Журнал «Вокруг Света» №07 за 1977 год

2 августа. Утром в долине выпал туман. Он плыл полосами по горам и кедровым зарослям. От этого очертания гор и деревьев странно менялись. Потом сквозь него пробились лучи солнца, и туман, долго противоборствуя им, наконец отступил. Передо мной лежала долина, тихая и узкая, наполненная запахом цветов и неумолчным стрекотанием кузнечиков. Голубая река журчала на разноцветных камнях. В полдень раздался топот копыт, и перед нашей палаткой возникли два всадника.

— Здравствуйте, — солидно сказал один из них, лет шестнадцати от роду. — Мы вот чабаны, наша стоянка поблизости.

— Чабаны мы, — повторил второй, которому было и того меньше.

В это время появился дед Василий, и оба чабана радостно закричали:

— Дядя Василий! Дядя Василий!

— Слазьте, будете нам помогать, — сказал дед Василий.

Еще раз приказания повторять не пришлось. Позже появился третий. Узкоглазый, скуластый, со спокойными и солидными повадками взрослого чабана. Но все эти нарочитые повадки не могли скрыть мальчишеского любопытства к происходящему.

— А ты кто? — спросила я его.

— Майманов я, — ответил он басовито и начал старательно ввинчивать носок высокого чабанского сапога в сырую землю.

— Ишь ты, Майманов он, — засмеялся дед Василий. — Гордится, значит. Знаменитая чабанская династия, однако, бот и сыновей на каникулах к делу приспосабливает.

Майманов-младший задумчиво уставился на костер.

— Однако, куда едете? — немного погодя спросил он.

— На Тайменное.

— Ага. Мы там скоро будем».

На озеро Тайменное мы попали к концу того же дня, перевалив две крутых горы. Оно возникло внизу неожиданно, в котловине. Открылось сначала даже не водой, а призрачным отражением перевернутых гор и плывущих облаков. И только какое-то время спустя в этой нереальной игре изломанных линий и неуловимо меняющихся, зарождающихся и исчезающих облаков, я заметила голубовато-зеленое зеркало воды. С севера это зеркало вплотную подступало к снежным горам, и его граница то исчезала, сливаясь со снежной белизной гор, то вспыхивала ослепительной голубизной — то ли неба, то ли воды... Все в этой картине было зыбко и неопределенно, и даже каменистые уступы гор, казалось, двигались и менялись, послушно следуя за бегущими по ним тенями. И от этого плавного, но беспрестанного движения озеро казалось живым. Оно словно подчинялось чьему-то невидимому присутствию, скрытому в неверных очертаниях гор, неба и воды. «Озеро горных духов, — подумала я. — Никакое оно не Тайменное. Это слово придумали специально, чтобы скрыть что-то более значительное, что стоит за всем этим. Озеро горных духов».

— А красота-то, однако, какая! — вывел меня из задумчивости голос деда Василия. — Давно я здесь не был. А оно еще краше стало. Это же надо такое сотворить!

Лагерь мы разбили у самой воды, под высокими прибрежными кедрами. Погода неожиданно установилась, по утрам выпадал иней, а ночи были пронзительно звездными. И в этом звездном свете, рассеченном лунной дорожкой, в озере начиналась иная игра. Темные громады гор, голубовато мерцая снегами, угрюмо надвигались на берега, сдавливали их, оставляя небольшое пространство воды, в которой холодно и неподвижно светились те же звезды. Потом полосы ночного тумана словно расчленяли горы. И мерцающие вершины, оторванные от оснований, плыли к звездам, насыщались их светом и отдавали его воде.

Окончание следует

Л. В. Шапошникова

Возвращение к Сарезу

Мы летим над долиной реки Бартанг. Хребты, снежные пики, ледники... Вот он, Западный Памир. Пролетаем Барчидив — последний кишлак на пути к Сарезскому озеру. Ущелье становится все уже. Бартанг превращается из голубого в белый. До того большой уклон, что кажется — вода в реке кипит. А вот и знаменитый Усойский завал. Вода здесь фильтруется в нескольких местах, а чуть ниже все ручейки сливаются в буйную реку.

Завал огромен, но я на него почти не обращаю внимания: под нами Сарезское озеро! Колоссальные осыпи круто уходят под воду. В почти нереальной синеве озера угадывается большая глубина. Здесь она достигает пятисот метров...

Вертолет садится на площадке возле метеостанции Ирхт. Разгружаемся. Рядом с метеостанцией, у небольшой березовой рощицы, расположились палатки нашего базового лагеря.

В палатке нас пятеро. Кроме меня, еще три студента Ташкентского университета — Мансур, Юсуф и Нурмамат. Сотрудник Гидропроекта Сергей Шерман, начальник нашего гидрологического отряда, рассказывает о ближайших планах. Они таковы: завтра перебазируемся на завал. Далее Сергей и я проходим речушки до верховьев, желательно до ледников, попутно делая описания и выбирая створы для нивелировки, а остальные ребята занимаются устьями — измеряют расход воды, делают промеры глубин, изучают механический состав аллювия. Мы должны обследовать водотоки, чтобы знать возможности формирования селей, которые возникают здесь вследствие внезапных прорывов скопившейся талой воды. Одним словом, нам предстоит выяснить, где и как скапливалась, скопилась или может скопиться эта вода.

6 часов утра. Солнце еще не вышло из-за хребта, но уже освещены два остроконечных пика. Снег блестит так, что даже в темных очках режет глаза. «Прогресс», загруженный нашим снаряжением, разрезает гладь Ирхтского залива. Серые и рыжие скалы резко выделяются на фоне голубого неба и бирюзовой воды. Кажется, зачерпни в ладони воду — и она останется бирюзовой...

На озере небольшое волнение. Здесь есть где разгуляться и ветру и волнам. Там, где мы плывем, оно очень широко — километра три. Впереди показался завал. Издалека он не производит впечатления, но по мере приближения становится довольно внушительным.

Когда-то вся эта груда каменных глыб, составляющая ныне плотину, нависала над ущельем речки Усой-дары, притока Мургаба (1 Мургаб — так называется река Бартанг в среднем течении.). Несколько миллионов кубометров! И теперь редкие смельчаки отважатся ходить по Усой-даре. Вот и сейчас там произошел небольшой обвал. Грохота падающих камней не слышно, но видно, как поднимаются клубы пыли. Долго еще будет висеть пыльное облако, пока его не рассеет ветер.

А что же творилось 7 февраля 1911 года, когда на реке Мургаб, в самом центре Памира, произошел чудовищный по своим размерам обвал?! Он завалил кишлак Усой и перегородил долину реки Мургаб. Все жители кишлака, а их, как говорят, было около двухсот, погибли. До сих пор еще не выяснено окончательно — землетрясение ли вызвало обвал или обвал вызвал землетрясение, кстати, зарегистрированное в Пулкове. Как бы то ни было, на Мургабе образовалась естественная плотина. Сток ниже завала прекратился, а выше стала накапливаться вода. Через год она начала подтапливать кишлак Сарез, жители которого оставили родные места, даже не успев снять урожай. Из года В год озеро увеличивалось, пока уровень его не стабилизировался.

В географической литературе появилось еще одно название — Сарезское озеро. Около пятидесяти кубометров воды попадает ежесекундно в озеро — его питают реки, стекающие с ледников. Почти столько же фильтруется через завал и испаряется. Более двадцати экспедиций работали на Сарезе со времени его образования, и тем не. менее науке известно о нем далеко не все.

— Озеро стоит более полувека и простоит еще тысячу лет. Завал устойчив, — к такому выводу склоняются некоторые специалисты.

А вдруг не простоит, вдруг прорвет завал — и тогда... страшно подумать, что будет тогда! Колоссальная лавина из воды, грязи и каменных глыб сметет все на своем пути.

Существует и другая проблема. По берегам озера, в основном в приплотинной его части, есть весьма ненадежные породы. Они тоже могут обвалиться. И тогда по озеру пойдет волна, вода хлынет через гребень завала — в общем-то та же невеселая перспектива...

Ясно одно: с озером нужно что-то делать и как можно быстрее. Несколько организаций занимаются проблемой Сарезского озера, решая, как предотвратить прорыв воды и попутно использовать его водные ресурсы для гидроэнергетики и орошения. Идей много, а выбрать нужно одну, самую надежную и верную.

Один из вариантов, разрабатываемый всесоюзным объединением Союзводпроект, состоит в следующем: уровень воды в озере необходимо понизить на сто метров, тогда возможность прорыва завала сведется практически к нулю. Во-первых, на него будет давить меньший слой воды, а во-вторых, если даже и произойдет на озере новый обвал, то волна, образованная им, не перепрыгнет через гребень плотины. Воду предполагается сбрасывать через тоннель или перекачивать через гребень мощными насосами. Таким образом, в бассейне Амударьи появится дополнительный резерв воды (в Средней Азии каждый ее кубометр на учете), который можно задержать в строящихся водохранилищах. На Бартанге можно поставить гидроэлектростанцию. Но сначала нужно все узнать об озере, о реках его бассейна, об Усойском завале и о многом другом. Для этого и едут на Сарез изыскатели. Их много: геодезисты, геологи, гидрологи, геофизики, гидрогеологи — из Москвы, Ташкента, Ленинграда, Душанбе.

Сегодня у нас первый настоящий рабочий день. Займемся обследованием Шадау-дары. Когда-то эта речка была левым притоком Бартанга. Одновременно с Сарезом на ней образовалось озеро Шадау-куль, между озерами — каменная перемычка. Троп по берегам нет, и поэтому добираемся на моторке.

Ребята принялись за работу, а мы с Сережей обули ботинки с триконями и пошли вверх по течению. Идем, перепрыгивая с камня на камень, с одного берега на другой. Начался узкий каньон. Борта отвесные, уклон реки очень большой. В одном месте русло перекрыто плотным грязным снегом. Это «подарок» лавины. Солнце сюда почти не попадает — вот и не тает снег; вода пробила своеобразный тоннель. Так и образуются сели: перекроет лавина русло, вода накопится, а потом прорвет преграду... Описываем это опасное место и идем дальше. За каньоном уклоны резко уменьшаются, долина становится шире. Вся пойма заросла травой, а в прирусловой части поднимаются скрюченные, видимо, от ветров березки. Кругом валяются рога горных козлов. На одном из них я насчитал двадцать пять шишечек. Если верить, что у животного появляется по шишечке каждый год, то этому было двадцать пять лет. Неожиданно мимо нас со свистом, как пуля, пролетел камень. Глянули наверх и на фоне голубого неба увидели стадо стоящих на краю обрыва горных козлов...

Снова идем вдоль реки. Впереди показалась огромная осыпь, перекрывающая всю долину. Мы буквально помчались туда в надежде увидеть завальное озеро. Не тут-то было! На такой высоте не разбегаешься.

Осыпь оказалась довольно любопытной. Может быть, это была и не осыпь, а завал, но явно несвежий. Река успела уже пропилить в нем каньон. Вода текла как бы по ступенькам, водопадами. Когда мы зашли за перегиб, то никакого озера не увидели. Зато и подъемов больше не было. Перед нами лежал ледник. Из-под его языка вытекала речка. Достаем карту. Оказывается, мы находимся где-то на отметке 4100 метров.

Возвращаемся к устью. Ребята еще измеряют расход воды. Работа это не такая простая, как может показаться на первый взгляд. Тем более на горных реках, где сильное течение. Сначала нужно сделать промеры глубин в русле, а потом установить скорость течения. Два этих параметра и определяют расход воды.

Вот и сейчас ребята очень тщательно закрепили на берегах Шадау-дары промерный трос. Юсуф двигался вдоль троса и через каждые полметра втыкал в воду рейку, отсчитывал по ней глубину. Мансур записывал величины в спецжурнал, а Сережа подготавливал к работе гидрометрическую вертушку — прибор, которым измеряется скорость течения воды.

— 0,4... 0,5... 0,55 метра, — кричал Юсуф.

По мере того как он приближался к стремнине, ему становилось труднее. Стоя лицом против течения, он медленно передвигал левую ногу, а потом, чувствуя, что нога стоит надежно, подтягивал правую. И так метр за метром. На середине реки его залило чуть ли не по пояс, и я усомнился было в том, что дальнейшая работа возможна, но глубина стала уменьшаться.

— Ну как? — крикнул я Юсуфу, когда он выбрался на противоположный берег.

— Все в порядке! — донеслось сквозь шум реки.

Юсуф быстро стянул сапоги, вылил из них воду, растер закоченевшие ноги и двинулся в обратный путь. Теперь он втыкает рейку с насаженной на нее вертушкой. Эта работа еще сложней, так как нужно упереть наметку в дно и не дать ей сдвинуться с места. Но Юсуф уже освоился — все делает быстро и хорошо.

Наш небольшой отряд уходит вниз по течению реки Бартанг, к ручью Хурмо-Хёц, где будет стоять очередной лагерь. Каждый несет свой рюкзак, а на осла навьючены палатки и спальники. Говорят, что, прежде чем проложить новую тропу, памирцы пускают вперед осла. Где он проходит, там и натаптывается тропа. Если это так, то на Хурмо-Хец ослы проложили себе путь не из легких. Даже не верится, что животное с грузом может пройти здесь. Но другой дороги нет.

На вопрос, каково расстояние до ручья Хурмо-Хец, наш погонщик, житель близлежащего кишлака, ответил:

— Три или восемь.

И, как ни странно, он был прав. По карте это километра три-четыре, а по тропе? Ведь она идет зигзагами, то вверх, то вниз.

Мы идем по Усойскому завалу. Хаотическое нагромождение камней. Ботинки не держатся на осыпи и скользят. Рюкзак наваливается сзади и тянет вперед. Выручает ледоруб, который используем как тормоз. В некоторых местах осла приходится развьючивать: животное не может перешагнуть через большие валуны, или же спальники мешают протиснуться в каменную щель.

Снизу доносится грохот Бартанга, он почти белый от пены. Солнце палит нещадно, хочется пить. Погонщик просит нас подождать, а сам куда-то уходит. Через несколько минут возвращается с чайником, заполненным доверху кусочками чистого льда. Привал. Мы не скрываем радости.

Наконец высшая точка завала. Дальше — спуск к Хурмо-Хец...

Дни, похожие один на другой, летят быстро. Каждый из них до краев наполнен работой: измерение расходов воды, промеры глубин, нивелировка, описание верховьев, обработка полученных данных — в общем, все то, ив чего складываются будни гидролога в поле. И все-таки приятно сознавать, что до тебя здесь, быть может, еще никто не работал.

Один из наших экспедиционных дней запомнился мне надолго. Выражаясь профессиональным языком, мы «сделали» Хурмо-Хец, то есть полностью выполнили план обследования, и должны уходить в кишлак Барчидив. Там есть кое-какая работа на самом Бартанге и его левом притоке Вовзид. Но продуктов у нас в обрез, так что сначала мы идем втроем — Мансур, Нурмамат и я — в лагерь на завал.

Мы затратили на дорогу два с половиной часа. Набили рюкзаки продуктами и пошли обратно. У каждого — килограммов по 25—30. Сначала было тяжело, особенно на подъемах, но потом дыхание установилось, и мы пошли быстро.

Еще раньше я заметил, что недалеко от крутого спуска на Хурмо-Хец тропа раздваивается. Когда к вечеру мы добрались до развилки, я предложил ребятам пойти по неизвестной дороге, чтобы обойти трудный спуск к Хурмо-Хец. Ребята после некоторых раздумий согласились.

Тропинка эта была трудной, давно не хоженной и в конце концов вообще скрылась из виду. Пройдя террасу, заваленную глыбами, мы подошли к обрыву и ахнули: абсолютно ответная стена отделяла нас от поймы Бартанга. Правда, в одном месте все же нашлась расщелина.

Спускаться стали по одному, чтобы случайно не столкнуть камень на впереди- идущего. Нурмамат и Мансур благополучно преодолели преграду, наступила моя очередь. Расщелина была узкой — шириной около метра и внизу делала, резкий изгиб, так что ребят я не видел. Спускаться пришлось, упираясь ногами и руками в борта расщелины. В какой-то момент я неловко передвинул левую ногу, и камень, на который наступил, рухнул. Я повис на руках. Рюкзак тянул вниз. Единственно, что оставалось, — звать на помощь. Хорошо еще, Мансур не успел далеко уйти от расщелины и услышал мой крик. Я увидел его под собой и напрягся из последних сил. Мансур быстро поднялся ко мне, подставил плечо.

— Спасибо, друг.

— Да ничего, все в порядке, — спокойно ответил Мансур.

Только внизу я ощутил, как предательски дрожат ноги. Хотелось ползти, цепляясь за камни. Это от перенапряжения. Призываю себя успокоиться. Сажусь на камень, скидываю рюкзак и закуриваю.

Идем по узкой пойме Бартанга. С одной стороны — обрыв и груда камней, с другой — бушует река. Темнеет. Отступать бессмысленно, а впереди — тупик. Река прижимается к стене.

Остается единственное:, вскарабкаться по стене и ночевать среди камней. Так и делаем. Сначала залезает Нурмамат, затем веревкой вытягивает наши рюкзаки, а потом и нас с Мансуром. Никаких теплых вещей у нас нет, только футболки и штормовые брюки. Скрываемся от ветра между камней. Я вспоминаю, что в рюкзаке есть бинт, значит, можно обмотать руки и будет что-то вроде перчаток. Так и делаем. Время течет страшно медленно. Как хорошо было бы в палатке!

Наконец начинает светать.

— Схожу в разведку, ребята, — говорю я. — Если невозможно пройти, то пойдем обра... — и в этот момент я вижу палатки нашего лагеря! До них не больше пятисот метров отличного спуска. Через полчаса мы уже пили горячий чай.

Старики горцы говорят: «Не ходи по короткой плохой дороге, иди по длинной — хорошей». Теперь я запомню это навсегда.

Кишлак Барчидив утонул в абрикосовых садах. Трава и деревья! Как приятно смотреть на них, ведь до этого мы видели только камни, осыпи, снег и лед. Местные ребятишки помогают нам ставить палатки.

Барчидив стоит на древней террасе Бартанга, у впадения в него речки Вовзид. Паводков на Бартанге, как правило, не бывает, так как сток зарегулирован Сарезом, и поэтому в пойме, около самого русла, растет пшеница. Интересно, что в Барчидиве вода Бартанга никогда не замерзает: не успевает охладиться даже в самые суровые морозы. Это опять влияние Сареза.

Довершая работу на Бартанге, мы уже подводили предварительные итоги наших исследований. Потом к ним прибавились результаты работы других отрядов экспедиции, и выяснилось, что сделано немало.

Гидрологи рассчитали максимально возможные величины расходов воды, что очень важно при строительстве дороги и мостов. Геодезисты проложили не один профиль через завал и по берегам озера; это необходимо гидротехникам при проектировании основных сооружений. Гидрогеологи всесторонне обследовали фильтрацию воды. Геологи изучили берега озера, составили карту и протянули профиль вниз по течению Бартанга.

И все-таки на Сарезе осталось еще много белых пятен, так что работа продолжается...

Западный Памир

А. Полад-Заде, студент географического факультета МГУ

Джентльмен змеиного мира

Лет сто назад на американском Западе рассказывали про одного пастора из Калифорнии, который приучил звонить перед каждой молитвой гремучую змею, таким образом сократив церковный штат на одну единицу. И среди золотоискателей ходил слух, что некий ушлый парень по имени Олин Янг поселил у себя в хижине гремучника вместо сторожевой собаки. Змей, говорят, трещал, если кто-то посторонний крутился возле дома. Янг до того выдрессировал своего сторожа, что он высовывал трещотку в окно и сигналил, пока не появлялся шериф. Очень практично, не правда ли?

Ни про какую другую разновидность змей не рассказывают ничего подобного. Впрочем, удивляться нечему — ни у кого из них и нет такого приспособления, как погремушка на хвосте.

Надо сказать, что погремушка звучит вовсе не хрустальным колокольчиком, звук ее напоминает стрекотанье цикад, а кое-кто сравнивает его со скрежетанием вилки по дну кастрюли.

Змееныш рождается с зародышем будущей погремушки, который отпадает при первой линьке, как молочный зуб. Но на новой коже опять образуется первый сегмент. Вся погремушка — не что иное, как набор видоизмененных чешуй. Они имеют конусообразную форму и вдавлены друг в друга так, что сохраняется подвижность всех сегментов.

Каждые четыре месяца к «музыкальному агрегату» добавляются новые ороговевшие сегменты, остающиеся на хвосте после линьки. Подобная регулярность, казалось бы, призвана помочь узнать возраст гремучей змеи: чешуи нарастают со скоростью трех штук в год, нетрудно пересчитать их и разделить на три. Увы, у взрослого гремучника на хвосте не больше пятнадцати сегментов. Ценное достояние обламывается о камни, теряется в битвах. А когда змея впадает в зимнюю спячку, нахальные крысы так и норовят отхватить погремушку — видимо, в отместку за тот страх, который внушает им гремучник в бодрствующем состоянии.

Самый богатый погремок, описанный в специальной литературе, насчитывал двадцать три сегмента. Однако, как известно, больше — отнюдь не всегда значит лучше. Погремушки-гиганты дают нечистый звук. Наилучшим в змеином мире считается набор из восьми чешуи — он издает чистый и четкий треск, радующий слух подлинных ценителей.

Теперь о главном — зачем вообще-то гремучник гремит? На охоте он не пользуется погремком, а «включает звук» только при приближении человека или крупного животного. Таким образом, это сигнал-предупреждение: «Не наступите на меня!» В самом деле, змее нет никакого резона тратить на оборонительный укус яд — запас его восстанавливается недели через три.

Конечно, на людей, обожающих размахивать палками, это джентльменское предупреждение сплошь и рядом не оказывает действия. Другое дело — звери, живущие в североамериканских прериях или южноамериканской сельве. Мустанги или пумы, однажды познакомившиеся с дозой яда и выжившие благодаря своим размерам, отнюдь не стремятся к повторению печального опыта и отскакивают подальше при первом звуковом сигнале. По той же причине на гремучника не нападает и осторожный койот.

Природа наделила гремучников — родственников гадюк — погремушкой не напрасно. Первые гремучники появились во второй половине третичной эры; в ходе естественного отбора выжили индивидуумы с самым сильным ядом и самым громким музыкальным аппаратом.

Погремушка — не единственное украшение гремучника, — на морде его зияют две ямочки. Не стоит думать, что они схожи с ямочками на пухлых щеках ангелочков: «улыбка» змеи не становится от них привлекательнее. Расположенные на «щеках», между глазами и ноздрями, эти приспособления являются настоящими приемниками инфракрасного излучения. Нервные окончания, вмонтированные в тонкую мембрану лицевых ямок, способны воспринимать на расстоянии полуметра колебания температуры с точностью до одной десятой градуса! Благодаря этому змея определяет местоположения жертвы в самую непроглядную темь и «наводится» на нее, как ракета на цель. При этом рептилия чувствует приближение даже самого маленького теплокровного животного.

Днем же он охотится классическим «способом», выбирая жертву на глаз, с расстояния метров в пять. Пять метров, конечно, невелик кругозор, но на каждый день и его хватает. При ближайшем «знакомстве», подобно большинству змей, гремучник больше полагается на язык. Он то и дело высовывается изо рта, собирая пахучие частицы воздуха, почвы, возможного корма. А дальше все идет, как и у всех имеющих нервную систему, существ. «Пробы» эти незамедлительно передаются «на анализ» в своеобразные мешочки, заполненные нервными клетками, которые анализируют их и сообщают информацию в мозг. Ежели анализ показывает на «корм», то...

Нет, гремучник не кусает. Он бьет добычу ядовитым зубом, а затем следует за ней, пробуя язычком землю, пока не находит жертву уже бездыханной. При нападении пасть широко раскрывается, и оба ядовитых клыка выпирают вперед как два кинжала. Змея наносит удар и тут же отступает.

Конечно, все это — и «определение» живой мишени, и анализ, и удар — занимает какие-то доли секунды. Удар для мелких животных смертелен, для крупных животных и для человека — весьма опасен.

Следует подчеркнуть, что тяжесть раны зависит от многих факторов — количества яда, глубины проникновения, места ранения и так далее. Но, случается, нападение гремучей змеи вообще остается без последствий. Однако смертельный исход зачастую вызывается фактором психологического свойства — страхом.

Человеку кажется, что эти две крохотные дырочки означают конец. Страх столь силен, что не раз могучие мужчины погибали от разрыва сердца, хотя их вполне можно было спасти. Случалось, люди умирали просто потому, что думали, будто их укусила змея. Так, один охотник в Аризоне едва не отдал богу душу, поцарапавшись о колючую проволоку: ему почудилось, что в траве мелькнул змеиный хвост.

В Соединенных Штатах регистрируется более тысячи укусов гремучих змей в год. Из них тридцать случаев оказываются смертельными — по большей части из-за страха, а не яда. Итак, 3 процента укусов со смертельным исходом — значительно больше погибает от ударов молний. Все же в походах по опасной зоне, где водятся гремучники, принято брать с собой ампулы сыворотки. Известно так же, что после нападения лучше всего — лечь и ждать помощи: у укушенного 97 шансов из ста выбраться живым из передряги. Хотя самое простое — разминуться с гремучником. Ведь эта-то ядовитая рептилия вызывающе предупреждает теплокровных о своем присутствии. И надо приложить особые старания, чтобы быть укушенным.

Из эстетического отвращения к гадам ползучим принято бросаться на них с палкой или увесистым булыжником. Но зачем? Ведь и у этого существа есть своя роль в поддержании природного равновесия. Скажем, не будь их, бессчетно расплодились бы грызуны, покушающиеся на поля и амбары.

Впрочем, убить гремучую змею не так-то просто. Эта рептилия — мастер имитации. Можно считать гремучника трижды убитым, но он еще способен нанести «посмертный» удар.

Американские исследователи выявили живучесть змей в довольно жестоком эксперименте, обезглавив тринадцать гремучников. Головы проявляли агрессивность полчаса и даже час спустя после отсечения — пасти раскрывались, изготавливались к удару, едва к ним приближалась человеческая рука. Одна экспериментальная голова укусила палку и выбросила яд через сорок шесть минут.

Тела сохраняли подвижность и восемь часов спустя: обезглавленное туловище упрямо переворачивалось со спины на брюхо, у некоторых сердца бились до двух суток.

Змея эта может ничего не есть целый год — именно такой срок удается змееловам продержать гремучника в клетке или виварии. За исключением редчайших случаев (в террариуме зоопарка Сан-Диего в Калифорнии) гремучники отказываются есть в неволе. Один техасский любитель за двадцать лет переловил тысячу змей, но ни одна не соглашалась принимать пищу за решеткой.

Зато на воле они на аппетит не жалуются. Заглотив добычу, змея заползает в нору или прячется в тень: она не слишком любит оставаться на солнцепеке.