Журнал «Вокруг Света» №09 за 1974 год

Откуда мы это знаем? В космос человек проник на многие миллионы километров, тогда как самые глубокие скважины достигли лишь 9—10-километровой отметки, а горные выработки не опускаются ниже 4—5 километров. Средняя толщина земной коры равняется 35 километрам, и, следовательно, мы вскрыли бурением, да и то местами, только четверть ее. Нас выручают средства геофизики, прежде всего сейсмики, которые позволяют делать своего рода «рентгеновские снимки» глубин. Благодаря этому мы знаем, что верхний «этаж» земной коры составляют осадочные породы, средний — граниты, а нижний — базальты. Это на континентах. Под океанами кора много тоньше (7—10 километров против 30—35 на материках) и слоев в ней всего два — базальт, а на нем осадки. Здесь ближе к поверхности подходят темные и тяжелые, богатые железом породы глубинной оболочки земного шара — мантии.

Так обстоит дело с проникновением в дали земного пространства. А с проникновением в глубь времени, без которого невозможно выявление истории коры? «Машины времени» у нас нет, однако природа и тут предоставляет нам неплохие возможности. Во-первых, мы можем сравнивать давние геологические структуры с молодыми. Во-вторых, можно изучать обнажившиеся теперь породы, которые сформировались миллиарды лет назад. В-третьих, нам способны помочь данные космогонии. В-четвертых, мы наконец получили возможность сопоставить геологию Земли с геологией других небесных тел, прежде всего Луны.

Исследования советского астронома В. С. Сафронова существенно прояснили обстоятельства формирования Земли. Наша планета согласно современной теории образовалась путем аккумуляции рассеянного в виде разнородных частиц космического вещества. «Зона питания» рождающейся Земли простиралась примерно от орбиты Венеры до орбиты Марса. Постепенно мельчайшие частицы и метеориты объединялись в крупные тела-астероиды, которые падали на образующуюся Землю (и Луну).

Радиус некоторых падающих астероидов равнялся сотням километров! На теле молодой планеты в огне и грохоте возникали исполинские кратеры. Словно удары гигантского молота дробили и перемешивали породы поверхности, образуя на первый взгляд невообразимый хаос.

Однако в этом хаосе проступает некоторая закономерность. Нам трудно оценить температуру поверхности Земли и ее недр в тот период. Вряд ли она была высокой. Но там, куда падали астероиды, она повышалась скачком, породы плавились, бурлили и кипели. «Космические молоты» до такой степени рыхлили и перемешивали верхний слой Земли, что ее рельеф обрел лунный характер.

Глядя сегодня на Луну, мы до некоторой степени вглядываемся в прошлое Земли, в тот невообразимо далекий ее период, черты которого затем были стерты деятельностью воды, воздуха и живого вещества. На Луне, где процессы эрозии куда более слабы, этот космический рельеф отчасти законсервировался и сохранился до наших дней.

Итак, молодая Земля, подобно теперешней Луне, была усыпана, как оспинами, космическими шрамами; воронки и кольцевые валы кратеров были основными чертами ее рельефа. Частичное расплавление Земли под ударами астероидов способствовало выделению паров воды и газов, формированию атмосферы, пока еще лишенной свободного кислорода.

У нас есть свидетели, которые могут ответить на вопрос, какой тогда была земная кора. Это древнейшие ее породы, чей возраст исчисляется 3—4 миллиардами лет. В них мы находим минералы, которые могли возникнуть лишь при давлениях порядка 10—12 тысяч атмосфер и температуре 700—900 градусов. По этим признакам мы можем рассчитать глубину тогдашнего залегания этих пород и, следовательно, мощность коры. Выясняется, что уже тогда толщина коры мало отличалась от современной. Уже в те времена на Земле бурно шли процессы эрозии, поэтому кору венчал чехол осадочных пород.

Во всем остальном она была совершенно непохожа на современную. Судя по всему, ее химический состав мало чем отличался от химического состава пород мантии, и никаких ярко выраженных слоев гранита и базальта не было. Правда, там, где происходило бурное, вызванное ударами астероидов плавление, очевидно, происходило разделение вещества. Вверх поднималась и застывала гранитная магма, образуя в однородной толще своего рода «гранитные ядра». Не исключено, что самые древние гранитные массивы, например Канады, тем самым обозначают места падения метеоритов. Можно также допустить, что образование «гранитных ядер» представляет собой вторую стадию развития земной коры, названную нуклеарной (от слова «нуклеос» — ядро).

Наконец поток бомбардирующих Землю астероидов и метеоритов иссяк. Окончилась, завершилась «лунная» стадия развития земной коры, а вслед за ней — нуклеарная.

Наступил третий этап.

Когда на земле стало тихо

Занавес над третьим действием взмыл примерно три миллиарда лет назад и не опустился по сей день.

Когда-то все представлялось очень простым. Шар Земли с самого начала был раскаленным, может быть, расплавленным. Далее, при остывании все шло примерно как в доменной печи: выделялись, формируя атмосферу, пары и газы, наверх всплывал шлак, то есть гранитная магма, вниз уходили тяжелые элементы.

Теперь мы утратили столь наглядную картину. Мы знаем, что поначалу Земля была, в общем, холодной. Но мы знаем также и то, что в первичном веществе находились радиоактивные элементы, очевидно, в больших, чем теперь, количествах (они распадаются со временем, отсюда простой расчет — раньше их роль была значительней). Распадаясь, эти элементы, естественно, выделяли тепло, как это они делают и теперь. При этом толща земного шара не оставалась мертвой и неподвижной. В ней шло перемешивание, разделение; самые разные, очень сложные и не всегда еще понятные процессы будоражили Землю от поверхности до самого центра. Где-то они приводили к концентрации, а где-то, наоборот, к рассеиванию радиоактивных элементов, — все шло исподволь, медленно, но с самого начала неуклонно, какие бы события ни происходили тем временем в космосе.

Вот фон, который стал главенствующим в жизни земной коры, как только завершилась бурная космическая бомбардировка.

Земную кору там и тут стали рассекать глубинные разломы. Вдоль них формировались глубокие прогибы (геосинклинали). Пространства меж этими поясами разломов оставались малоподвижными (их называют платформами).

Залечивались одни разломы, вскрывались новые. Сминались и трескались платформы; в свою очередь, замирали и становились платформами бывшие геосинклинали.

Глубинные разломы служили каналами, по которым шел обмен веществом между корой и мантией Земли. Снизу на поверхность поступал расплав, прежде всего базальтовые лавы. По этим же разломам шло погружение осадков и других приповерхностных слоев.

Мельница, конвейер? Отчасти. Обмен веществ наподобие живого организма? Бурление реакций в реторте? При всех сравнениях надо учитывать гигантский, планетарный характер процессов.

Существенно то, что с эволюцией радиоактивной деятельности верхний слой мантии оказался в пластичном состоянии «твердого расплава» (таков он и сегодня). Поэтому в астеносфере (так назван этот слой) вязкость материала понижена — он может течь и в горизонтальном направлении. Не исключено, что там, под толщей коры, существуют, как в океане, течения и противотечения. Только медленные, с нашей точки зрения почти застывшие. Но когда речь идет о планете, о сотнях миллионов, миллиардах лет ее истории, эти течения оказываются весьма и весьма подвижными. Астеносфера, в частности, вызывает «засасывание» материала коры в мантию. Глубинные разломы в сочетании с пластичностью астеносферы не давали каменной маске Земли затвердеть.

Кора обогащалась более легким гранитным материалом. Скапливались, уходили в глубину, переплавлялись осадки. Обособлялся базальтовый слой подошвы. Твердели и ширились платформенные участки. Земная кора приобретала современный облик.

Но третья стадия эволюции коры еще далеко не завершилась! Она продолжается по сей день, будет продолжаться еще долго, очень долго...

Тем не менее примерно полмиллиарда лет назад Земля вступила уже в четвертую стадию эволюции, которая, быть может, несет гибель суше.

Наступление океанов

Океаны возникли только вчера... То есть, с нашей точки зрения, они возникли невообразимо давно — сотни миллионов лет назад. Но с позиций длительности земной эволюции это произошло совсем недавно.

Поначалу океаны были небольшими и узкими. Но они быстро ширились, захватывали один участок суши за другим и к моменту появления человека на Земле покрыли большую часть планеты.

Соответственно перерождалась и земная кора. Она утоньшалась, теряла гранитный слой. Что вызвало начало процесса океанообразования и перерождения континентальной коры в океаническую, пока неясно. Видимо, в основе этого процесса тоже лежит вызванный радиоактивным распадом разогрев глубин. Возможно, произошло проплавление нижних горизонтов коры, и таким образом она утончилась. Другие же исследователи полагают, что это работа «течений мантии», которые увлекают кору под материки.

Так это или не так, факт тот, что океаны растут. Этот рост, по-видимому, будет идти и дальше. Мало-помалу материки уничтожатся, и всю планету, быть может, покроет океан.

А где же тогда будут жить люди?

Возможно, этот вопрос и станет когда-нибудь предметом забот человечества. Но не сейчас и никак не в грядущие тысячелетия. Ибо для полного поглощения континентов потребуются еще сотни миллионов лет. Ну а задолго до того времени люди подчинят себе эволюцию Земли, будут управлять ею, словно технологическим, идущим в какой-нибудь домне процессом. Задолго до того, как океан поглотит сушу, третий и четвертый этапы эволюции земной коры сменятся пятым: техногенным. К этому нас уже сейчас подталкивают насущные заботы: иссякание поверхностных залежей руд, угроза землетрясений, проекты использования глубинного тепла. Поэтому мы вправе считать, что в грядущем эволюция земной коры будет контролироваться не скрытыми в Земле силами, а сознательной волей человека.

И. Резанов, доктор геолого-минералогических наук

Рукотворная природа Антонио Гауди

Архитектура во все времена была тесно связана с природой. Противопоставляя свои сооружения окружающему ландшафту или, наоборот, отыскивая между ними гармонические созвучия, зодчие всегда соотносили свои замыслы с творениями природы. Колонные зама древнеегипетских храмов уподоблялись окаменевшей роще, древнегреческие архитекторы свои сооружения как бы выверяли пропорциями человеческого тела. Но никогда архитектура не была прямым подобием природы. Наверное, лишь лист аканта вошел в классическую архитектуру без изменений. Став деталью капители и фриза, он украшает их почти в том виде, в каком создала его природа.

Поэтому такое неожиданное впечатление производят постройки испанского архитектора Антонио Гауди, в которых он стремился воплотить в камне и кирпиче мир природы. Среди архитектурных деталей построенных им на рубеже XIX—XX веков зданий можно увидеть водостоки в форме морских раковин, опоры в виде стволов деревьев, сталактитов, гирлянд водорослей.

Волны подсказали архитектору плавные, текучие линии одного из самых знаменитых домов Барселоны — Каса Мила, что на бульваре Пасео де Грасиа.

Не случайно многие постройки Гауди кажутся произведениями не архитектора, а скульптора — они словно вылеплены руками. «Ведь природа, — любил повторять архитектор, — не геометр, а ваятель».

Один из его помощников вспоминал как маэстро однажды поручил ему строительство винтовой лестницы. Гауди не показал ему ни чертежа, ни модели. Слегка закруглив и вытянув перед собой руку, словно держась за воображаемые перила, архитектор быстрыми шажками сделал на месте несколько небольших кругов, как будто поднимаясь по ступенькам. «Это надо сделать так», — коротко сказал он.

Опыты Гауди в общем-то остались уникальными в истории архитектуры. Извечная задача архитектуры — совместить красоту и целесообразность, конечно же, не могла «благословить» зодчих на «запуск в серию» замыслов Гауди. И со смертью архитектора прекратился рост главного «растения» в его рукотворном «саду» — собора Ла Сагоада Фамилиа, постройка которого началась в 1883 году. Сорок три года Гауди отдал этому сооружению, которое трудно даже назвать постройкой, настолько напоминает оно пусть фантастическое, но все же произведение природы. И никто из учеников зодчего не смог завершить замысел Гауди после его смерти в 1926 году.

Это здание, даже недостроенное, и сегодня поражает воображение. Стоит ли говорить, как удивлялись барселонцы, когда оно диковинным, фантастическим растением вырастало на их глазах. Как это часто бывает, зритель оказался неподготовленным к восприятию столь непривычных архитектурных форм. Судьба этого сооружения схожа с судьбой Эйфелевой башни. Одни озадаченно молчали и пожимали плечами, другие ругали, поносили его, называли «каменным кошмаром». Но минуло время, и люди увидели в нем то, чего не смогли разглядеть вначале. И постепенно оно стало главной архитектурной достопримечательностью Барселоны, как в Лондоне — башня Биг Бен, во Флоренции — собор Санта Мария дель Фьоре, а в Париже — Эйфелева башня.

Г. Сбойчакова

История человека, одержимого мечтой

Внешне Элген Лонг мало похож на романтика. Крепко сбитый, чуть медлительный в движениях, этот уравновешенный американец с мягкой улыбкой, отец двоих взрослых детей, тем не менее всю жизнь был одержим одной мечтой: совершить небывалый перелет. «Увы, к тому времени, когда я пришел в авиацию, — рассказывает Лонг, — эра пионеров, подобных Линдбергу или Сент-Экзюпери, которые бросали вызов пространству, стихии да и собственным машинам и выходили победителями, давно миновала. Авиация стала настолько прозаичным делом, что рекорды ставили не летчики, а пассажиры, умудрявшиеся между завтраком и обедом покрыть чуть ли не половину континента».

Словом, стоило молодому Элгену сделать первый шаг к осуществлению своей мечты — получить диплом штурмана, как он тут же зашел в тупик. Лонг страстно жаждал вписать героическую страницу в историю покорения человеком «пятого океана», был готов преодолеть для этого любые трудности, даже совершить невозможное, но прогресс любимой авиации не оставил ни малейших шансов на это. Пришлось довольствоваться слишком уж скучной, как ему казалось, профессией штурмана коммерческих авиалиний, где и не пахло Приключением с большой буквы, а все было расписано по параграфам инструкций и наставлений. Впрочем, повседневная летная работа вскоре преподала Элгену Лонгу первый важный урок. В небе путь к неизведанному лежит через Опыт, а его могут дать лишь часы, проведенные за штурвалом самолета в обычных полетах, когда ничего неожиданного не случается.

Повторяем, Элген Лонг не просто умел мечтать, а был одержим своей мечтой. Раз первый шаг не приблизил к ней, решил он, значит, нужно начать сначала, на земле, в учебных классах. Обидно, но другого выхода нет. Наконец Лонг вновь в воздухе, но теперь уже за штурвалом реактивного лайнера в кресле второго пилота. Со временем пересаживается в кресло первого, к тому же на международных линиях. Целое событие в жизни любого аса. Только «чудак Элген», как прозвали его коллеги, по-прежнему считает, что главное впереди. Ему еще предстоит совершить невиданный полет. Теперь он точно знает какой: в одиночку вокруг земного шара через два полюса. И Лонг месяц за месяцем, год за годом готовится к нему. Ведь нужно не просто рассчитать предстоящий маршрут, а и скрупулезно изучить его, что называется, пощупать своими руками, ибо в предстоящем перелете не должно быть места неожиданностям.

Больше года Элген Лонг летает в Арктике. «Это был бесценный опыт, — вспомнит он потом, — поскольку там я научился выходить из самых трудных и опасных ситуаций. Но оставалась еще Антарктида — едва ли не самый трудный участок будущего полета, с которым самому, к сожалению, можно было познакомиться лишь тогда, когда он окажется уже под крыльями. Пока же я старался как можно лучше узнать Антарктиду заочно: читал и перечитывал все, что написано о ее рельефе, геологии и, конечно, метеорологии. Друзья даже смеялись, что вместо «пятого океана» я помешался на шестом континенте».

Когда Элген Лонг стоял буквально у порога своей мечты, все труды его чуть было не пошли прахом. Зимой 1968/69 года другой ас Макс Конрад предпринял попытку совершить полет вокруг земного шара через оба полюса. И хотя она не увенчалась успехом, Элген с горечью понял, что судьба грозит сыграть с ним злую шутку: столько лет затрачено на подготовку, а пионером на сверхдальнем маршруте может оказаться другой. Дальнейшие события подтвердили его худшие опасения. На следующую зиму Макс Конрад повторил свою попытку, но его самолет «Ацтек» потерпел аварию при взлете с площадки в районе Южного полюса. Элген Лонг понял: нужно торопиться. Однако минуло больше года, прежде чем ему удалось приступить к осуществлению мечты всей жизни. Предстояло найти подходящую машину, приобрести необходимое оборудование, а прежде всего достать деньги. Свой выбор Лонг остановил на двухмоторном реактивном самолете «Навахо» с потолком в 17 000 футов и максимальным запасом горючего на 20 часов полета. В конце концов решилась и проблема финансирования полета вокруг «шарика»: дюжина фирм согласилась на паях дать деньги и оборудование, решив, что рекордный полет будет для них неплохой рекламой.

...Пятого ноября 1971 года в международном аэропорту Сан-Франциско собралась небольшая кучка друзей и репортеров, чтобы проводить Лонга в путь к славе или... возможной гибели. Во всяком случае, большинство журналистов было настроено скептически. Особенно после того, как он познакомил собравшихся с расчетом рекордного перелета:

— Мой маршрут будет состоять из 15 отрезков и продолжаться 28 дней, — начал Лонг. — Я дважды пересеку экватор и совершу посадки на всех шести континентах...

— Почему вы выбрали столь неудачное время, мистер Лонг, ведь в северном полушарии вас встретит зима?

— Зато в Антарктиде весна. Не забывайте, что это самый тяжелый отрезок. Полет над ним в более или менее сносных условиях возможен лишь шесть дней в году. Только в это время Солнце и Луна находятся в подходящем положении для прокладки маршрута визуальным наблюдением. Малейшая задержка, и солнышко может растопить лед посадочной площадки.

— Но ведь у вас же есть инерционная навигационная система, такая же, как на «Аполлонах», неужели вы не верите в нее? — не отставали газетчики. — Может быть, именно поэтому, мистер Лонг, вы назвали свой самолет «Кроссроудз»? Какое значение вы сами предпочитаете вкладывать в это слово: «путь, пересекающий магистрали» или «критический момент»?

— Я верю в инерционную систему, вкладываю в название моей «пташки» именно первое значение, но мой перелет имеет одну особенность: я планирую даже не поддающееся планированию. Поэтому и не сомневаюсь в успехе. А сейчас прошу извинить меня, — поспешил закончить импровизированную пресс-конференцию Лонг. — Если я опоздаю в Антарктиду, виноваты будете вы...

Конечно, Элген Лонг знал, что в полете придется столкнуться и с трудностями, и с опасностями, и с неожиданностями, но не мог даже предположить, что они начнутся так быстро...

Поздно вечером после пятичасового отдыха в Фэрбенксе Лонг вылетел в одиночный ночной полет через Северный полюс. Ровный гул моторов и хороший прогноз погоды на ближайшие часы были добрым предзнаменованием, что эпопея вокруг «шарика» закончится благополучно. Правда, над заливом Аляски у «Кроссроудза» отказала обогревательная система, механики в Фэрбенксе не смогли найти неисправность, и сейчас в кабине стоял страшный холод. Впрочем, в данный момент Элгена куда больше огорчило, что он забыл захватить в кабину запасные кассеты с кинопленкой. Включив автопилот, Лонг вылез из уютного кресла и, подняв руки над головой, стал боком осторожно протискиваться по узкому проходу между запасными баками с горючим в хвост, где хранились его личные вещи, аварийное снаряжение и запасы продуктов на месяц.

Главное было не задеть нечаянно ногой за пластмассовые горловины баков у самого пола: на морозе они потеряли эластичность и могли разлететься от малейшего удара. Лонг живо представил себе, что произойдет в этом случае. Вырвавшееся горючее хлынет в электрическую систему, мгновенный взрыв — и на девственно белый арктический лед рухнет огненный метеор.

К действительности летчика внезапно вернуло неприятное ощущение: грудь и спину сдавил железный обруч. Элген рванулся вперед, но обруч не поддавался. Попытка отступить также ничего не дала. Он почувствовал, как у него дыбом встают волосы. Попасться, да еще так глупо, словно мышь в мышеловку, и где — на высоте 12 000 футов над ледяной пустыней! Впрочем, последнее не имеет значения: несмотря на свое солидное название, автопилот все равно не сумеет сам посадить самолет даже с высоты 100 футов на бетонную дорожку.

«Вот и первый критический», — невольно вспомнил он пессимистический вопрос репортера перед вылетом. В то же мгновение им овладел сильнейший приступ клаустрофобии — боязни замкнутого пространства. Не отдавая себе отчета, Лонг судорожно рвался из мертвой хватки предательски поймавших его баков. Он напрягал мышцы с такой силой, что темнело в глазах. Однако результат был не больший, чем если бы он пытался выбраться из трясины или зыбучих песков.

Сколько длился неравный поединок, Лонг не знал. Сознание ему вернул привычный гул моторов. «Нет, так у меня ничего не выйдет, — сказал он себе. — Нужно взять себя в руки и продумать ситуацию. Последовательно и спокойно. Так, как я делал это двадцать лет, до того, как отправился в этот проклятый полет».

Прежде всего летчик заставил себя успокоиться и постараться определить, что же все-таки произошло, ибо не был суеверным человеком и не верил в злой умысел со стороны «Кроссроудза». Причина «первого критического» оказалась до смешного проста. Устанавливая дополнительные баки по всей длине фюзеляжа, Лонг оставил между ними проход такой ширины, что мог протиснуться по нему в обычном летном комбинезоне. Но после того как вышла из строя отопительная система, перед отлетом из Фэрбенкса пришлось напялить на себя целых три! Об этом-то он и забыл. Поскольку же к хвостовой части фюзеляж сужался, в какой-то момент Элген неизбежно должен был заклиниться между баками. Занятый мыслями о пластмассовых горловинах, он слишком поздно заметил это.

Остальное было, как говорится, делом техники. Через двадцать минут обессиленный Лонг опустился в пилотское кресло, помянув недобрым словом кинопленку и собственную забывчивость. Да, в таком полете нельзя позволять себе расслабляться ни на секунду, как бы преотлично все ни шло.

Впрочем, в эту ночь судьба приготовила отважному летчику еще одно испытание, хотя и не дотянувшее, по его оценке, до категории «второго критического». Когда «Кроссроудз» миновал мыс Барроу и мчался над Северным Ледовитым океаном, прервалась радиосвязь с Землей. Лонг остался в абсолютном одиночестве над бескрайней ледяной пустыней.

«Я провел годы над картами Арктики, немало полетал над ней, знал все расстояния наизусть. Но одно дело держать в голове колонки цифр, и совсем другое — самому испытать огромность пустоты и свое ничтожество по сравнению с ней, — писал он позднее. — Мне лично чувство одиночества помогала преодолевать Луна, все время блестевшая прямо впереди, — я заранее проложил именно такой курс до Северного полюса. Когда она первый раз улыбнулась мне в лицо своей серебряной улыбкой, это было подобно встрече со старым другом. Неожиданной и тем более приятной, что подо мною расстилалось сплошное, призрачно отсвечивающее покрывало облаков. Зато, когда я миновал полюс и Луна исчезла, у меня возникло непередаваемо жуткое ощущение: словно я скольжу куда-то вниз с огромной горы. Немного позднее, может быть, миль через 250, стало казаться, что льды и снега остались позади, а внизу под облачной пеленой растут пальмы и плещется теплое море».

...«Второй критический» для Элгена Лонга наступил на самом длинном отрезке — 3202 мили от Лондона до столицы Ганы Аккры. И опять, как назло, глубокой ночью, когда «Кроссроудз» перевалил через Атласские горы, начала барахлить противообледенительная система. Летчик снизился до 10 000 футов. Но вскоре над Сахарой самолет неожиданно попал в густую пыльную мглу: видимо, внизу бушевала песчаная буря.

Итак, перед Элгеном встал выбор из трех возможных вариантов: попытаться перескочить через пыльное облако, вернуться в Марракеш или пробиваться по приборам. В первом случае обледеневшая машина могла потерять управление со всеми вытекающими трагическими последствиями. Во втором — терялось драгоценное время, а впереди еще лежал Атлантический океан, вся Латинская Америка и, наконец, коварная Антарктида с ее изменчивой погодой. Лонг принимает решение лететь в Аккру по приборам.

Словно вознаграждая его за упорство, погода смилостивилась. Едва над горизонтом поднялось кроваво-красное солнце, песчаная буря вдруг улеглась, исчезла пыльная мгла. Без особых приключений Лонг добрался до Аккры, 15 ноября пересек экватор по нулевому меридиану и взял курс на бразильский город Ресифе. Оттуда после небольшого отдыха он вылетел по маршруту Рио-де-Жанейро — Пунта-Аренас на южной оконечности Чили. Дальше лежал самый трудный и неизведанный отрезок полета вокруг «шарика». Ведь Элгену Лонгу предстояло первым в одиночку пересечь Антарктиду над Южным полюсом, преодолеть огромные пространства, для которых не существует сколько-нибудь надежных метеосводок, где дуют ураганные ледяные ветры, способные расправиться с «Кроссроудзом» как с мухой.

...22 ноября 1971 года американская станция Амундсен-Скотт на Южном полюсе передала тревожное сообщение: «Ураганный ветер скоростью до 70 миль в час; снежные заряды; видимость — ноль; температура — 50 градусов ниже нуля».

В этом кипящем белом неистовстве, охватившем половину Антарктиды, затерялся крошечный самолетик, упрямо пробивавшийся к Южному полюсу. Для него настал «третий» и, как надеялся Лонг, «последний критический», в котором к уже испытанным неприятностям прибавились еще и новые. Первой подвела отопительная система, и температура в кабине сразу же упала до 45 градусов ниже нуля. На сей раз летчик предусмотрительно надел утепленный комбинезон с автономным подогревом, поэтому мерзли только ноги. К сожалению, кислородная маска из мягкого пластика быстро превратилась в жесткий и ломкий ледяной каркас, обжигавший лицо.

Видимости не было, инерционная навигационная система работала при температуре на 10 градусов ниже рекомендованного минимума, а на пути к станции Мак-Мёрдо предстояло каким-то образом перевалить через хребет Куин-Мод высотой 15 000 футов. «Перепрыгнуть»? Но «Кроссроудз» и так шел на высоте 13 000 футов, и приборы в любой момент могли начать врать из-за переохлаждения. Набор же высоты означал падение температуры в кабине на два градуса на каждые 1000 футов. Нет, это было слишком рискованно. Оставалось надеяться, что удастся проскочить между горными пиками вслепую, по приборам.

...Когда Элген Лонг садился на полярной станции после прыжка через Антарктиду, то был уверен, что теперь-то уж знает, что такое усталость. И ошибся. По-настоящему он узнал ее лишь в Гонолулу. Именно усталость после напряжения и опасностей многодневного полета чуть не сделала то, что не удалось Сахаре и Антарктиде, вместе взятым.

Портье в гостинице едва удалось разбудить летчика. «В душе, — рассказывает Лонг, — я раз пять ронял мыло. Потом нечаянно опрокинул на себя кофейник. Пришлось опять мчаться в душ. Я видел, что начинаю опаздывать, — в Сан-Франциско меня ждали к определенному часу, и поехал в аэропорт, хотя чувствовал себя как пьяный и даже пошатывался из стороны в сторону. Но этим дело не кончилось. Оказалось, что вместо попутного ветра, как предвещал накануне прогноз, в полете меня ждет встречный ветер узлов в двадцать. Значит, нужно дополнительное горючее. В Гонолулу подходящего для моего «Кроссроудза» сорта, конечно, не было. С трудом удалось разыскать всего полтора галлона (1 Галлон (американский)—3,78 литра.), которых вместе с моим запасом должно было хватить буквально впритык. Чтобы не заснуть в полете, я поставил будильник на 10-минутный интервал и с его помощью старался удержать слипающиеся веки. Ко всему этому я получил сообщение о том, что согласно вычислениям компьютера горючего хватит лишь до 15.30. Я же должен был прилететь в Сан-Франциско в 16.00!

Что было делать? Возвращаться? Ну уж нет! Я четырежды перепроверил свои расчеты и решил, что ошибается компьютер. В крайнем случае остаток пути проделаю вплавь. Вот, пожалуй, и все».

Третьего декабря 1971 года Элген Лонг приземлился в Сан-Франциско. Правда, на три часа позже намеченного времени. Мечта его жизни сбылась: он облетел в одиночку вокруг «шарика», покрыв расстояние в 38 896,03 мили. После подведения итогов Международная авиационная федерация зарегистрировала три рекорда, которые установил Лонг в ходе перелета:

— самый быстрый одиночный полет вокруг земного шара через оба полюса;

— самый быстрый одиночный полет от полюса до полюса;

— самый быстрый одиночный полет от экватора до полюса и обратно к экватору.

Не считая, конечно, самого дальнего одиночного перелета в истории авиации.

«Когда человек знает, что способен сделать что-то, но отказывается от этого, он отказывается от самого себя», — так ответил Элген Лонг на вопрос, что помогло ему совершить рекордный полет.

С. Барсов

Преграда для селя

Летом прошлого года к Алма-Ате рвался страшной силы сель — грязекаменный вал, рожденный в горах Алатау. Он грозил неисчислимыми бедствиями населению столицы Казахстана. Но люди ценой огромного напряжения сил сумели преградить ему путь... Сейчас в урочище Медео сооружается гигантская плотина, которая надежно защитит город от селей. Об этом репортаж нашего корреспондента.

В алма-атинской гостинице дежурные сдавали смену, и я вышел погулять на улицу. Весь город утонул в деревьях. Дома большие, светлые, с узорами. Улицы прямые, как по линеечке проложенные. Идешь прямо до конца квартала, сворачиваешь на девяносто градусов — идешь опять прямо. Хорошо гулять по таким улицам — не потеряешься, не заблудишься.

На залитом солнцем пятачке, окруженном плотным кольцом деревьев, я опустился на лавочку и с наслаждением откинул голову на спинку. Всю ночь летел — и очень хотелось спать. Но тут кто-то мягко дернул меня за руку, и я увидел перед собой дошкольницу с бантиком.

— Дяденька, покрути, — попросила она. И протянула мне прыгалку, другой конец которой держала подружка.

— Пусть бабушка покрутит, — предложил я.

— Она занята, она голубей кормит, — ответила девочка.

В это время со стороны гор донесся приглушенный грохот. Девочки его не заметили, но старушка, кормившая голубей, встрепенулась и опасливо посмотрела в сторону Алатау, на вершинах которого белели ледники. Из раскрытого узелка посыпались хлебные крошки.

— Это, должно быть, селевики взрывают, — отозвался старик с соседней скамейки.

Селевики... Сель... Селевая ситуация... Вспомнился июль прошлого года в этом городе. Тревожный был месяц для алмаатинцев. К городу рвался сель. Он всегда являлся в одно и то же время — в июле. Так было и в двадцать первом году, и в пятьдесят шестом, и в последующие годы. Июль — самое жаркое время года. В эту пору ледники тают обильнее, и вода в моренных озерах прибывает быстрее. А в прошлый июль температура у ледников Туюксу была на несколько градусов выше обычной... Вода вырвалась из моренных озер у Центрального Туюксуйского ледника и устремилась вниз. У гидрометеостанции Мынжилки перед ней неожиданно выросла небольшая плотина. Поток остановился в нерешительности, но минуты через две раздвинул плотину — и рванулся дальше. Он вырывал на бегу бока каньона, давил вековые ели, глотал многотонные валуны. Вместе с массой росла скорость, вместе со скоростью — масса. К городу, сметая все на пути, катился тридцатиметровый коричневый грязекаменный вал. Катился с бешеной скоростью, оглушая ревом горы, отстреливаясь многотонными камнями, вздымая облака пыли...

У турбазы «Горельник» на пути селя возникло новое препятствие — селеловушка из железа и бетона. Но поток не остановился, поднялся на дыбы — и прыгнул на турбазу. Посыпался каменный дождь. Беседка, стоявшая на краю камня-гиганта, взлетела в небо и обрушилась на землю щепками. Устранив препятствие, вал вместе с остатками противоселевого сооружения пошел дальше. Но на пути к городу перед ним встала новая плотина — главная. Сель накинулся у входа в котлован на людей, поймал одного за ноги, повалил и проглотил. Человек хотел бороться, но руки и ноги связало цепкой грязью, похожей на бетонный раствор. Камни царапали руки, колотили бока, били по лицу, по голове. Вдруг сель, играя, выплюнул свою жертву на берег. Хотел снова схватить за ноги и стащить, но человек мертвой хваткой впился ногтями в каменистый берег. Из грязных ран на голове и лице текла кровь, почти черная. Но человек улучил момент и стал карабкаться вверх по круче. Когда вылез, увидел бегущего к нему милиционера...

Сель, выскочивший в облаке пыли из узкого ущелья, с разбегу плюхнулся в приготовленный для него огромный котлован. Второй вал прикатил к плотине минут через десять. Он был страшнее первого: когда налетел на плотину, к небу взмыли снопы огня. Но плотина устояла. Не взяв штурмом, сель решил взять ее осадой. Забил все водоприемные сооружения на дне и стал накапливать силу для прорыва.

Когда Алексей Юрьевич Хегай прибыл на плотину, там уже были работники милиции. Он был заместителем начальника главка, который прямого отношения к плотине не имел. Но строил ее он, Хегай, когда еще управлял трестом «Алма-Атапромспецстрой». Поэтому стоять в стороне не мог, да и не дали бы.

Хегай осмотрел плотину. Все действующие водоприемники забиты. Уровень воды в селехранилище поднимался с каждой минутой. Вода по ущелью текла и в «мирное» время, но если раньше она уходила по водоприемнику, то теперь собиралась у плотины. А за первым селем мог прийти второй, третий... Надо было что-то предпринять. Прибыли министр Минтяжстроя республики Александр Гаврилович Коркин, главный инженер проекта плотины Геннадий Иванович Шаповалов и главный инженер Казгидропроекта Генрих Борисович Герасимов. Сообща решили: на левой стороне плотины смонтировать большого сечения трубы. Чтобы вода могла уйти по ним самотеком, когда поднимется до этого уровня. Надо было срочно поднять людей, подтянуть механизмы.

Спешили к плотине поднятые среди ночи механизаторы, сварщики, монтажники, бетонщики. Они вступали «в бой» прямо с марша. Спешно начали восстанавливать подмятую селем электролинию. Солдаты набивали мешки каменистым грунтом и возводили вокруг труб «баррикадные» стены...