Помоги проекту - поделись книгой:
— Это я к тому, что, когда спросил у Лякишева о 1974 годе, начале строительства Байкало-Амурской магистрали, он сказал: «Вы знаете, тогда вдруг повеяло нашим страстным временем...»
— Мы были ближе всех к БАМу, точнее, оказалось, что он проходит через Комсомольск-на-Амуре, и в этом мы углядели связь: как бы был переброшен мост из тех тридцатых годов в наше время. — Немного помолчав, Евгений заметил: — Конечно, возможно, то, как я говорю, звучит немного высокопарно, но ведь это реальность... Как и все, мы провожали своих ребят на трассу — они были везде: и с изыскательскими партиями, и на укладке рельсов. Сейчас много наших ребят на основной трассе. А сами мы здесь, за чертой города, начали строить и выстроили крупную бамовскую станцию, я имею в виду Комсомольск-сортировочную. Укладывали новые пути, строили подходы к переправе, дороги... Ну а самое главное — мы создали своими силами мостоотряд, возвели вот этот самый большой мост на трассе БАМа, на котором стоим с вами и ждем поезда. — Говоря это, он хитро улыбнулся, давая понять, что еще по пути сюда догадался о моем желании посмотреть мост с движущимся составом... — Ведь как было раньше: поезда, идущие из Хабаровска в Совгавань, переправлялись на другой берег на паромах. Это летом. А зимой рельсы укладывали прямо на лед, но до этого мы много времени теряли в ожидании, пока лед на реке окрепнет. Кстати, — вспомнил Евгений, — надо вам показать снимок моста во время его строительства зимой, увидите, как торосится амурский лед, не хуже, чем в океане. А сколько ждали переправы составы, пока вскрывалась река и шел ледоход...
Вчера мы гуляли с Ополевым по берегу Амура, и он говорил, что по весне часто его несет сюда, к гранитному берегу. И он часами иногда стоит, смотрит на ледоход. Льдины, напирая друг на друга, со скрежетом пробиваются по течению в низовья. А по пути то одна застрянет, то другая, и так на протяжении всего долгого хода. Смотришь на ледоход — представляешь человека на жизненном пути...
— Вы заметили, — неожиданно он перевел разговор, — вы заметили, что наши проспекты идут от Амура параллельными лучами и, кажется, останавливаются где-то далеко у сопок? Не правда ли, с высоты берега они похожи на подвесные мосты?..
— Михаил Николаевич, таким вы представляли Комсомольск?
— Да как сказать... Мы только мечтали о гранитном береге, потому что вся наша жизнь была привязана к реке. Палатки ставили здесь, костры разжигали, воду пили прямо из Амура. И ожидали пароходов...
За разговором мы не заметили, как наступила темнота и на равнине, окруженной грядами сопок, возникли, как звездное небо, огни города. Они как бы ложились на плавный беспрерывный силуэт сопок. Казалось, сопки должны были преграждать путь холодному ветру. Но нет, он дул с Амура. Успокоившись на мгновенье, налетал внезапно, рвал одежду, уносил наши голоса; мы переставали слышать друг друга и тогда поворачивали обратно. А Михаил Николаевич продолжал вспоминать свою молодость, товарищей из Нижнего и с какой-то доброй иронией говорил, что их, нижегородских ребят, называли здесь бригадой «Стандарт» — все они, как на подбор, были малорослыми... Но когда я узнал, что Михаил Николаевич пришел на встречу прямо с работы — он был начальником треста Комсомольск-жилстрой, — я не сдержался и спросил, какого же он года рождения.
— Тринадцатого...
Значит, он приехал строить город на Амуре девятнадцатилетним парнем...
Изрядно продрогнув, я возвращался в гостиницу. Из настежь открытых стеклянных дверей кафе на берегу доносилась музыка, и, видя юношей за журавлями микрофонов электрического оркестра, я пытался представить ребят в полукрестьянской, полувоенной одежде, с побитыми и потертыми инструментами — медью духового оркестра...
Недалеко посреди поля саженцев лиственниц и берез белели в темноте стелы мемориала в честь комсомольчан, погибших в Великой Отечественной войне. Но странно, я не видел колышущегося пламени Вечного огня. Подойдя ближе, поднялся на террасу и тут увидел людей: вчерашние десятиклассники плотным полукольцом обступили Вечный огонь. Они не замечали, как постепенно теснились все ближе и ближе к нему и, глядя на языки пламени, подставляли себя его теплу...
На свист и шум приближающегося поезда мы с Евгением прореагировали одновременно.
— Отойдем, — предложил он, когда машинист электровоза выглянул из своего окошка.
Не успели мы сделать и несколько шагов по насыпи вниз, как нас обдало горячим ветром. Замелькали перед глазами стучащие колеса, загудел мост. Казалось, мы стояли так очень долго. Может, это и вернуло вдруг сознание к голубым дымам костров... В переплетениях конструкций моста исчезали буферные тарелки последней платформы. Но когда состав с лесом прошел, в опустевшем воздухе остался звон. Мост звенел, как камертон.
Элой Монтехо избирает путь
Первый в «черном списке»
Студент-историк Элой Монтехо, стройный, невысокий юноша лет двадцати, торопливо шел по безлюдному переулку. Тесно прижавшиеся друг к другу, невзрачные одноэтажные домики под красными черепичными крышами, словно два длинных барака, тянулись от перекрестка до перекрестка. Одет юноша был в потрепанные брюки из дешевенького тропикаля, застиранную цветастую рубашку и старенькие черные полуботинки. В руке прозрачный пластиковый пакет с тетрадями. Хотя было всего восемь часов утра, в воздухе чувствовалась духота, предвещавшая дневное пекло. Да, январь в этом году выдался на редкость жарким.
Взглянув на часы, Элой прибавил шаг, боясь опоздать на лекцию. Водитель промчавшегося мимо «форда», видимо, тоже спешил — он гнал машину по узкому переулку на предельной скорости. Элой приостановился, глядя ей вслед. В человеке, сидевшем за рулем, он узнал журналиста и писателя Педро Хоакина Чаморру, одного из создателей и в недалеком прошлом президента Демократического союза освобождения. Союз этот включил два крупнейших профобъединения и несколько политических организаций, в том числе Социалистическую партию, партию никарагуанских коммунистов. Сам Чаморра не был коммунистом, но его мужественная борьба против» диктатуры Сомосы снискала ему всеобщее уважение как признанному лидеру оппозиции,
«Не иначе торопится к себе в редакцию», — с невольной завистью подумал Монтехо. Он ведь тоже решил после окончания университета всерьез заняться политической журналистикой и, кто знает, возможно, со временем стать таким же видным обозревателем, как Чаморра, бессменный главный редактор старейшей и самой влиятельной в стране оппозиционной газеты «Ла Пренса». Элой уже сейчас пробовал писать и даже опубликовал несколько заметок в «Ла Пренсе», чем очень гордился, хотя и понимал, что до осуществления его мечты еще далеко.
Чаморра действительно спешил в редакцию, чтобы успеть с утра закончить еженедельный обзор, пока не началась повседневная газетная горячка. В октябре прошлого года партизаны из Фронта национального освобождения имени Сандино (1 Аугусто Сесар Сандино — национальный герой Никарагуа, который в 20—30-е годы возглавлял партизанскую войну против оккупационных сил США в стране. Его имя было взято возникшим в шестидесятые годы Фронтом национального освобождения — военно-политической организацией, ставящей своей целью свержение диктаторской династии Сомосы. Фронт пользуется поддержкой всех оппозиционных сил в стране. В состав боевых отрядов Фронта входит в основном молодежь — рабочие, крестьяне, студенты.) впервые спустились с гор и нанесли удары по никарагуанской столице Манагуа и нескольким провинциальным городам. Свергнуть диктатора Анастасио Сомосу им не удалось, но обстановка в стране продолжала накаляться. Все жаждали перемен — рабочие, крестьяне, интеллигенция и даже значительная часть мелкой и средней буржуазии, которая тоже страдала в тисках диктаторского режима. Так что дел у Педро Хоакина Чаморры было невпроворот, ибо, помимо «Ла Пренсы», координация и руководство действиями сил оппозиции требовали массу времени.
Дорога в редакцию проходила через кварталы сплошных развалин — память о страшном землетрясении 1972 года. Хмуро поглядывая на поросшие травой груды кирпичей и мрачные скелеты зданий, Чаморра с горечью думал о том, что все обещания Сомосы построить на месте разрушенных кварталов новый «город-парк» так и остались обещаниями, а миллионы долларов международной помощи осели в его собственных карманах. Впрочем, кое-какое строительство все же велось: несколько в стороне от старой столицы на пустынном раньше побережье озера Манагуа, давшем городу его имя, устремились в небо многоэтажные ультрамодернистские здания, квартиры в которых были не по карману трудовому люду, лишившемуся крова и вынужденному ютиться в жалких лачугах на бывших пустырях.
Вдали заблестела солнечными бликами густая озерная синь. До редакции «Ла Пренсы» оставалось всего несколько кварталов, и Чаморра собрался убавить скорость, как вдруг из боковой улочки наперерез ему вынырнул синий «бьюик». Журналист резко крутанул баранку, но было поздно. Сильный удар в борт развернул его «форд» поперек улицы. В следующее мгновенье из «бьюика» выскочили четверо: верзилы в низко надвинутых на лоб шляпах с автоматами в руках. Чаморра не успел даже сообразить, что происходит, как выпущенные почти в упор очереди отбросили его тело к противоположной дверце машины.
Был вторник, десятое января 1978 года.
В тот же день, около четырех пополудни, тело главного редактора «Ла Пренсы» медленно вынесли из центрального подъезда городской больницы. Протиснувшись сквозь запрудившую всю улицу толпу, Элой Монтехо остановился возле санитаров с носилками. До боли закусив губу, вглядывался он в лицо еще одной жертвы сомосистского террора и вспоминал сегодняшнюю случайную встречу на улице — последнюю встречу с живым Ча-моррой. Тогда, за опущенным стеклом «форда», это лицо с львиной гривой тронутых сединой волос над высоким лбом и крупным орлиным носом было полно жизни, энергии, мысли. Сейчас, запрокинутое на подушку, оно пугало своей мраморной бледностью.
Санитарная машина, куда осторожно, словно боясь потревожить лежавшего на них человека, поставили носилки, тронулась с места и медленно двинулась сквозь строй молча расступавшихся людей, которые, словно по команде, тут же пристраивались вслед за ней. Само собой получилось что-то вроде траурного кортежа, хотя это были еще не похороны — просто тело Чаморры перевозили из больницы домой.
Рядом с Элоем шагал худенький паренек, судя по одежде, рабочий. В руке он держал самодельный плакат с размашистой надписью: «Сомоса — убийца!»
— Слышал? — обратился к парнишке Монтехо. — Педро Хосе Чаморра, брат Педро Хоакина, заявил журналистам, что «расправу организовали весьма влиятельные в Никарагуа люди». А сеньора Виолета, вдова погибшего, прямо обвинила Сомосу в убийстве.
— Кто же сомневается, что это дело рук проклятого Тачито — Коротышки, — пожал плечами паренек.
От больницы, расположенной на западной окраине города, до дома Чаморры в районе Лас Палмас было километров одиннадцать-двенадцать. Но до самой полуночи — медленно, со многими остановками, выливавшимися в митинги, — преодолевал этот путь траурный кортеж, в котором участвовало около ста тысяч человек — четверть всех жителей столицы.
Но вот носилки внесены в дом. Горничная закрыла дверь двухэтажного коттеджа, похожего — из-за плоской крыши — на ящик из бетона и стекла. Люди расходились нехотя. Элой Монтехо вглядывался в лица, вслушивался в приглушенные разговоры и видел, что все так же возбуждены и наэлектризованы, как и он сам.
Гроза народного гнева разразилась на следующий день, когда тело Чаморры было перенесено в редакцию газеты «Ла Пренса», расположенную в центре «старого города», уцелевший во время землетрясения старинный трехэтажный особняк с кариатидами у входа и гранитным фасадом. Вместе с тысячами других противников диктатуры Элой Монтехо участвовал в стихийно вспыхнувших волнениях, которые начались поздно вечером и продолжались всю ночь. Языки пламени охватили принадлежащие семейству Сомосы и родственным ему семействам Дебайле и Сакаса магазины, склады, текстильную, фабрику «Эль Порвенир», завод скобяных изделий «Янес». К этому времени было объявлено, что власти арестовали убийц Чаморры. По радио в выпусках новостей усиленно повторялось, что убийцы связаны с кубинскими контрреволюционерами-эмигрантами, владельцами фирмы «Пласмафересис», занимавшейся консервированием и экспортом кровяной плазмы. При этом прозрачно намекалось: эмигранты якобы расправились с редактором «Ла Пренсы» в отместку за то, что эта газета не раз бичевала постыдную торговлю кровью никарагуанцев-бедняков.
Над «Пласмафересис» тоже занялось пламя, отражаясь в расположенном поблизости озере. Шел уже четвертый час ночи. Стоя возле горящего здания и стирая платком пятна сажи с рук, Элой покачал головой:
— Кубинские эмигранты — стервецы, бесстыдные эксплуататоры. За одно это их компанию стоило разгромить. Но я сомневаюсь, чтобы только они — к тому же сами по себе — приложили руку к организации убийства.
Какой-то мужчина повернулся на голос и резко бросил:
— Да ведь Сомоса — их компаньон!.. Да, да! Ты не знал? Он один из совладельцев «Пласмафересис».
— Вот оно что! — удивленно протянул Монтехо.
— Получается, значит, так, — продолжал мужчина. — Чтобы нас успокоить, Сомоса арестовывает наемных убийц, которые, конечно же, будут молчать, понимая, что вскоре окажутся на свободе. И притом с карманами, полными денег. А вину сваливает на своих кубинских дружков, зная, что им ничего не грозит: они-то ведь уже укрылись в американском посольстве. Нет, что ни говори, а Сомоса...
Но окончания фразы Элой услышать не успел. Из-за углового небоскреба вынырнули танкетки. За ними бежали солдаты в касках, вооруженные американскими винтовками М-16. Это были «рейнджеры», прошедшие подготовку в военном училище «Лас Америкас» в зоне Панамского канала. Командовал ими майор Анастасио Сомоса III, сын диктатора и внук основателя диктаторской династии — Анастасио I. Раздались выстрелы. В кромешной тьме, подсвечен ной лишь пламенем пожарищ, падали раненые. Одному молодому парню рядом с Монтехо пуля попала в голову...
К рассвету город словно вымер.
По переулкам Элой Монтехо добрался до своего пансионата, где снимал крошечную каморку под самой крышей, и, не раздеваясь, бросился на постель. К вечеру, отоспавшись и наскоро перекусив, снова был у здания редакции «Ла Пренсы». Там он узнал, что в церкви района Лас Пальмас уже идет панихида, и поспешил туда. Собор, сложенный из массивных плит песчаника еще в колониальные времена, мало пострадал от землетрясения — лишь трещины избороздили стены. Он величественно возвышался над руинами. Внутри царила мертвая тишина, хотя церковь была битком набита людьми. Торжественно звучала проповедь архиепископа столицы Мигеля Овандо-и-Браво. В этой проповеди были и такие слова: «Лишить человека жизни — значит нарушить мир в стране».
«Ого! — подумал Элой. — Вот как заговорил архиепископ! А ведь еще совсем недавно мон-сеньор был частым гостем в доме Сомосы, входил в число его близких друзей. Не иначе решил, что дела диктатора плохи, и спешит откреститься от него».
А после похорон прямо с городского кладбища с его бесконечными грустными рядами каменных надгробных плит людское море выплеснулось на центральные улицы Манагуа. Многие несли увеличенные фотографии Чаморры, знамена оппозиционных политических организаций, размахивали маленькими национальными флажками. Вместе со всеми Элой гневно скандировал: «Убийц — к ответу!»
По всему городу вновь вспыхнули пожары.
Первая стычка с войсками произошла у редакции принадлежащей диктатору газеты «Новедадес» — «Новости», название которое в народе давно переиначили в «Но вердадес» — «Неправда». Армейские патрули заполнили улицы. Снова выстрелы, снова раненые и убитые. На окраинах, взяв город в кольцо, расположились танки и тяжелые артиллерийские орудия, недавно поставленные из США для «укрепления национальной обороны Никарагуа».
Два дня продолжались волнения. Зловещие отсветы пламени пробивались даже сквозь плотные шторы на окнах просторного кабинета Анастасио Сомосы. Сам он в этот вечер 12 января сидел за громадным письменным столом, невидящими глазами уставившись в стену. Когда-то здесь висели портреты Гитлера, Франко и Муссолини. Их пришлось спрятать — времена меняются. Свыше сорока лет правит страной семейство Сомосы. Он, Анастасио II, уже третий президент из этой династии, а на смену придет сын. От этой мысли слабая улыбка тенью мелькнула на губах диктатора.
Указательным пальцем, украшенным простым серебряным кольцом, какие носят все выпускники американской военной академии в Вест-Пойнте, Сомоса нажал на кнопку звонка.
— Пришел? — сердито спросил он выросшего в дверях адъютанта в щегольском мундире.
— Так точно.
— Проси! — недовольно приказал президент.
В душе он побаивался и недолюбливал вошедшего в кабинет приземистого плотного человека, Роберто Крэншоу, хотя сам же поставил его во главе тайной террористической организации «Белая рука», созданной недавно по образу и подобию гватемальской «Белой руки». Но о ней знали лишь особо доверенные лица. В стране же Крэншоу был известен просто как председатель вполне легальной организации — Национальной антикоммунистической лиги. Но когда потребовалась кандидатура для руководства «решительными парнями», скорыми на расправу из-за угла со всеми, кто неугоден режиму, диктатор решил, что лучшего человека не найти.
Небрежным кивком ответив на приветствие, Сомоса сразу же перешел к делу:
— С ликвидацией остальных объектов, значащихся в «черном списке», придется повременить. Да вы садитесь, Роберто.
Мясистый Крэншоу не спеша втиснулся в кресло.
— Я сам об этом подумал. Ликвидация объекта № 1 обошлась нам слишком дорого. Эти выстрелы вызвали настоящий взрыв.
В глазах президента, прикрытых квадратными очками в легкой золотой оправе, зажегся злой огонек.
— Чаморра свою участь заслужил! Если хотите знать, он прожил на двадцать лет больше, чем ему было положено.
— Как это? — не понял Крэншоу.
— Еще двадцать лет назад он опубликовал свою вонючую книжонку о нашем семействе. И ведь назвал-то ее, негодяй, как — «Кровавая династия!» Мой брат Луис, который был тогда президентом республики, пощадил его. Но Педро Хоакин не исправился. Нет. Он стал еще хуже, последнее время он мне просто покоя не давал нападками в своей газете. К тому же возомнил себя политиком, способным занять мое место...
Как и обычно, диктатор обильно пересыпал свою речь английскими словечками. Крэншоу важно кивал, давая понять, что перевода не требуется.
— Сорок лет, — продолжал Сомоса, — людишки вроде покойного требуют, чтобы наше семейство отказалось от власти. Но пока с нами Соединенные Штаты — нам ничего не грозит! А США и впредь будут с нами: у нас одна н та же идеология, одна и та же политика, одни и те же взгляды. Так что оппозиции я могу ответить словами моего отца: «Я не уйду! Они не заставят меня уйти!»
На этом аудиенция закончилась.
Офис Нормана Вольфсона располагался в левом крыле президентского дворца недалеко от кабинета диктатора. По стечению обстоятельств в то самое время, когда Сомоса давал новые указания Крэншоу, Вольфсон обсуждал создавшуюся обстановку со своим помощником Джеймсом Вудом. Оба они были сотрудниками нью-йоркского рекламного агентства «Норман, Лоуренс, Паттерсон энд Фаррел инкорпорейтед», которое вот уже больше года за тысячу долларов в день рекламировало «деяния» никарагуанского диктатора, пытаясь настроить американское общественное мнение в его пользу. В последнее время — конечно же, за дополнительную оплату — фирма взялась помогать Сомосе разрабатывать еще и внутреннюю политику. А это было весьма нелегким делом, учитывая растущую напряженность в стране. Вот и в этот вечер оба «советника» от рекламного бизнеса опять засиделись допоздна.
Вольфсон, маленький, кругленький и совершенно лысый, бегал по комнате, размахивая пухленькими кулачками.
— Нет, я просто не представляю, как можно подать в выгодном свете то, что выделывает этот никарагуанский кретин! Легче убедить эскимосов покупать холодильники, чем реабилитировать в глазах нашей общественности все эти убийства и расстрелы. Да он просто сошел с ума! — все более распаляясь, кричал Вольфсон.
— Сеньора президента тоже можно понять, — лениво протянул сидевший на подоконнике Вуд, с усмешкой глядя на шефа. — Да, да, не смотрите так удивленно. Его можно понять. Ведь Чаморра — именно тот человек, который в назревающем кризисе с наибольшим правом и шансами на успех мог бы претендовать на президентский пост. Зачем же сеньору Сомосе такой соперник?
Вольфсон остро глянул на Джеймса, подумал: «Уж не приложил ли и ты руку к убийству?» Он знал, что его помощник самым тесным образом — теснее некуда! — связан с ЦРУ.
— Я буду настойчиво рекомендовать президенту пообещать народу, что в 1981 году, когда окончится срок его президентских полномочий, он отойдет от политики, — немного успокоившись, наконец решил Вольфсон. — Время еще есть, так что такое обещание стоит недорого, а пользу из него можно извлечь. Быть может, удастся успокоить общественность, и Сомоса усидит в своем кресле.
— Что ж, можно попробовать такой ход, — согласился Вуд, — хотя, на мой взгляд, его положение не так уж шатко. Архиепископ и ему подобные ошибаются, полагая, что сеньор Сомоса — политический труп. Пока наш щедрый и великодушный дядюшка Сэм оказывает ему поддержку, его дела неплохи.
— Однако военная помощь США прекращена, — возразил Вольфсон. — Сейчас, когда Вашингтон вовсю развернул кампанию в защиту прав человека, ему просто неудобно открыто спасать совершенно скомпрометировавшего себя диктатора.
— Никто и не говорит, что нужно афишировать нашу помощь. Напротив, чтобы заткнуть рот всем этим либеральным крикунам, мы даже прекратили поставки тяжелой артиллерии и танков. Зато полицейское снаряжение идет из Штатов в Манагуа в еще большем количестве. А ведь для подавления беспорядков, для разгона демонстраций да и для борьбы с забастовщиками танки и самолеты не очень-то нужны. К тому же и офицеров Национальной гвардии, которые руководят карательными акциями, по-прежнему готовят в наших американских военных училищах. Разве не так?
— Так, пожалуй, — согласился Вольфсон, подумав, что в ЦРУ опять все рассчитали точно.
Вдалеке грохнули взрывы, Видимо, солдаты начали бросать в демонстрантов бомбы со слезоточивым газом. Норман Вольфсон подошел к окну, отдернул штору и стал вглядываться в дымное зарево пожаров, и тут ему в голову пришла еще одна мысль: «Конечно, Сомоса стал такой одиозной фигурой, что Вашингтон охотно заменил бы его другим «доверенным лицом», не скомпрометированным нарушениями прав человека. Но кем? Ведь если падет диктатор, в стране образуется «вакуум власти», и левые не преминут этим воспользоваться. Нет, Вуд прав, мы будем до последнего поддерживать Анастасио II».
Ошибка рекламного агента
В двадцатых числах января в стране началась всеобщая двухнедельная забастовка. Ее участники потребовали, чтобы Сомоса подал в отставку с постов президента и командующего Национальной гвардией.
Не остались в стороне и студенты: во всех трех университетах республики прекратились занятия. В кампусе, столичном университетском городке имени национального поэта Рубена Дарио, состоялся митинг. Ораторы говорили о зверствах Национальной гвардии, клялись в своей решимости бороться за демократию.
Элой Монтехо раньше никогда не выступал на митингах. Но сегодня он тоже поднялся на трибуну.
— Друзья! — начал он, и тут же замолчал: от волнения у него перехватило горло. Но никто из студентов не засмеялся. После паузы Элой продолжал окрепшим голосом: — Друзья! Давайте захватим кампус и забаррикадируемся здесь. Тогда о нашей забастовке заговорят по всей стране, а может быть, и за границей. Всему миру станет известно, что мы, никарагуанские студенты, — против диктатуры!
Последние его слова потонули в аплодисментах, в возгласах одобрения.
Кампус раскинулся на холме над озером Манагуа. Три учебных корпуса, стоящие рядом, похожи как братья-близнецы: пять этажей, широкие окна, плоская крыша. На их белые стены в солнечные дни было больно смотреть. Но сегодня они привлекают взоры яркими большими буквами лозунгов протеста. В сторонке — темно-коричневый корпус общежития, опоясанный балконами. На всех студентов мест не хватало, и многие, как и Элой Монтехо, втридорога снимали комнатушки в пансионатах и дешевых гостиницах. Возле общежития — кафетерий, на втором этаже которого разместился экспериментальный студенческий театр.
Баррикадами решили окружить жилой корпус и кафетерий: слишком трудно было бы защищать весь университетский городок. Худенький, юркий Элой Монтехо сновал по зеленому травяному полю между учебными корпусами и «узлом обороны». Вместе со всеми таскал столы и стулья для баррикады. Укреплял на стенах полотнища с призывами: «Долой Сомосу!», «Свободу политическим заключенным!», «Позор коллаборационистам!» Перетаскивал в кафетерий запасы продуктов, которые, узнав о забастовке, успели доставить родственники студентов. А про себя Элой не переставал сокрушаться, что не сумел раздобыть оружия.
Первые два-три дня Национальная гвардия не тревожила защитников баррикад. «Неужели диктатор смирился с захватом кампуса?» — недоумевал Элой.
Но нет, Сомоса не смирился с брошенным ему вызовом. 30 января над студенческим городком повисли армейские вертолеты. На баррикады посыпались бомбы, в просторечии называемые «горчицей»: газ, которым они были начинены, вызывал сильнейшую рвоту и расстройство органов пищеварения. Два часа продолжалась бомбардировка. Кое-кто из девушек и парней послабее терял сознание. Их уносили на носилках в общежитие.
Потом на штурм пошли солдаты Национальной гвардии с американским оружием под командованием обученных американцами специалистов по подавлению массовых беспорядков. Студенты пытались отбиваться. Но оружия у них почти не было. К тому же многие обессилели от обработки ядовитыми газами. Так что отразить атаку не удалось. Солдаты хватали защитников кампуса, избивали, а потом запихивали в подъехавшие полицейские машины.
Элой бросился на землю, отполз за угол общежития. Вырвался?.. Ах, дьявольщина! Спиной к нему стоял солдат с автоматом. Видно, часовых расставили вокруг всего кампуса. Элой поднялся и, неслышно ступая, подкрался к часовому. Вложив в удар кулака всю свою ярость и ненависть, он сбил солдата с ног и, петляя, бросился вниз с холма за пределы студенческого городка. Вслед ему раздались выстрелы, но пули просвистели в стороне.
Студенты решили не возобновлять занятий до окончания всеобщей забастовки. Элой Монтехо воспользовался неожиданными каникулами, чтобы навестить родных, живших в небольшом городке Масая в тридцати километрах к востоку от столицы.
Масая ничем не похож на Манагуа. Как и большинство провинциальных городов, он сохранился почти таким же, каким был в начале века: приземистым, невзрачным, пыльным. Единственное высокое здание — не небоскреб, нет, просто десятиэтажный дом — высилось на центральной площади, почему-то носящей имя Арсенальной. В нем размещались банк, адвокатские конторы, торговые фирмы. Напротив доживало свой век иссеченное ветрами и дождями сумрачное здание муниципалитета, которое когда-то было резиденцией испанских колониальных властей. Сбоку на площади притулился собор, маленький, невидный, славившийся лишь своим колокольным звоном.
А вокруг Арсенальной кружили, петляли, горбились на пригорках одноэтажные и двухэтажные дома, крытые потемневшей от времени черепицей. На окнах, как в старину, — металлические или деревянные решетки.
Сойдя с автобуса, Элой почти бегом направился домой: соскучился, полгода уже не видел родных. Вот и родное «гнездо». Каким он кажется маленьким, этот глинобитный домишко, и каким большим, прямо-таки огромным сохранился он в детских воспоминаниях!
Нетерпеливо толкнув деревянную дверь с облупившейся голубой краской, Элой вошел в гостиную, куда в простых никарагуанских домах попадают прямо с улицы, без всяких новомодных излишеств в виде прихожих и коридоров. Радостно позвал мать, но дом молчал. Взгляд невольно задержался на собственной увеличенной фотографии. Стена, на которой она висела, некогда была выкрашена в светло-серый цвет, но со временем приобрела грязно-бурый оттенок. По. отваливающейся штукатурке расползлись пятна сырости. С фотографии он перевел взгляд на дешевую цветную литографию с изображением Девы Марии — единственное украшение гостиной. Но где же мать? Отец-то на работе, а брат Хосе, конечно, в колледже. Элой заглянул в спальню, в бывшую «детскую» и прошел в патио — внутренний дворик, являющийся непременной принадлежностью любого креольского жилья. На скамейке, в тени раскидистого фламбойяна, что цветет по весне яркими красными цветами, глубоко задумавшись, сидела мать.
Увидев сына, она порывисто поднялась навстречу. После первых объятий и поцелуев отстранилась и, тяжело вздохнув, вдруг неожиданно сказала:
— Ох, не вовремя ты приехал погостить, сынок. У нас ведь в городе неспокойно.
— Сейчас в Никарагуа нет спокойных мест, мама, — улыбнулся Элой, думая, что она зря бередит себе сердце. Ну что может произойти в их маленьком, заштатном городишке?
Но, прожив в семье несколько дней, юноша убедился, что предчувствия не обманули мать. 20 февраля, в понедельник, Элой пошел на демонстрацию, посвященную памяти Сандино, убитого 44 года назад. Однако солдаты разогнали ее. И тут же в Масае, где обстановка я раньше была напряженной, начались волнения. Дня не проходило без стрельбы, без стычек горожан с национальными гвардейцами.
После работы в столярной мастерской, где Элой помогал отцу, он забегал ненадолго домой и, наскоро перекусив, исчезал на весь вечер. Возвращался не раньше полуночи, злой и веселый одновременно, взбудораженный услышанным, увиденным, пережитым.
По субботам и воскресеньям он пропадал из дома на целый день. Но 26-го, в воскресенье, никуда не пошел. Ожидалась трансляция по телевидению митинга в Манагуа, на котором с речью должен был выступить президент-диктатор генерал Анастасио Сомоса.
Поделиться книгой: