Журнал «Вокруг Света» №07 за 1977 год

Зима для гремучников — время спячки. Рептилии впадают в оцепенение, погремки не гремят. Змеи любят зимовать «в обществе» в клубках по сотне, а иногда и по тысяче штук. И прежде чем успокоиться на зимний период, они закатывают в исполнении погремушек заключительный концерт.

«Музыкальный конкурс» проводится не из меломанской потребности, а дабы обзавестись близким другом (подругой) на следующий сезон. Нельзя же оставить этот мир без гремучего потомства. Тем более что мадам нужно четыре-пять месяцев для того, чтобы разрешиться от бремени. Случается это один раз в год. В северных районах, где лето коротко, дело и того сложнее: детишки не успевают созреть и ждут год, прежде чем показаться «в свет».

Змееныши появляются вполне сложившимися особями длиной от десяти до двадцати сантиметров, с очаровательными ядовитыми клычками, вполне пригодными к действию, и, как уже известно, с заготовкой погремушки.

Их жизненный путь вьется лет по двадцать. Говорят, некоторые успевают дорасти до двух с половиной метров. Хотя в Техасе (а тут все больше, длиннее и толще, чем в других штатах) клянутся, что их гремучники вырастают до пяти метров. Но вообще-то среднестатистический гремучник — особь от полуметра до метра длиной.

Птицы охотно склевывают змеенышей в первые недели их жизни, принимая за простеньких червяков. В отрочестве змейки становятся лакомством для орлов и коршунов. А попозднее дикие кабаны, которых слой сала успешно защищает от яда, большие охотники до плоти гремучников. Но и это не все. Во времена освоения Дальнего Запада переселенцы ели гремучих змей, называя их «угрями прерий». Мясо гремучников, по утверждениям знатоков, напоминает по вкусу телятину. И сейчас оно продается — на любителя — в консервах, под соусом или в виде супа.

Американцы переняли рецепты змеиной кухни у индейцев. Но индейцы Северной Америки не только потребляли гремучников в пищу. Змея была у них символом свободы. Американцы во время войны за независимость тоже изображали гремучую змею на своих флагах. Одно время собирались даже сделать ее символом молодых Соединенных Штатов. Горячим поборником этого знака в гербе был Бенджамин Франклин.

Так что у гремучников славное прошлое. Ну а его будущее зависит от человека: гремучник уцелеет, если его перестанут считать исчадием ада и предоставят «джентльмену змеиного мира» маленькое право на жизнь.

Морис Кейн

Перевел с французского М. Беленький

Приравнено к боевому заданию

«Сокровища истории и культуры» — так называется выставка, открывшаяся в мае в Государственном Историческом музее. Впервые музей представил вместе столь значительное и многообразное собрание редчайших документов, отражающих трудовые и боевые подвиги советского народа, бесценные памятники древности, открытые экспедициями музея, бережно сохраненные и восстановленные реставраторами мировые шедевры древнерусской культуры. И не случайно эта выставка, приуроченная к программе XI Генеральной конференции Международного совета музеев, впервые прошедшей в нашей стране, открылась в год 60-летия Октября — она наглядно свидетельствует о той огромной работе, что проводится советскими музеями страны по сохранению, изучению и пропаганде памятников истории и культуры.

«Дорогой товарищ!

Вы сделали огромное и трудное дело, совершив в чрезвычайно тяжелых условиях перелет с «Колымы» на остров Врангеля, а также и перелет над не исследованной в воздушном отношении великой рекой Леной. Вы своим перелетом еще раз доказали, что советская авиация стоит на высоте последних достижений человеческого гения.

Ваш перелет имеет огромное значение во всесоюзном масштабе, но для ЯАССР он имеет исключительное значение. Вы своим перелетом установили, какие условия нужны для осуществления тесной воздушной связи веками оторванной от культурных центров нашего Союза Якутии. Вы явились пионером этого имеющего огромное значение для нас дела.

В ознаменование этого Президиум ЯЦИК и Президиум Осоавиахима ЯАССР жалуют Вас шкурой белого медведя, белого песца, настоящей грамотой и ходатайствуют перед ВЦИК u PBC Союза о награждении Вас орденом Красного Знамени».

...Строки этой грамоты, ордена Красного Знамени, уникальные нагрудные знаки «Открывателю воздушного пути Якутии от ЯкЦИКа» и «За экспедицию на остров Врангеля» — свидетельство полувековой давности героической эпопеи освоения советскими людьми Крайнего Севера.

20 июля 1924 года из Владивостока на ледокольном -пароходе «Красный Октябрь» к острову Врангеля вышла экспедиция Гидрографического управления под руководством известного полярного исследователя, гидрографа-геодезиста Б. В. Давыдова. Советские полярники должны были поднять над островом красный флаг, а также произвести гидрографические работы и собрать геологические коллекции.

Остров Врангеля впервые был нанесен на карту известным отечественным исследователем Севера Фердинандом Петровичем Врангелем. Но царское правительство не позаботилось о своевременном юридическом закреплении этой территории за страной, открывшей, а потом и первой исследовавшей ее, и поэтому красный флаг над островом должен был продемонстрировать всему миру, что остров является неотъемлемой частью Республики Советов.

19 августа 1924 года «Красный Октябрь» достиг острова Врангеля, а уже на следующий день в торжественной обстановке здесь был поднят красный флаг. За этот рейс, проходивший в чрезвычайно суровых условиях, корабль постановлением ЦИК СССР был награжден Почетным Революционным Красным знаменем, а все участники экспедиции — 81 человек — получили право носить нагрудный знак «За экспедицию на остров Врангеля. 1924».

Но героическая эпопея только еще начиналась.

Даже после поднятия над островом Врангеля красного флага некоторые империалистические государства не оставили мысли завладеть этой неотъемлемой советской территорией. Для того чтобы окончательно пресечь любые попытки захватить остров, было решено создать там постоянное поселение. И в 1926 году был организован небольшой поселок, насчитывавший около ста жителей. А спустя год на остров отправилась новая экспедиция, перед которой в числе других была поставлена задача доставить для жителей поселка продовольствие, медикаменты, снаряжение, почту.

Летом 1927 года пароход «Колыма» под командованием опытного моряка-полярника П. Миловзорова с грузом для зимовщиков и двумя разобранными самолетами на борту вышел из Владивостока и 14 июля, преодолев множество трудностей, достиг мыса Северного (ныне мыс Шмидта). Отсюда снаряжение на остров должны были доставить самолеты. И несмотря на густой туман, летчики Е. Кошелев и Э. Лухт, механики Г. Побежимов и Ф. Егер, воспитанники Севастопольской школы морской авиации, совершили труднейший, небывалый ранее перелет над Ледовитым океаном, достигли острова и вернулись к мысу Северному.

После этого «Колыма», приняв на борт самолеты, прошла Северным морским путем до бухты Тикси, оттуда самолеты Кошелева и Лухта совершили новый самостоятельный полет вдоль Лены до поселка Качуг — начального пункта судоходства по великой сибирской реке. Затем из Качуга, пролетев по прямой более 200 километров над сушей, гидросамолеты сели в районе Иркутска, на Ангаре.

Эти перелеты над практически не исследованными районами, в сложнейших метеорологических условиях — блестящая страница истории отечественной авиации.

Мужество и высокое мастерство членов экспедиции 1927 года были по достоинству оценены. От имени ЦИК СССР капитан парохода «Колыма» П. Миловзоров и экипажи самолетов удостоились боевых орденов Красного Знамени. Мирная экспедиция по трудностям, которые пришлось преодолеть ее участникам, была приравнена к боевому подвигу. Да и в самих биографиях участников чувствуется героизм той эпохи.

Ефим Михайлович Кошелев родился в 1895 году в бедняцкой крестьянской семье в Рязанской губернии. Проучившись три года в сельской школе, вынужден был пойти работать. Был учеником слесаря, а затем и слесарем в паровозном депо, в автомобильном гараже. Отсюда в 1915 году был призван на военную службу в Балтийский флот, стал матросом воздушного дивизиона в Ревеле. Здесь же окончил школу мотористов. В Октябрьские дни в составе отряда моряков-балтийцев участвовал во взятии Зимнего дворца, а вскоре после этого под Гатчиной бился с казаками генерала Краснова. Потом Кошелев сражался за власть Советов под Гомелем и Нарвой, летал на боевые задания против Юденича и Деникина, Врангеля и батьки Махно. После войны, окончив высшую военную летную школу, Е. М. Кошелев стал инструктором в школе морских летчиков в Севастополе. В числе его учеников были будущие Герои Советского Союза А. Ляпидевский и С. Леваневский. Ефим Михайлович погиб в автокатастрофе в 1946 году. К тому времени к двум орденам Красного Знамени, полученным им за отличия в гражданскую войну и за экспедицию 1927 года, добавились третий орден Красного Знамени, ордена Ленина, Отечественной войны I степени и много боевых медалей, заслуженных в годы Великой Отечественной войны.

Летчик второго самолета Э. М. Лухт продолжал службу в гидроавиации и через два года после якутской экспедиции, осенью 1929 года, получил второй орден Красного Знамени за отличия в боях с белокитайскими милитаристами на КВЖД.

Механик самолета Е. М. Кошелева — Г. Побежимов участвовал позднее, в 1937 году, в беспосадочном перелете большого транспортного самолета под командованием Героя Советского Союза С. Леваневского по маршруту Москва — Северный полюс — США и погиб со всем экипажем во льдах Арктики. Его Знак отличия Якутского ЦИК хранится в музее Краснознаменного Черноморского флота в Севастополе.

Местонахождение двух знаков и грамот, принадлежавших Э. Лухту и Ф. Егеру, неизвестно. Все эти награды являются ценнейшими свидетельствами истории. Может быть, у кого-нибудь из читателей есть какие-либо дополнительные данные, относящиеся и к этой эпопее, и к жизни, и деятельности этих людей?

В. Дуров, научный сотрудник ГИМа

Бриллиантовая грань

Автор «Официального описания Тульского оружейного завода», вышедшего в 1780 году, ничем не погрешил против истины, сказав, что тульские «казенные и общественные изделия во всех частях не уступают самым прославившимся в сем роде иностранным художникам, и каковых и даже подобных до ныне еще от мастеров не выходило».

Изделия тульских оружейников — вообще золотая страница мирового декоративного искусства. Но, пожалуй, едва ли не самым поразительным изобретением их была бриллиантовая грань. Русские мастера владели секретом превращения стальных заготовок в искрящиеся бриллиантовые грани, не уступающие, а зачастую и превосходившие в своей неожиданной красоте драгоценные камни. Десять тысяч таких «стальных бриллиантов», созданных более двухсот лет назад, и составляли уникальный эфес шпаги — неповторимое по своим пропорциям и красоте замысла произведение искусства. Именно составляли, так как потребовалось десять лет, прежде чем разломанный на части, разобранный эфес обрел вторую жизнь. Десять лет кропотливейшей реставрационной работы... Прежде чем приступить к реставрации, надо было выяснить технологию изготовления бриллиантовой грани. Оказалось, она была утеряна уже в XVIII веке! Ни в трудах по истории тульских оружейников, ни в научных исследованиях — ни слова о технологии огранки. Только в том же «Описании» за 1780 год безрадостная фраза: «...сведения их, а иногда и самые важные, со смертью изобретателей пресекались или в преемстве упадали».

После неудачных попыток найти утерянный секрет пришлось бриллиантовую грань изобретать заново, провести различные методы обработки на специально изготовленных деталях. Наконец кое-что проясняется. Собирается реставрационный совет из специалистов различных музеев Москвы. Долго обсуждают и принимают решение: провести эксперимент на трех, из восьми тысяч, «граненых каменьях» (ибо каждый подлинный того времени — ценность) тремя различными предложенными способами. После долгого обсуждения одобрен механический способ, как наиболее отвечающий духу эпохи и обеспечивающий наибольшую дальнейшую сохранность экспоната.

И здесь снова возникало множество проблем. Огранка «каменьев» самая различная. От простой «фацетом» — на 16 граней, до «королевской» — на 86! Формы тоже разные — и «фантазийные», и простые, и «маркизы», и овальные, и вообще небывалые в ювелирной практике. А размеры — от полумиллиметра до пяти миллиметров... И везде нужен новый инструмент. И «каменьев» этих 8173! Только тех, что когда-то были на эфесе. Около двух тысяч пришлось делать заново. А ведь задача реставратора — не просто восстановить вещь. Нужно ее сделать так, чтобы сохранить почерк Ластера, не превратить его в «новодел». А это гораздо сложнее, чем сделать все заново.

Восстановление эфеса не единственный, хотя и основной, результат работы. Помимо того, что практически заново открыт секрет бриллиантовой грани, стало известно, какой тяжелый труд стоял за этой красотой «государственного значения».

Конечно, такие эфесы могли изготавливать лишь в редчайших случаях, для «подношения». И вот выяснилось, что в июне 1787 года Екатерина II посетила Тульский завод, где приняла подарки от оружейников, а также «изволила как из ружей и эфесов, так и из других вещей, что было угодно Ея Величеству, купить». Судя по всему, можно предположить, что наш эфес — это, возможно, и есть один из тех, которые императрица Екатерина II «изволила купить». В процессе реставрации была найдена метка мастера, производившего сборку эфеса, которая свидетельствует о том, что одновременно собиралось не менее трех одинаковых изделий. Судьба других эфесов неизвестна, а это уже ставит новую интересную проблему — поиска двух других шедевров тульских умельцев.

Е. Буторов, реставратор

Старина Мукаджи на крокодильих бегах

В № 4 за 1977 год мы поместили отрывок из автобиографической книги австралийского аборигена Гара-Гара (Дика Рафси) «Луна и Радуга».

В октябре обычно жители североавстралийского города Кэрнз проводят фестиваль «Веселье на солнце». Туристам хотелось видеть на нем «настоящих аборигенов», и устроители обратились в нашу резервацию с просьбой организовать наш племенной праздник-корробори. Самолет доставил нас в Кэрнз.

Во время фестиваля много чего было: уличные шествия, музыкальные программы, спортивные состязания. И конечно, знаменитые крокодильи бега. Организатор фестиваля Уорренби обратился за помощью ко мне с братьями Линдсеем и Кении. Мы послали устроителям бегов заявку на участие и подписали ее: «Профессор Хартли Крик». (Хартли-Крик — ближайший к территории нашего племени городок.) В записке говорилось, что выставляем никому не известного крокодила по кличке Рег Ансетт, который непременно выиграет гонку. Крокодила у нас, конечно, не было: враги мы себе, что ли, ловить его, рискуя потерять руку или ногу?

Из дерева вырезали крокодила длиной сантиметров в шестьдесят, а потом поймали плащеносную ящерицу такого же размера. Эту ящерицу (по-нашему «мукаджи») мы выкрасили так: спину синим, хвост красным, а на боках вывели имя «Per Ансетт». Ящерицу держали в темном ящике, чтобы она отвыкла от дневного света.

В день бегов мы, трое братьев, облачились в наряд для корробори — украшенный перьями волосяной пояс — и разрисовали себя красной и белой глиной. Из кусков коры, шнурков и пучков страусовых перьев выстроили себе прически. Уорренби — он белый, но сильно загорел и выглядел как наш парень — надел большой лохматый парик, который очень шел к его черной бороде, а сверх парика водрузил белый тропический шлем. Вид у нашей группы был весьма дикий, и мы едва сумели прорваться мимо привратника на теннисные корты, где были назначены крокодильи бега.

Участники уже выставляли своих крокодилов, когда явились мы с большим ящиком. Крокодилы были разные — от полуметровых до двухметровых. Челюсти их были крепко связаны — чтобы никто из болельщиков не лишился пальцев. Уорренби вытащил из мешка нашу деревяшку, показал ее распорядителям и объявил, что три его брата из племени лардилов колдовскими песнопениями оживят этого деревянного крокодила, и он будет участвовать в гонках. Он снова положил крокодила в мешок, а мы завели длинные песни-заклинания. Старина Мукаджи тихо лежал на дне мешка.

Через некоторое время Уорренби пошарил в мешке, покачал головой и велел нам петь громче. Мукаджи шевельнулся, и Уорренби с радостным видом объявил, что колдовство подействовало: наш крокодил ожил и готов к бегам.

Телекамеры были направлены на крокодилов, выстроившихся в ряд на старте. Распорядители хотели взглянуть на нашего подопечного, но Уорренби объяснил, что крокодил будет очень нервничать, и поэтому его надо держать в темноте до стартового выстрела. Он заключил пари с распорядителями, что Рег Ансетт не только будет первым, но и легко побьет рекорд этого стадиона.

— Каков рекорд? Двадцать три секунды? Он придет за пять!

Судья поднял стартовый пистолет и начал считать, а я передвинул Мукаджи поближе к выходу из мешка. Раздался выстрел, и я открыл мешок. От солнечного света Мукаджи зажмурился, зашипел, разинул широкую пасть, потом, распушив капюшон, встал на задние лапы и побежал по дороге не хуже олимпийского спринтера. Большинство местных жителей и туристов никогда не видели, как плащеносная ящерица бегает на задних лапах. Гробовое молчание — люди не верят своим глазам. Старина Мукаджи легко обставил крокодилов и покрыл дистанцию за пять секунд. Но победа его не интересовала. Ему хотелось как можно скорее убраться подальше от воплей изумленной толпы. Он проскочил линию финиша и взлетел вверх по одной из опор ограждения.

Мы вчетвером бежали за Мукаджи и орали изо всех сил, подбадривая его. Бедняга застыл на мгновение, потом, видать, решил двинуть дальше, мотнул хвостом и спрыгнул прямо на толпу. Дальнейшее его продвижение можно было проследить только по вскрикам женщин, когда он, стремясь к свету, пытался взобраться по чьей-нибудь ноге. После изрядной суматохи мы наконец поймали его и поместили в центре беговой дорожки. Он тотчас встал на задние лапы и вызывающе зашипел на наезжавшие телекамеры.

Мы потребовали первый приз, но судьи — чувство юмора у них напрочь отсутствовало! — объявили Рега Ансетта подделкой и отстранили «чемпиона», а с ним и «профессора Хартли Крика» от участия в любых крокодильих бегах. Отныне и навеки.

Отставной спринтер Мукаджи поселился в зоопарке городка Хартли-Крик. Там он до сих пор увеселяет посетителей...

Гара-Гара

Перевел с английского Р. Алибегов

Могут ли говорить «Лесные люди»?

Могут ли обезьяны начать говорить по-человечески? Индонезийские легенды, например, отвечают на этот вопрос утвердительно и ссылаются на орангутанов, единственных в Азии человекообразных обезьян, обитающих на островах Калимантан и Суматра. Имя этих обезьян образовано из двух слов: «orang» — «человек» и «hutan» — «лесной». А поскольку орангутаны, пусть даже лесные, но все же «люди», они должны уметь говорить, утверждают легенды. В конце концов, разве орангутаны не сооружают себе из веток удобные постели на верхушках деревьев и не укрываются во время дождя большими листьями-одеялами? Разве не растут у самцов усы и борода, как у человека? Разве мамаши-орангутанши не баюкают своих малышей, не расчесывают им нежно шерсть и не купают под теплым дождиком? Ведь все это требует куда больше ума, чем обычно предполагается. Другое дело, что орангутаны очень хитры и, оказавшись в неволе, предпочитают скрывать свой дар речи, чтобы человек не заставил их работать на себя... Но легенды легендами. А на самом деле?

Общепринято отрицать способность обезьян к членораздельной речи по двум причинам. Во-первых, потому, что гортань орангутанов, шимпанзе, горилл по форме и количеству нервных волокон не может обеспечить произнесение слов человеческого языка. А во-вторых, человек говорит, выдыхая воздух, а обезьяны издают звуковые сочетания при вдохе, что практически лишает их возможности звукоподражания. Короче, как бы ни были умны «лесные люди», им никогда не сравняться в «ораторском искусстве» с воронами, скворцами и, конечно, попугаями. Поэтому опыты ученых по установлению языкового контакта с «братьями нашими меньшими» идут по линии использования не акустических, а зрительных сигналов (См. статью М. Федорова «Начало Великого Диалога?». «Вокруг света», 1975, № 12.) .

Тем не менее, несмотря на пессимистические прогнозы, английский исследователь Кейт Лейдлер решил поставить необычный эксперимент: попытаться наладить с обезьяной общение с помощью пусть весьма упрощенной, но все же устной речи. Подходящий случай для этого представился, когда ему передали из зоопарка шестимесячного орангутана Коуди, за которым отказалась ухаживать обленившаяся толстуха мать.

Лейдлер начал с того, что создал обезьянке максимально человеческие условия в полном смысле этого слова: у Коуди была своя кроватка, просторный детский манеж, много игрушек, из которых наибольшей любовью у него пользовались погремушки и плюшевый медвежонок. А главное — ученый каждый день разговаривал со своим воспитанником, как с маленьким ребенком. При этом он специально выбирал простые, короткие слова, много раз повторял их, показывая обозначаемые ими предметы. «К шести месяцам по своему развитию Коуди находился на уровне годовалого ребенка, — рассказывает Лейдлер, — а в ходьбе на четвереньках и лазанье мог дать ему сто очков вперед. Но вот с речью дело обстояло плохо: орангутан никак не желал хотя бы попробовать повторить слышанные слова. Между тем к этому времени он помнил и понимал многие из них». Однако Лейдлер не сдавался.

«В течение пяти месяцев никаких сдвигов не было, — пишет Лейдлер, — и я уже был готов сдаться. Вдруг как гром с ясного неба из уст Коуди раздалось булькающее, но достаточно отчетливое «гру-у». И что самое удивительное, это был не просто слог и даже не слово, а своеобразная фонетическая аббревиатура целого предложения: «Я хочу (чашку) молока». Коуди множество раз слышал от меня эту фразу, прекрасно усвоил ее значение и в конце концов переиначил на удобный для себя лад. После неоднократных уроков-тренировок с первым словом-предложением орангутан стал произносить его как вполне понятное «ках».

Куда меньше времени потребовалось Коуди, чтобы выговорить вторую фразу: «Возьми меня на руки», которая звучала как слог «пух». Через три недели после этого к его словарю прибавилось всеобъемлющее «фух» в значении: «Я хочу еды». А еще через три дня орангутан словом-предложением «вух» попросил погладить его. Что и говорить, феноменальное достижение по сравнению с пятью месяцами, потребовавшимися обезьяне, чтобы произнести «ках». Самое же главное то, что Коуди использует изобретенные им слова-предложения вполне осмысленно, причем абсолютно правильно более чем в семидесяти пяти процентах случаев».

Конечно, короткие сочетания звуков, которые произносит орангутан Коуди, нельзя назвать устной речью в полном смысле этого слова. Однако то, что он употребляет их осмысленно, и то, что они имеют определенное фонетическое сходство с соответствующими предложениями на английском языке, делает данный эксперимент весьма интересным. По мнению Лейдлера, обезьяна еще не исчерпала свои «разговорные возможности». Весь вопрос в том, как далеко продвинется она в овладении устной речью.

Однако Лейдлер не сдавался. Поскольку у орангутанов усвоенное в результате обучения — до четырех лет от матери, а затем от других членов стаи — играет в жизни куда большую роль, чем безусловные инстинкты, значит, еще преждевременно считать Коуди абсолютно неспособным к устной речи. Экспериментатор обратился к помощи опытных логопедов, и те посоветовали применить ту же методику, которая используется в отношении умственно отсталых детей с дефектами речи: учить не словам, а отдельным звукам и затем перейти к слогам.

С. Милин

Очень новая старая пагода

...На первом же занятии японские профессора роздали нам огромные листы, бумаги, разграфленной на клеточки для иероглифов, и попросили написать сочинение о том, для чего мы изучаем японский язык. Ох, как много написали мы возвышенных и тяжеловесных фраз вроде: «Чтобы понять страну, надо знать ее язык». Когда мы, взволнованные, пришли на разбор сочинений, нам сказали: — Что ж, сочинения написаны неплохо... Одно непонятно: какую это страну вы упоминаете все время? — Японию... — недоумевая, ответили мы. — Ах Японию? Вот так и пишите: «Япония». Как не понять, какую страну мы имеем в виду?! Все стало ясным, когда я прямо спросил об этом знакомого студента Хироси Ямаситу: — Называть Японию просто «страной» можем только, мы, японцы. Это для нас она «страна», а для вас — Страна Восходящего Солнца...

Прадед Сигэаки

Сквозь подернутое морозной пылью стекло самолетного иллюминатора Токийский залив оказывается удивительно похожим на тот, каким его рисуют на географических картах. Это открытие настраивает на радостный лад молодых японистов, впервые прибывающих в страну, о которой они столько думали, слышали и читали...

Неподвижно сморщенное голубое полотнище залива, далеко тянется по нему длинный след от крошечного пароходика. А ты знаешь, что пароходик этот направляется не куда-нибудь, а в Иокогаму. И потом ты едешь по Иокогаме в автобусе и из широких окон видишь серые фабричные трубы с огромными иероглифами, которые складываются в знакомые слова, и крепнет чувство узнавания.

...Шли дни нашей студенческой жизни в Японии, уже привычно выстраивались они в недели, и нами стало овладевать какое-то странное чувство.

...— Гиндза, Гиндза-дэ годзаи-мас! — объявил хриплый репродуктор в вагоне метро.

— Вы сейчас выходите? — спросил я у стоявшего в дверях пожилого японца в дорогом костюме, похожего на солидного чиновника. Фразу я повторил про себя несколько раз и — гарантировано — не сделал ошибок. Жирный затылок дернулся от удивления, и ко мне повернулось недоумевающее, пораженное, возмущенное лицо. Оно являло собой иероглиф, кривой, расплывшийся, искаженный гневом:

— Захочу — сойду, захочу — не сойду! Это мое дело!

Я вышел из вагона сконфуженный. Мы не поняли друг друга. Но почему? Этого пока я не знал...

В самом деле, когда живешь в Японии, многие стереотипы мышления поневоле меняются, и то, что на первый взгляд кажется несуразным, невозможным, не могущим существовать в действительности, все-таки оказывается вполне приемлемым и обычным здесь.

Когда из огнедышащего Токио электричка переносила меня в деревню, где помещался наш университет Токай, путь от станции вел по влажным колеям. Рядом шли другие пассажиры электрички, среди которых было много молодых секретарш, одетых в никем не установленную, но строго соблюдаемую «форму»: длинные шелковые платья. Казалось, вот-вот платья испачкаются в придорожной грязи, безнадежно завязнут в ней тонкие и слабые лакированные каблуки. Но одежда оставалась хирургически чистой, словно девушки не шли по грязи, а скользили по воздуху.

Подобные, ранее не испытанные и резкие ощущения ошарашивают, и, наверное, поэтому так много иностранцев уезжает из Японии удивленными, но так и не разобравшимися до конца в своем удивлении.

Много раз я покупал еду в одной маленькой лавочке на окраине. Рядом с ней стояло несколько таких же серых двухэтажных домов с подслеповатыми окошками. Однажды я не нашел лавки. Она исчезла. Вместо нее стоял другой приземистый дом, и другие хозяева жили в нем, но ничем не торговали. Куда делись прежние хозяева? Кто знает?

В японских городах все меняется очень быстро. Ориентироваться приходится только по светофорам. К тому же японцы так любят динамичные украшения — вывески из блесток, мерцающих на ветру, букеты из шариков, которые дрожат на тонких проволоках. И оттого создается впечатление чего-то очень ненадежного.

Даже древние памятники старины имеют подозрительно новый вид, потому что старинные деревянные пагоды регулярно перестраиваются каждые несколько десятков лет. Не потому ли японцы столь нежно любят свои тихие горы, пологие и неизменные? Начинаешь понимать вскоре, что за всей этой изменчивостью, неясностью стоит нечто твердое, древнее, неизменное. Но что? Мне кажется, что дело в традициях, древних и вечно новых, подчас архаичных, но неизменно обновляющихся и потому живых. Словно дышащие свежим деревом древние пагоды...

Однажды я зашел в букинистическую лавку. Озабоченный хозяин стоял у полки и щелкал пальцами по корешкам книг.

— Продаются ли у вас книги по истории? — спросил я.

— Книги по истории? Ах да, да.... — улыбнулся он и продолжал проворно рыться в книгах.

Я стоял рядом и ждал. Наконец он поднял голову и сказал подошедшей девице в сером халатике:

— Двести пятьдесят шесть!

Девица тут же записала это в блокнот, и они перешли к другой полке. Очевидно, шел учет. Я не обиделся на хозяина, потому что знал, что с точки зрения традиционного поведения он поступает правильно, — я сам должен был все заметить и не приставать с глупыми вопросами.

Рядом с букинистической лавкой приютилась маленькая мастерская очков. На стеклянном прилавке поблескивали модернистские оправы -для людей средних лет и старинные, в форме велосипеда, — для молодежи; толстые, черные баранки — символ студента-зубрилы и массивные черепаховые коромысла с золотыми ободками — их обычно носят солидные чиновники. Выбрав очки-велосипед, я водрузил их на нос:

— Ну как, идет? — спросил я у продавца.

— Да, красиво, но... некрасиво! Очень некрасиво! Видите ли, закрыты брови. А если у человека не видны брови, значит, он что-то скрывает, и это наводит тоску и страх на окружающих. Наверное, лучше бы были такие, — и он указал на свои маленькие очки, держащиеся на кончике носа.

Часто, когда разговариваешь с незнакомыми японцами, они отводят глаза в сторону и словно что-то высматривают на полу. Опять традиция, по которой не принято смотреть в глаза собеседнику.