были нанесены на европейские карты — и тем официально открыты — два последних острова.
Впрочем, как мне доказывал в рейсе капитан «Птички», к Туамоту по-прежнему как-то не расположены картографы. Вызывает удивление, что во времена аэрофотосъемки карты и архипелага крайне неточны и безнадежно устарели... Изданная британским адмиралтейством карта острова Гао опирается на кроки капитана Бичи от 1826 года и капитана Бельчера от 1840-го. А морское ведомство США выпустило свои карты, основываясь на съемках американской экспедиции 1839 года.
Я так подробно описываю трудности плавания в водах архипелага Туамоту, потому что именно с этими трудностями, кажется, тесно связана одна из загадок Полинезии.
И Кук, и другие европейские мореплаватели удивлялись, встретив на островах Южных морей светлокожих, рыжеволосых людей с веснушчатыми лицами.
В 1768 году Франсуа Вив, врач экспедиции Бугенвиля, описал «мулатов» с архипелага Туамоту. Другой участник той же экспедиции отметил, что 6 апреля
1768 года недалеко от Таити к французскому кораблю подошла пирога, в которой сидели светлокожие мужчина и женщина: «Нас поразило, что так далеко от Европы можно встретить до такой степени белокожих и воспитанных людей». Сенсацию вызвали в свое время публикации французского миссионера Монитона. Лет сто назад он обратил внимание на то, что передаваемая, от поколения к поколению мифология островитян Туамоту содержит много элементов, удивительно схожих с библейскими сюжетами.
Филибер де Коммерсон, исполнявший в экспедиции Бугенвиля обязанности врача и ботаника, в письме, опубликованном на страницах «Меркюр де Франс» в ноябре 1769 года, выдвигал любопытную гипотезу. Продравшись сквозь лавину вычурных выражений (средняя фраза французского оригинала состоит из 214 слов!), мы узнаем, что таитяне представляют собой смесь туземного населения и... потерпевших кораблекрушение испанских мореплавателей: «Несомненно, будут меня спрашивать, из каких краев, из какого народа вышли островитяне. На то в запасе у меня есть догадка, и я охотно сообщу ее всем, кто интересуется подобными темами. Обнаружил я в таитянском языке четыре-пять сдов, заимствованных из испанского... Может быть, какие-то испанцы, остатки спасшегося от гибели экипажа, еще во времена первых тихоокеанских плаваний передали таитянам эти слова вместе со значениями понятий, к которым слова относятся». Коммерсон перечисляет немало предметов, которые могли появиться как подражание вещам европейцев, рассказывает об обычаях, возможно, перенесенных из Европы и отличающихся от тех, что уже встречались морякам в Океании. И заключает: «Катастрофа могла произойти на рифах, милях в 100—200 отсюда».
И в наши дни возникает интерес к «белым полинезийцам». Конечно, можно считать доказанным, что «викинги солнечного восхода» (так назвал своих предков-мореплавателей маориец-исследователь Те Ранги Хироа) приплыли на острова с запада, из Индонезии. Но, очевидно, нельзя сбрасывать со счетов и то, что в формировании населения островов принимали участие и другие элементы. Свою теорию о пришельцах из Америки выдвинул Тур Хейердал. И не только выдвинул, но и постарался доказать плаванием на плоту «Кон-Тики».
Я же воспользовался любезностью капитана-корсиканца и работами австралийского ученого Роберта Лэнгдона.
Роберт Лэнгдон заведует в Национальном университете в Канберре архивом, рукописных материалов, относящихся ко всевозможным вопросам исследования Тихого океана. В его книге «Пропавшая каравелла» изложены идеи заселения островов. Книга читается как детективная повесть. В ней собраны итоги исследований, которые он неутомимо вел долгие годы. Ясное дело, невозможно привести полную аргументацию ученого, который одинаково вдумчиво анализирует как подводные находки, так и различные аспекты теории генов.
Лэнгдон развивает забытую гипотезу Коммерсона, дополняя ее собственными рассуждениями о судьбе пропавшей каравеллы.
...26 мая 1526 года четыре испанских корабля прошли Магеллановым проливом в Тихий океан, направляясь к изобилующей ценными пряностями Ост-Индии. Командором был Гарсиа Хофре де Л.оайса. Шторм рассеял эскадру, а один из кораблей — каравелла «Сан-Лесмес» — пропал без вести. Эта каравелла разбилась на коралловых рифах. Спасшиеся моряки обосновались на атолле и со временем прижили от местных женщин потомство. В последующие двести пятьдесят лет внуки их внуков добрались до многих островов Полинезии. Так появились иберийские трансплантанты в культуре островитян. И не было ли легендарное плавание островитян Восточной Полинезии на Новую Зеландию отчаянной попыткой испанских моряков, стремившихся как-нибудь попасть в родные края, обогнув мыс Доброй Надежды?..
Смелый тезис. Заглянем лучше в досье австралийского ученого. Надо признать, что фактов он собрал много, и притом чрезвычайно интересных.
Итак, отправимся за семь морей. 1929 год. Острова Туамоту. Капитан Франсуа Эрве высаживается на атолл Аману. Потомок династии французских моряков, Эрве почти всю свою сознательную жизнь провел в Полинезии. На мелких суденышках он перебирался от острова к острову, скупая копру и доставляя ее на склады Таити. Да к тому же по воле губернатора Французской Океании он одиннадцать лет отправлял обязанности администратора Туамоту. Дважды в год на борту правительственной шхуны «Муэт» («Чайка») он объезжает острова. Разбирает споры между полинезийцами, вершит правосудие, заботится о снабжении питьевой водой, пытается приучить к основам современной гигиены. При случае Эрве ведет картографические работы, вносит изменения в устаревшие карты.
Поделиться книгой: