Журнал «Вокруг Света» №06 за 1974 год

В темноте какой-то детской печалью светятся их глаза. И сами они напоминают мне детей, которые жалуются взрослому и просят его им помочь.

Но старейшина как будто угадывает мои мысли.

— Нет, — твердо говорит он.— Нет, мы не просим у тебя денег. Мы просто рассказываем тебе о наших бедах. Ты вошла в нашу хижину и сидела с янади. Поэтому я тебе все это говорю. Те, в городе считают нас неприкасаемыми. А мы — янади. Они не понимают этого.

— ...не понимают этого, — снова эхом отозвались остальные.

Я всматривалась в лица окружавших меня людей и задавала себе вопрос: что я о них знаю? То, что они принадлежат к племени янади? То, что их предки, протоавстралоиды, были первыми обитателями этой земли? Или то, что янади до сих пор умудрились сохранить элементы культуры каменного века? Нет, я о них знала и другое. Я знала и о том, что люди, стоявшие рядом со мной, добывали себе хлеб поденным тяжелым трудом. Они рубили дрова, подметали городские улицы, убирали особняки, ухаживали за деревьями и цветами в городских садах, крутили педали велорикш. Соседний малопонятный и враждебный им мир заставил их работать на себя. И они стали париями этого мира, этого города. Неприкасаемыми. Их заманили в западню, и только смерть вырвет их из нее. Но почему разорванный барабан оказался главным во всем этом? Почему старейшина начал именно с него? Почему он не сказал, что за свой труд они получают гроши? Что их обманывают и обсчитывают? Почему? И постепенно я стала понимать. Этот молчащий барабан превратился сейчас для племени в некий символ. В символ их трагедии.

Луна была уже высоко — и теперь я без труда различала черты стоявших людей. Старейшина замолчал так же неожиданно, как и начал. И вдруг произошло чудо. Беспорядочная толпа расступилась, превратилась в правильный круг. Люди медленно задвигались, прихлопывая в ладони, и запели мелодично гортанными голосами. И вновь каменный век ступил на клочок городской земли. И эта земля, луна и звезды принадлежали только им, янади. Бесшумно двигались темные полуобнаженные тела, и звучала древняя песня. Янади пели о луне, о прохладных горных джунглях. О синем цветке, который распускается на благоухающей, поляне в лунную ночь. Круг танцующих двигался куда-то в бесконечность, и прекрасные слова необычной для этих мест песни звучали приглушенно и таинственно. Янади пели, и временами шум проходящих поездов заглушал песню. Но они уже не обращали внимания на этот шум. Сегодня они были настоящими свободными янади. Они были самими собой. В эту ночь они бросали вызов городу, тому городу, который превратит их завтра утром в рикш, подметальщиков, уборщиков, разносчиков. Песня была как заклинание против несправедливого колдовства злого города. Но в этой песне-заклинании не было существенной детали. И поэтому заклинание было бессильным. В нем не звучали барабаны...

Улыбка янади

Это случилось в первый день моего появления у янади. Мы остановились у очередной безымянной деревни. У крайней хижины на выжженной земле сидели несколько человек: старик, молодой мужчина, женщина и мальчик.

— Здравствуйте, — вежливо сказала я.

Мне никто не ответил. Все четверо какую-то минуту молча рассматривали меня.

«Что за странное племя?» — подумала я. И стала ждать. И вдруг как будто луч солнца озарил лица сидевших. Они улыбались. Улыбались удивительно искренне и приветливо. И я поняла, что теперь все в порядке. Просто у них не было слова для приветствия. И вместо этого они одаривали человека этой удивительной улыбкой.

Улыбка янади не была чем-то однозначным. В ней были робость и смущение, открытая радость, иногда немного печали, удивление и нежность, затаенная горечь и прямота смелости. Короче говоря, в этой особенной улыбке, как в фокусе, сосредоточивалось все, что было свойственно характеру самих янади. Характер этот формировался в течение многих веков, в своих специфических племенных условиях, в теснейшем общении с природой, в среде традиционных представлений об окружающем мире. Окружающий мир менялся быстро, а представления янади о нем медленно. Со временем увеличивалась своеобразная несовместимость. Несовместимость характера и представлений янади с городом и бытовавшими в нем отношениями. Несовместимость эта почти вычеркнула янади из современного общества и создала в этом обществе твердые представления о племени. Представления эти оказались более однозначными, чем сами янади и их характер. Они сводились к определенному набору эпитетов, прочно прилипших к янади.

Чтобы найти эти эпитеты, не надо было обладать ни оригинальностью мышления, ни душевной чуткостью. Янади ленивы, говорят горожане и крестьяне окрестных деревень, янади глупы и тупы, они непрактичны и медлительны, они... Да стоит ли все это повторять! На это янади отве чает только улыбкой, в которой так много достоинства.

Город шумен и непонятен. Все куда-то бегут и торопятся. Здесь, а не в джунглях, обречен теперь янади добывать средства к существованию. А средства к существованию — это деньги. Деньги можно только заработать. Остальные пути их добывания янади неизвестны. Деньги... Сколько человеческих конфликтов, трагедий и кровавых историй связано с этим понятием. Но об этом янади пока не знает. К деньгам и работе он подходит с позиций древнего собирателя и охотника. Если в хижине нет еды, надо идти в джунгли и добыть ее. Если сегодня еда есть, то не надо беспокоиться. Можно не идти в джунгли, можно сидеть на берегу реки и завороженно смотреть на игру ее струй.

А завтрашний день? В данную минуту это понятие почти абстрактно. Завтрашний день неясно рисуется в призрачной дымке отдаленного будущего. Что такое работа и деньги? Это еда сегодняшнего дня. Это беззаботный вечер и ужин для всей семьи. Нужно ли беспокоиться о завтрашнем дне? Тысячелетиями предки янади не умели этого делать. Могут ли потомки научиться этому за сотню лет? Вряд ли. Когда живешь сегодняшним днем, деньги теряют свою ценность. Деньги и янади существуют пока отдельно. Поэтому в городе говорят: янади не знают цены деньгам. Они не копят деньги, не ссужают их под проценты, не покупают на них лавки и магазины, не ссорятся из-за них, не пересчитывают жадно дневную прибыль, не грабят и не убивают. Янади будет трудиться честно целую неделю, но, получив деньги, он на следующий день не придет на работу. Теперь перед ним стоит важная проблема: как можно скорей истратить эти деньги без остатка. Пока эта задача не разрешена, янади вновь на работе не появится. Получая деньги, он не станет их пересчитывать. Просто потому, что не умеет считать. Он владеет счетом в пределах десяти, таблица умножения ему не знакома, и он, янади, не в силах ее постичь. Он берет столько денег, сколько дает ему хозяин, и претензий не предъявляет. Если хозяин совсем не дает денег, янади тоже спокойно уходит. Поэтому в городе и смеются над янади, считая, что каждый может их обмануть. Но не каждому из смеющихся под силу поступить, как янади. Он не будет валяться в ногах у притеснителя и вымогателя, не будет униженно выклянчивать презренные рупии и не будет плакать. Для этого он слишком горд, самостоятелен и независим. Он привык во всем полагаться только на самого себя. Чужому миру не сделать из него раба. И он не хочет и не желает зависеть от людей этого мира. Он пока одаривает обидчика обезоруживающей улыбкой. Улыбкой янади. Голод, как говорится, не тетка, но и не причина для плохого настроения янади. Недоедание — почти обычное его состояние.

Ну а те, у кого оказались деньги? Как они их тратят? Они идут на рынок. Здесь их снова обманывают и обсчитывают. Янади покупает риса ровно столько, сколько нужно на сегодняшний день. Завтрашний день вновь растворяется для него в неясной дымке далекого времени. Но какие-то деньги еще остаются, и вторая важная покупка э— кусок ткани для жены. А если и после этого останутся деньги, янади может осуществить свою заветную мечту — покататься на автобусе или даже на поезде. В автобусе или вагоне он садится на пол и с замиранием ждет, когда тронется эта чудесная машина. От быстрого движения у него екает внутри, сжимается сердце и чуть кружится голова. Он не представляет себе, куда он едет и зачем. Главное — едет. В раскрытые окна врывается теплый ветер, и мелькают дома и придорожные деревья. Немного жутковато, в этот момент он считает себя самым везучим человеком на свете. Он, городской янади, знает, что тысячи его соплеменников до сих пор не держали монеты в руках, не ездили ни на автобусе, ни на поезде и даже на телеге. И жизнь ему кажется в этот момент счастливой и удивительной. Из этого счастливого забытья янади нередко выводит пинок контролера, обнаружившего, что билет странного пассажира давно уже кончился. Не возражая и не споря, янади покидает вагон и бодро шагает по шпалам туда, опять в город. Обратный путь может занять и два, и три дня...

Семья терпеливо ждет отсутствующего кормильца, не выказывая при этом ни беспокойства, ни волнения. Съестные припасы, которые он наконец приносит, уничтожаются немедленно при общем ликовании всех домочадцев. А когда наступает завтра и в хижине не обнаруживается ни горстки риса, янади вновь отправляется на работу. К работе он проявляет тот творческий подход, который средний горожанин считает недопустимой роскошью. Янади не возьмется за любую работу. Он выберет ту, что ему по душе. Если ему нравится быть садовником и ухаживать за цветами, он не станет подметальщиком. Если ему интересно крутить педали велорикши, он не наймется батраком к соседнему помещику. Но город и окрестные деревни не в состоянии удовлетворить индивидуальные запросы янади в работе. Тогда янади будет голодать, но не возьмется за труд, который ему неинтересен. Где-то в глубине своей души янади всегда остается бескорыстным, свободным художником. И это тоже не нравится городу. Крестьяне соседних деревень удивляются, как можно пренебрегать акром земли и парой буйволов, которые правительство предоставило янади в некоторых колониях хариджан. Как можно легко терять такую собственность? Но янади не привык ни к собственности, ни к обработке земли. Он пока, как это ни поразительно, остается еще охотником и собирателем. Традиции предков продолжают жить, и их инерция еще велика. Мой неллурский друг Рагавия, много лет занимавшийся благотворительной работой среди янади, как-то сказал мне:

— Ведь надо понять одно, что обеспеченное жилье, надежное занятие и беспокойство о завтрашнем дне — вещи, о которых янади не думали миллионы лет.

— «Миллионы лет», — это сильно сказано, — возразила я. — Первые миллионы лет об этом никто не думал.

— Ну хорошо,—поправился Рагавия, — по крайней мере, они об этом не думали последние две тысячи лет. А впрочем, понаблюдайте за ними сами. И особенно в городе. Это будет интересно.

И я стала наблюдать. Отличить янади в городской толпе было нетрудно. Их сухощавые фигуры в набедренных повязках грациозно и ловко лавировали в густом людском потоке. И в этой их грации было что-то от змеи. Они проскальзывали между горожанами, никого не толкая и не задевая. Иногда их толкали, но они легко отступали в сторону, и на лицах их появлялась улыбка извинения. Когда они выбирались из толпы, то опускали головы и пристально смотрели в землю. Сначала я не могла понять, что с ними происходит. Не могли же все янади находиться в состоянии печали и не могли все сразу бояться поднять голову.

— Послушай, — сказала я одному из них, — почему ты идешь с опущенной головой? У тебя что-нибудь случилось?

— Нет, — оторопело посмотрел он на меня. — Я ищу.

— Что же здесь можно искать? — удивилась я.

— Все, — лаконично ответил он. — Здесь все можно искать.

Город большой, и людей много. Значит, и в городе инстинкт собирателя не покидает янади. Он идет по асфальтовым тротуарам, как по джунглям, и видит на этих тротуарах много больше, чем обычный горожанин. Его острые глаза лесного жителя замечают все: и оброненную случайно вещь, и след, оставленный в пыли, и направление ветра, поднимающего бумажный сор. Город, так же, как и джунгли, рассказывает ему о многом. И он отлично запоминает этот рассказ. Поэтому полицейский инспектор, ведущий трудное расследование, нередко прибегает к помощи янади. Только янади способен точно восстановить ход событий и обстановку. Но когда он рассказывает, его нельзя перебивать, а тем более задавать наводящие вопросы. Ибо с последними янади немедленно начинает соглашаться. Ему надо дать возможность спокойно высказаться. В своем рассказе он не упустит ни одной детали, а сам рассказ будет логичен и последователен. Единственно, что нужно янади от слушающего его человека — это сочувствие к рассказчику и интерес к происходящим событиям. Поэтому янади будет смотреть вам в лицо и искать в ваших глазах понимания. А если вы еще подбодрите его восклицанием «хну!», что для янади равносильно нетерпеливому вопросу: «Что же случилось дальше?» — тогда все будет хорошо.

Янади Венкатасвами однажды помогал полицейскому инспектору. Другой на месте янади сказал бы просто: ко мне пришел полицейский инспектор. Но это другой, а не янади. Для Венкатасвами короткая фраза «Ко мне пришел полицейский инспектор» была наполнена самыми разнообразными событиями, умолчать о которых значило ничего не сказать. Поэтому короткая фраза в устах рассказчика янади звучала так:

— Это было давно, когда моя жена была беременна старшим сыном. Я сторожил снопы падди в поле Аччи Редди всю предыдущую ночь. На следующее утро я пошел к нему и сказал, что падди можно увозить с поля. Он сказал, что я могу позавтракать холодным рисом. Служанка Субби вынесла мне во двор миску риса. Я сел под лимонным деревом и наелся. Потом Редди попросил Субби дать мне табаку, и женщина, которая хорошо мне улыбнулась, принесла мне много табаку. Я вернулся домой и спал целый день. Моя жена разбудила меня и позвала обедать. Я не встал, и она ворчала. Я проснулся на закате и поел риса с рыбным карри. И опять пошел спать. Моя женщина ворчала и ругала Редди и его рисовое поле. Я проснулся с криком петуха, выглянул в дверь и увидел, что светлеет на востоке. Я вышел наружу, справил нужду, потом вернулся к хижине и сел перед ней. Потом я заметил, что два человека идут к моей хижине. Одного я узнал, это был староста деревни. Другой был чужой. Он был средних лет, с густыми усами и шрамом на левой щеке. Оба подошли к моей хижине. Я встал, и чужой спросил: «Ты Венкатасвами?» — «Да», — я ответил. Тогда человек со шрамом заглянул в хижину и велел моей женщине выйти наружу. Она, дрожа, вышла...

Рассказ о разговоре с инспектором, о поездке Венкатасвами в город и успешной его деятельности на поприще неллурского уголовного розыска займет не один печатный лист. Поэтому я решила сэкономить на Венкатасвами. Рассказ Венкатасвами вызвал первый конфликт между моим другом Рагавией и мной. Ортодоксальный брамин Рагавия, снисходительно относившийся к янади, считал, что рассказ свидетельствует о низком интеллектуальном уровне последних. Я же увидела в этом рассказе свидетельство отличной памяти, острой наблюдательности и внимания к чисто человеческим деталям жизни.

Что такое время? Это рассвет, полдень и закат. Все, что существует в промежутках, несущественно. Поэтому назначать янади точное время бесполезно. Он все равно не придет вовремя. Не потому, что не хочет этого, а потому, что не имеет о точном времени никакого представления. Понятия о долге у него тоже свои. Он знает, что надо заботиться о семье, уважать родителей, чтить своих богов, добывать пропитание, поддерживать отношения с родственниками. Это его обязанности перед собственным племенем, и он их выполняет. Но оказывается, что и соседний, чужой мир требует от янади выполнения каких-то обязанностей. Янади о чем-то просят, куда-то посылают, что-то заставляют делать. Но древний собиратель, идущий из одного конца города в другой с каким-то поручением, отвлекается часто на другие, с его точки зрения более важные дела, и спокойно забывает о поручении. И янади-рикши тоже часто отвлекаются и везут седока не туда, куда нужно последнему. Если седок говорит «направо», рикша из племени янади спокойно может повернуть налево. Пассажир не подозревает, что для янади «право» и «лево» — понятия абстрактные и поэтому трудно усвояемые. Пассажир раздражается, начинает ругаться и оскорблять «тупого» рикшу. Но рикша, к его удивлению, не отвечает ни на брань, ни на оскорбления. Он только улыбается открыто и доверчиво.

Окончание следует

Л. Шапошникова, кандидат исторических наук, лауреат премии имени Дж. Неру

К. Б. Гилфорд. В смерти ближнего спасенье обретешь...

День выдался удачным для Пола Сэнтина, поставщика лекарств и медицинских препаратов. Растущие в последнее время доходы провинциальных врачей и аптекарей позволяли и ему с большей уверенностью смотреть в будущее. Но день этот был слишком утомительный, слишком долгий — стрелки часов показывали уже половину двенадцатого. Стремясь добраться домой до полуночи, Сэнтин гнал теперь свою машину по тихому боковому шоссе.

Порядком уставший и сонный, он все тверже сжимал руль, пытаясь сохранить на эти полчаса остатки бодрости.

Позади остались несколько редких машин, и теперь дорога перед ним казалась совершенно свободной. Поэтому он и выбрал ее. Из-за слабого движения. Таковой она и была, пока он не заметил перед собой одинокую автомашину.

Сначала он увидел свет, отбрасываемый из-за поворота на дорогу в какой-то четверти мили впереди. Фары появившейся затем машины горели слишком ярко, но водитель не торопился переключать их. Сэнтин, прокляв его в душе, включил ближний свет, но тот не последовал его примеру. Выругавшись, Пол со злостью снова включил дальний свет. Пока он не чувствовал никакой серьезной опасности.

Постепенно он начал понимать, что встречный автомобиль полным ходом мчится прямо на него. Быстро, чересчур быстро для такой дороги. Машинально сняв ногу с педали газа, Сэнтин сосредоточил все внимание на том, чтобы держаться как можно правее и не смотреть на приближающийся свет.

Но когда он наконец догадался, что встречная машина мчится по самой середине узкого шоссе, было уже поздно. Слишком мало времени теперь оставалось на решение: податься ли еще дальше вправо, нажимая при этом изо всех сил на клаксон в надежде, что встречный водитель свернет, или же съехать на обочину, ища спасения в щебне и грязи.

Он выбрал последнее и резко вывернул руль вправо. Слишком поздно: удар пришелся по левому заднему крылу и колесу. Зад машины скользнул к обочине, разворачиваясь против движения. А потом, словно насмехаясь над силой тяжести, машина перевернулась и, высоко подскочив, выбросила Сэнтина из кабины.

В первый момент он не почувствовал боли — настолько его ошеломило падение. Он медленно катился куда-то вниз в лавине камешков и комьев грязи. А потом лежал без движения, и весь мир вокруг него тоже застыл.

Сэнтин лежал на спине в зарослях сорняков, а над ним мерцали звезды и светила ясная луна. Пожалуй, они казались ближе, чем когда-либо раньше. Возможно, это был оптический обман, но он впервые навел его на мысль о близкой смерти.

Странно, но это не очень огорчило Сэнтина. Страх, охвативший его перед катастрофой, теперь казался отдаленным и нереальным. Снова мысль о смерти пронеслась у него в голове. Умирающие не думают о других, они обычно бывают целиком поглощены мыслями о себе.

А потом он услышал голоса и подумал о людях из той машины, подумал без гнева и без сочувствия.

— Здесь его нет, — голос мужской, срывающийся. Голос юноши.

Эти люди, неважно кем они были, вернулись назад, к его машине, и теперь искали его.

Чтобы ему помочь? Они нахально заняли всю середину шоссе, а теперь проявляли милосердие, собираясь спасти его. Сэнтин инстинктивно хотел было закричать, указать, где он лежит, но потом подумал: а будут ли они милосердны? Он вдруг начал их опасаться, толком не понимая почему. Но ведь каждый обычно стремится спасти жертву катастрофы... Ну а эти — захотят ли они поступить именно так?

— Его, вероятно, далеко отбросило, — ответил молодой женский голос. Голос, звенящий от ужаса.

— Я тоже так думаю. Что будем делать? — снова тот же мужской голос. По-видимому, их было только двое.

— Поищем его, — сказала девушка.

Минутное колебание и:

— Зачем?

Теперь заколебалась она.

— Ты не хочешь узнать, что с ним случилось... или с ней?

— Не знаю, — мужской голос дрожал. — Не знаю.

— Я считаю, что мы должны осмотреться и поискать.

— Хорошо... Только здесь очень темно.

— У тебя есть фонарик?

— Да, сейчас принесу.

Шаги на шоссе. Парень идет за фонариком к своей машине, и снова тишина.

Сэнтин ждал, обливаясь потом и дрожа от страха. Ему не понравились их голоса. Эти двое не похожи были на тех, кто смог бы ему помочь. Если он умирает, толку от них будет мало.

Если он умирает? В этом он был уже уверен. Боль снова дала о себе знать. Он чувствовал ее везде: на лице, в груди, в обеих ногах. И еще где-то в глубине, куда никто не смог бы добраться, только врач. А именно эта боль наводила на мысль о смерти.

Так какое тогда имело значение: отыщут они его или нет?

— Где будем искать? — голос парня.

— Пожалуй, в кювете.

Шаги, хруст щебня, шелест травы и раздвигаемых зарослей. Потом мерцающий свет, резко прыгающий то вперед, то назад. Свет и шаги все ближе и ближе. Они найдут его, обязательно найдут. Он мог бы ускорить их. поиски, позвать, но не позвал. Ждал.

— Хей!

Луч фонарика нащупал его.

Оцепеневший, он не мог отвернуться от этого света. Быстрые шаги — и они оба уже рядом: две фигуры, стоящие над ним на фоне неба. И этот свет, бьющий прямо в лицо. Он заморгал — похоже, они не понимали, что свет раздражает его.

— Жив, — сказала девушка. — У него открыты глаза.

— Да, вижу...

— Но он ранен, — девушка опустилась рядом на колени, милосердно заслонив режущий свет фонарика. В лунном свете он мог теперь разглядеть ее лицо.

Девушка была молодая, страшно молодая, самое большое — шестнадцать лет. И красивая: черноволосая, бледная, может, слишком бледная, с накрашенными, ярко-красными губами. Но лицо ее ничего не выражало. Возможно, это шок. Однако, даже когда взгляд девушки скользнул по его ранам, в глазах ее не мелькнуло и искры сострадания.

— Вы серьезно ранены, правда? — спросила она.

— Да... — он вдруг обнаружил, что может говорить без особых усилий.

— Где? Вы чувствуете?

— Пожалуй, везде. Особенно внутри.

Она задумалась над его словами. Следующий вопрос показался ему слишком холодным, даже расчетливым:

— Как по-вашему — сумеете ли вы выкарабкаться, если мы доставим помощь?

Не торопясь с ответом, он задумался. Но все равно не сумел избежать ошибки.

— Мне кажется, что я умру, — ответил он и, сказав это, тотчас же понял, что совершил ошибку, непростительную и опасную ошибку.

Лицо девушки как-то странно изменилось. Сэнтин не понял причины этой перемены — он только отметил ее. Подавшись назад, девушка встала и подошла к своему спутнику.

— Он умирает, — бросила она с уверенностью, как бы передавшейся ей от Сэнтина.

— В таком случае нет нужды искать доктора, правда? — парнишка, казалось, облегченно вздохнул, словно кончилась уже вся ответственность за происшедшее.

— Да, пожалуй.

— Что будем делать?

— Ничего. Просто ждать.

В конце концов кто-то должен появиться.

— И мы сможем вернуться в город? — похоже, что парень во всем подчинялся девушке.

— Ясное дело. Мы пришлем сюда доктора или еще кого-нибудь. Но этот человек к тому времени наверняка уже скончается. А нам придется пойти в полицию.

— В полицию?

— Ну да. Ты же убил человека.

Снова наступила тишина. Сэнтин лежал у их ног, а они говорили о нем так, словно его уже не существовало. Но это его почему-то не злило. Возможно, потому, что и он тоже считал себя погибшим.

— Арлена... что они со мной сделают?

— Кто? Полиция?

— Да... Ты сказала, что я убил человека.

— И ты убил его, не правда ли?

Парень неуверенно задумался.

— Но ведь это несчастный случай, — наконец отозвался он. — Ты же знаешь, что это несчастный случай. Просто так получилось...