Помоги проекту - поделись книгой:
Среди тюркских народов издавна бытует сказка, объясняющая происхождение двенадцатилетнего цикла. В новогоднюю ночь звери собрались встретить восход солнца. Договорились, что тот, кто первым увидит его, получит право назвать год своим именем. Верблюд, понадеявшись на свой рост, не сомневался в успехе. Но взобравшаяся ему на голову мышь первой увидела восход солнца и получила право возглавить цикл. А верблюд за его спесь вообще не был включен в число двенадцати животных.
Как мы увидим позже, эта сказка и нашла отражение в монетной символике Золотой Орды.
Историческая система (хронологическая) счисления времени — хиджра берет начало с 622 года, когда Мухаммед из Мекки ушел в Медину. Она получила распространение в Золотой Орде с конца XIII — начала XIV века, по утверждению здесь мусульманской религии. Шариат обязывал правоверного мусульманина пользоваться во всех случаях жизни только священным календарем — хиджрой. По нему мусульмане справляли и все религиозные праздники. Но мусульманский календарь лунный, он короче солнечного на 11 суток, на которые, относительно солнечного фиксированного года, начало его ежегодно и смещается. Так, например, если текущий год хиджры начинается в первой декаде августа, когда солнце находилось в созвездии Рака, то следующий — в конце июля, когда солнце находилось уже в зодиакальном созвездии Льва. Это своеобразие мусульманского года нашло отражение и в золотоордынской нумизматике.
Но мусульманская хиджра так и не победила в Золотой Орде циклический двенадцатилетний животный календарь. По-видимому, был достигнут компромисс. На всех официальных документах эпохи существования этого государства наряду с датой по хиджре называется год животного цикла. Когда в Золотой Орде усилилась власть кочевых феодалов, верных старым традициям, на некоторых монетах вообще не выбивали года выпуска по хиджре, а только символ циклического года, в который была выпущена монета.
Естественно, возникает вопрос: а зачем вообще нужно было выпускать монеты с символом года?
Из письменных источников известно, что в мусульманских странах издавна сложилась традиция чеканить новые монеты к Новому году хиджры для праздничной раздачи. Например, халиф ал-Мутавакил (847—861) отчеканил однажды для этой цели миллион дирхемов. Основатель османского государства Осман I (1299—1325) выбил медные монеты с изображением зайца в 1315 году к началу Нового года Зайца по тюркскому циклическому календарю. В XIII веке сельджукид Кейхосров II намеревался якобы изобразить на монетах себя и жену Расудан, дочь грузинской царицы. Но мусульманские богословы воспротивились этому. Тогда монарх, чтобы обойти запрет, приказал изобразить себя в образе льва, а жену в виде солнца. Но, видимо, эта легенда родилась среди простолюдинов, которым астрономическая практика и ее толкование не всегда были понятны и близки. Ведь никто из исследователей-нумизматов не обратил внимание на то, что 39 выпусков этих монет из 40 отчеканены в годы хиджры, начало которых приходится под зодиакальным созвездием Льва.
Традиция выпуска монет к Новому году существовала в странах Востока на протяжении многих столетий. В XIX веке в Коканде была выпущена медная монета с надписью «науруз» — новогодняя. Поэтому чеканка новогодних монет, отмеченных знаками зодиака или двадцатилетнего цикла в Золотой Орде, вполне вписывается в распространенную на Востоке традицию.
Существуют три серии джучидских монет с зодиакальной символикой. Самая ранняя связана с первым центром Золотой Орды — Болгором. Она была выпущена в конце XIII века. Сюда входят: анонимная серебряная монета с луком и стрелой (так изображали знак Стрельца на близких к тому времени зодиакальных символах Центральной Азии); серебряная монета с изображением двух рыб — символ созвездия Рыб, монета с изображением рогатого бородатого животного (аналоги этому изображению известны из ближневосточных символов созвездия Козерога).
Вторая серия, состоящая из двух медных монет, была выпущена в Сарае на Нижней Волге и в Хорезме при хане Узбеке (1312—1339). Она оказалась самой интересной. Исследуя ее, я пришел к выводу, что в Золотой Орде велись точные для того времени астрономические наблюдения. В отличие от первой серии эти монеты имели дату по хиджре — 737 год. Выпущенная в Сарае монета несла изображение льва и солнца — символа созвездия Льва, в Хорезме — изображение солнца в клешнях у рака. Востоковед Р. Фасмор в свое время доказал, что это символ созвездия Рака. Вот я и задумался: почему начало года хиджры —737— помечено двумя различными, но соседними знаками зодиака? Очевидно, новый год начинался где-то на стыке двух зодиакальных знаков. Это можно было выяснить, установив точку весеннего равноденствия для XIV века.
Я обратился к астрономам, и они подтвердили, что новый год может начинаться на стыке двух зодиакальных знаков. Но в этом случае золотоордынцы должны были сделать поправку на вековые смещения точки весеннего равноденствия по эклиптике. Это явление носит название прецессии. Что оно означает? Дело в том, что земная ось в течение тысячелетий описывает окружность наподобие волчка. Происходит смещение точки весеннего равноденствия по зодиакальным созвездиям. Сейчас точка весеннего равноденствия — 22 марта — находится в созвездии Рыбы. Некогда она находилась в созвездии Овена.
Полагают, что явление прецессии открыл древнегреческий астроном Гиппарх во II веке до нашей эры. Но, видимо, о смещении точки весеннего равноденствия было известно еще шумерам. В одном из их религиозных гимнов, датированных XVIII веком до нашей эры, говорилось: «Верховный бог Мардук украсил небесный свод великими созвездиями, определив для каждого из них две тысячи лет. Первую двойную тысячу лет поручил он стоять на страже Близнецам, на смену им должен был прийти небесный Телец, а тем временем Овен дожидался своей очереди».
Во всяком случае, установленный благодаря монетам Золотой Орды факт поправки на прецессию говорит о том, что в ее столичных городах действовали астрономические обсерватории. Это предположение подтвердилось, когда в «Историко-астрономических исследованиях» за 1987 год был назван придворный астроном хана Джанибека (1341—1357) — Камал ад-Дина ат Туркмани. Выяснилось, что развитие астрономии в Золотой Орде в тот период шло на уровне современных стран Востока, откуда и проникали в ее города астрологическая практика и астрономические знания.
В эпоху хана Тохтамыша (1374—1358) выпускалась самая многочисленная серия медных монет с зодиакальной символикой. Все они чеканились в городах Поволжья и Урала: в Сарае, в Новом Сарае, Сарайчике, а также в Хорезме. Сюда вошли медные монеты с изображением символов созвездий Весов, Рыб, Девы, Водолея (за исключением Водолея — кувшина с чаркой, все они даты не имеют). Последние датированы 788 годом хиджры, начало которого как раз проходит под знаком созвездия Водолея, если учитывать поправку на прецессию.
Любопытно, что среди изображений на монетах Золотой Орды персонажей двенадцатилетнего животного цикла отсутствуют такие животные, как свинья и мышь. В чем же дело? Оказалось, в средние века в мусульманской среде бытовало представление, что свинья произошла из кала слона, а мышь вышла из ноздрей свиньи. Это были нечистые, запретные животные. Да, но кочевнический животный цикл включает этих животных, и годы с названием Мыши и Свиньи существуют. Мусульманские ортодоксы и здесь нашли выход: изображение свиньи заменили изображением слона, а вместо мыши стали изображать верблюда. Однако какая аналогия может быть между верблюдом и мышью? А вы вспомните сказку о том, почему верблюду не досталось года...
Впервые образ этого животного вместо циклического символа года Мыши появился в золотоордынской нумизматике в 785 году хиджры, который проходил под годом Мыши. На джучидских монетах упомянутая сказка иллюстрируется очень образно. За спиной верблюда в виде розетки изображено солнце, а верблюд с досады, что мышь первой увидела восход солнца, даже плюнул. Так, видимо, следует понимать «запятую», помещенную перед его мордой.
Эта традиция замены мыши верблюдом в циклической символике наблюдается и позже в выпусках монет сефивидского Ирана XVI — XVIII веков. Собственно, обращение к сефивидским монетам и помогло мне решить загадку «золотоордынского верблюда» (и слона — как изображения года Свиньи).
Кроме монет с датировкой по хиджре и животному циклу, известны еще монеты двух выпусков, где нашла отражение новогодняя символика католического вероисповедания. Эти монеты несут рождественские символы, аналоги которых можно найти в искусстве. Известно, какую активность проявляли католические миссионеры в городах Золотой Орды в XIII — XV веках. С их помощью основывались монастыри, а в некоторых городах — католические миссии.
Первая монета с рождественской символикой была выпущена в XIII веке в городе Булгары (Болгары). На ней изображена в профиль сидящая женщина с младенцем на коленях. Младенец с косой, а ведь именно так в XIII — XIV веках изображался Христос, поэтому можно смело утверждать, что на монете выбита Богоматерь с Христом. Позже он уже изображается в иной канонической форме.
Вторая монета (бронзовая) была выпущена в Хаджи-Тархане во второй половине XIV века. Там находилась сильная католическая миссия. На монете выбиты осел и бык, склонившиеся над кормушкой — яслями. Над ними видна Вифлеемская звезда. На монете отсутствует датировка по хиджре, что было бы несовместимо с христианскими традициями. Но нет также и датировки от Рождества Христова, в чем, видимо, нашло отражение положение зависимости местной христианской общины от мусульман.
Православная церковь, имевшая в столице государства Сарае свою епархию, в отличие от католиков не очень-то пропагандировала свои идеи через монету — самый массовый «печатный» материал того времени. Пока неизвестно ни одной монеты с отражением новогодней обрядности православных христиан, которые в тот период, как известно, вели отсчет времени от сотворения мира и начинали его 1 сентября.
Письмо из Ниццы
Все началось с фотографии. Вообще-то началось раньше, но фотография заставила расставить все по местам. Мы с детства знаем об острове Сибирякова в Карском море и о ледоколе «Сибиряков», совершившем в 1932 году первое сквозное плавание по Северному морскому пути за один рейс. Но кто такой Сибиряков? Немногие, пожалуй, могли бы сегодня обстоятельно ответить на этот вопрос.
Я была уже зрелым человеком, когда заинтересовалась историей Иркутска — города, в котором живу. Однажды мне подарили две книги «Иркутской летописи» издания Восточно-Сибирского отдела Русского Географического общества (ВСОРГО). Третью книгу, рукописную, охватывающую события до 1917 года, я читала уже в фонде редких книг Иркутской научной библиотеки. Просматривая «Летопись...», встретила фамилию купцов Сибиряковых: один из них был первым городским головой в конце XVIII века. Сибиряковы построили на берегу Ангары дом в стиле классицизма, со временем проданный в казну под резиденцию генерал-губернатора Восточной Сибири. Хозяин дома К.М. Сибиряков, поклонник Г.Р. Державина, послал ему в подарок соболью шубу и в виде «отдарка» получил портрет поэта, на котором художник Тончи написал его в подаренной шубе. Затем на страницах «Летописи...» стали встречаться (середина XIX века) имена Михаила Александровича и Александра Михайловича Сибиряковых, отца и сына. В семидесятые годы имя отца исчезает, а имя сына еще долгие годы оказывается связанным с жизнью края. Золотопромышленник, общественный деятель, известный своей благотворительностью, организатор многих путешествий, автор интереснейших проектов...
Заглянула в БСЭ, последнее издание, читаю. Да, несомненно, это наш
A.М. Сибиряков: родился в Иркутске в 1849 году, все остальное тоже сходится; умер, как сказано в энциклопедии, там же в 1893 году. Но тут закрадывается сомнение: если Сибиряков умер в Иркутске в 1893 году, то почему на это даже намека нет в «Иркутской летописи»?
В научной библиотеке мне дают два тома «Сибирской библиографии» B.И. Межова, изданной на средства Александра Михайловича в 1891 году.
Делаю из нее выборку, знакомлюсь с другими источниками. И узнаю о Сибирякове много интересного, причем ценность этой новой для меня информации заключается в том, что «вылавливаю» я ее в документах столетней давности...
Александр Михайлович Сибиряков был одним из крупных акционеров нескольких золотопромышленных компаний Сибири. Чтобы развернуть работы практически на всей территории Восточной Сибири, требовались надежные транспортные пути — этим энергично много лет занимался А.М. Сибиряков, думая не столько о собственных прибылях, сколько о развитии всего края.
Пожалуй, прежде всего надо отметить щедрые пожертвования Сибирякова, который поддерживал любые усилия по налаживанию торговых связей Сибири с Европой. В 1876 году он жертвует половину всех средств, необходимых для организации плавания в устье Енисея английской паровой яхты «Темза» под командой Дж. Уиггинса.
В том же году Сибиряков участвует в финансировании экспедиции Нильса Адольфа Эрика Норденшельда для исследования путей из Европы к устью Енисея. Норденшельд на пароходе «Имер» исследовал берега Карского моря, Енисейский залив и назвал один из островов именем Сибирякова, «горячего и великодушного организатора различных Сибирских экспедиций этого года», как писал знаменитый норвежец (По иронии судьбы Норденшельд пользовался картой, подаренной ему Обществом для содействия русскому торговому мореходству. На этой карте не оказалось острова «Кузькин», впервые изображенного еще в 1612 году на карте Исаака Массы. Так что рождению острова Сибирякова способствовало наше собственное ротозейство. (Прим. ред.)).
В 1878 году Сибиряков вместе с предпринимателем О. Диксоном и шведским королем Оскаром II финансирует новую экспедицию Норденшельда — пароход «Вега» должен был впервые совершить плавание Северо-восточным проходом. «Вега» осуществила это плавание, но с одной зимовкой. К месту зимовки «Веги» Сибиряков организовал спасательный рейс на пароходе «Норденшельд», специально построенном в Швеции. За помощь экспедиции шведский король наградил Сибирякова орденом «Полярная звезда».
Александр Михайлович и сам ходил из Норвегии в устье Енисея, чтобы оценить возможности доставки грузов. В 1880 году на собственном пароходе «Оскар Диксон» он смог дойти до Обской губы, где пароход стал на зимовку. Сибиряков на оленях уехал в Тобольск.
Через несколько лет он вторично пытается пройти из Архангельска к устьям Оби и Енисея на своем пароходе «Норденшельд». Но опять небывалые льды не позволили ему сделать это, и он смог дойти только до устья Печоры. Вероятно, эти неудачи побудили Сибирякова заняться прокладкой сухопутной дороги между Обью, и Печорой, получившей вскоре наименование Сибиряковского тракта. Тракт проходил по Оби и ее притоку Северной Сосьве, далее по реке Ляпин до одноименной пристани. Отсюда начинался 150-верстный зимний санный путь до пристани на реке Щугор, правом притоке Печоры. К устью Печоры грузы доставлял речной пароход «Обь», а там уже перегружали на морской пароход «Норденшельд». По этому тракту перевозили хлеб, соль, сало, шкуры...
Сибиряковский тракт изменил жизнь края: раньше голод на Печоре был обычным явлением, очень трудно было доставлять сюда хлеб и другие продукты. Так, пуд муки стоил 2,5—3 рубля; после открытия тракта цены упали до 1,25 рубля, а в 1887 году — до 0,75 рубля за пуд. В Сибири же хлеб, который в верховьях Енисея стоил десятки копеек, на Олекминских и Витимских приисках из-за отсутствия удобных путей сообщения обходился более трех рублей за пуд.
Водораздел Оби и Енисея, река Ангара — предмет постоянного интереса Сибирякова. В областном архиве я нашла его прошение 1879 года на имя министра путей сообщения:
«...Уже в настоящее время товары доставляются многими купцами из Томска по Ангаре до Усть-Илима на Лену; с установлением же правильного водного пути сообщения между Красноярском и Усть-Илимом товары, следующие из России на Лену, пойдут естественным путем, вместо прежней сухопутной дороги через Иркутск. Сверх того, открытие этого пути продвинет вопрос и об установлении вообще пароходства по Ангаре».
Переписка Сибирякова с официальными инстанциями длилась много лет, исход ее неизвестен. Но известно, что в конце 80-х годов на Ангаре были проведены работы по очистке русла от порогов, построены туэра (Туэр — специальное устройство для проводки судов через пороги.), уложены туэрные цепи и обозначен фарватер. В результате была достигнута транзитная глубина по всей Ангаре в 0,88 метра, за исключением Падунского порога. Добились-таки своего сибирские промышленники!
Просматривая календари, издававшиеся городской думой, и другие документы, я очень часто встречала фамилию А.М. Сибирякова — особенно там, где речь шла о разных общественно полезных делах.
В конце 70-х годов все передовые люди Сибири ощутили необходимость иметь свой Сибирский университет: нехватка культурных и знающих специалистов стала катастрофической. Решили открыть университет в Томске, тогдашнем крупном торговом центре. Александр Михайлович горячо поддержал эту идею и подарил 100 тысяч рублей на постройку здания университета. А затем еще 10 тысяч рублей с тем, чтобы проценты от этой суммы раз в три года выдавались в виде премии за лучшие исторические сочинения о Сибири. Сибиряков преподносит университету купленную им у сына поэта Василия Жуковского библиотеку отца и археолого-этнографическую коллекцию, приобретенную у художника М.С. Знаменского.
После страшного пожара, случившегося в Иркутске в 1879 году, Александр Михайлович отстраивает богадельню для престарелых, основанную его отцом, открывает бесплатную школу, дарит городской библиотеке редкие издания книг и все время заботится о мужской гимназии, которую окончил в 1867 году,— в частности, покупает для нее почти все картины, экспонировавшиеся на одной из иркутских выставок — полотна Айвазовского, Орловского, Пескова, Семирадского и скульптуру Антокольского «Иван Грозный»...
Очередная папка в областном архиве оказалась таким сюрпризом, что у меня захватило дух — вот удача! Дело канцелярии Иркутского генерал-губернатора о награждении негоцианта Сибирякова французским знаком отличия... Из бумаг узнаю, что французское правительство обратилось в МИД России с тем, чтобы наградить Александра Михайловича знаком отличия «Пальмовая ветвь» за услуги, оказанные им в 1890 году французскому путешественнику Ш. Рабо во время изысканий последнего в Сибири. Поэтому департамент общих дел просит канцелярию генерал-губернатора сообщить сведения о Сибирякове и свое заключение по предложению французского правительства.
В деле есть и бумага, в которой говорится, что государь утвердил «принятие и ношение почетным гражданином Иркутска Сибиряковым пожалованного ему французским правительством знака отличия «Palmes de instruction Publique».
Теперь о фотографии, с которой все началось.
Несколько лет назад мне в руки попала старая фотография на плотном картоне, на ней изображен пожилой человек. К сожалению, фотография была испорчена глубокой царапиной. Под дарственной надписью стояла подпись — А. Сибиряков и дата — 25.XII.1915 г. Не может быть! Ведь в БСЭ приведена дата смерти —1893, я уже говорила, что при чтении летописи и документов у меня были смутные подозрения в неточности этой даты, но я их гасила. А тут начала анализировать все известные мне к тому времени факты. Вот, например, запись в летописи от 25 августа 1898 года, в которой говорится, что А.М. Сибиряков подарил участок земли под строительство двух зданий для вдов и сирот. И почему в энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона издания 1900 года указан только год рождения, а года смерти нет? А в «Сибирской энциклопедии» указан год смерти — 1933. Еще раз анализирую все это и пишу письмо в редакцию БСЭ; через несколько месяцев получаю ответ, что «действительно, произошла досадная ошибка, которая в следующем издании будет исправлена». И указывается дата смерти А.М. Сибирякова: Ницца, ноябрь 1933. Некролог помещен в «Бюллетене Арктического института» за 1934 год.
На мой запрос в городскую мэрию Ниццы пришло подтверждение: «Ницца, 11 января 1988 г. Мадам, по Вашей просьбе имею честь подтвердить Вам, что Александр Сибиряков умер в Ницце, в больнице Пастера, 2 ноября 1933 года. Примите мои самые искренние чувства. Заместитель генерального секретаря А. Фаро».
Но когда уехал Сибиряков во Францию? И почему уехал, навсегда отказавшись от того, что было ему дорого? Интересовался ли он там, в зарубежье, что происходит в его стране?
Его жизнь оказалась как бы рассеченной надвое, и мы ничего не знаем о долгих годах эмиграции А.М. Сибирякова. Не пора ли восстановить подлинную и полную биографию этого замечательного человека?
«Этэ дэн, Джеймс?»
...на языке тви значит: «Как поживаешь, Джеймс?» С обмена этими приветствиями начиналось ежедневное общение в Аккре с нашим сопровождающим Джеймсом Авайте, работником Министерства информации Ганы. После приветствия и рукопожатия на скуластом лице Джеймса появлялась широкая ухмылка, от которой шапка курчавых волос, уползала на затылок.
Обязательный ритуал обмена вежливыми приветствиями не изменялся, даже если наши хозяева опаздывали, что случалось довольно часто, ибо в переносе встречи на час или два ганцы не видят ничего ужасного. На все есть чрезвычайные обстоятельства и воля богов.
Так, аудиенция с министром информации, твердо намеченная по программе на первый же день нашего пребывания в Гане, переносилась со дня на день в течение коротенькой недельной командировки. Впрочем, в уютной приемной нас поутру всегда приветливо встречала секретарша. Она деликатно откладывала на столик с зеркальцем расческу, с помощью которой приводила в порядок свои волосы, выпрямленные химией на европейский лад , неторопливо надевала на ноги сброшенные лакированные лодочки, наверняка невероятно жавшие ей ступни, особенно когда на улице от жары плавится асфальт, с удовольствием потягивалась в предвкушении приятной беседы и радостно устремлялась нам навстречу. (С каждым днем мы убеждались, что чем выше по рангу начальников мы ожидали, тем миловиднее и приветливее были секретарши в их приемных.)
Она предлагала нам самые мягкие кресла, даже приносила запотевшие бутылочки воды и... преспокойно продолжала болтать по телефону на домашние темы.
Поначалу мы верили, что «начальник сейчас придет» или «вышел на минутку в соседнее министерство». Но когда ожидание растягивалось на часы, мы начинали понимать, что не стоило воспринимать слова нашей хозяйки буквально.
Можно даже было дождаться шефа, который усаживал нас на удобное место у кондиционера, был само внимание и обещал незамедлительно решить все вопросы. А через день та же обаятельная секретарша, мило улыбаясь, сообщала, что мы обратились совсем не по адресу.
К слову сказать, наша встреча с министром информации, запланированная им самим, так и не состоялась. В последний день, когда мы уже собирали вещи перед отлетом, примчался на грузовичке запыхавшийся Джеймс с приглашением на министерскую аудиенцию. Из-за настойчивых уговоров явиться на долгожданную встречу мы чуть не опоздали на самолет.
И все же наши планы в Гане оказались бы лишь пунктом в тщательно расписанной по часам программе, то есть на бумаге, если бы не наш отзывчивый Джеймс. Он сочувствовал нам, может быть, еще и потому, что сам окончил Киевский университет, и представлял, в какое беспомощное положение ставят нас ловушки ганской бюрократии. В трудные моменты он смешил всех украинскими поговорками, а когда мы возмущались разными «проволочками», Джеймс терпеливо объяснял, что ганцы очень вежливые люди и не хотят нас огорчать отказом: у хорошего человека всегда должна оставаться надежда. Мы поняли также, что ганский чиновник будет тянуть время, пока не почует личной выгоды для себя.
Только когда мы вручили Ассоциации ганских журналистов привезенные в подарок пишущую машинку и диктофон, а чиновникам — мелкие сувениры, дело сдвинулось. После импровизированного ужина-встречи в нашем гостиничном номере с ганскими друзьями стала воплощаться в жизнь долгожданная мечта об автомобиле, без которого в здешних условиях мы никуда не могли тронуться. Наконец, была назначена поездка в город Тему, неподалеку от столицы, с заездом в Легонский университет...
Мы проснулись в отеле «Амбасадор» в лучезарном настроении, которое не смогло нарушить даже обязательное легкое постукивание в дверь около шести часов утра местных горничных. Кукольное большеглазое личико в кудряшках заглянуло в номер и проворковало нежным голоском: «Не нужно ли побрызгать раствором от комаров, или сменить белье, или, вообще, не нужно ли чего-нибудь?»
На сей призыв мой коллега-журналист выскочил из ванны, обернутый в простыню, протестующе вытянул ладонь вперед, отметая все домогательства, и произнес лишь одно слово: «Пива!»
Бутылочку пива мы получили, конечно, лишь в ресторане, а все утренние предложения по сервису оборачивались пустыми обещаниями: как с первого дня кондиционер «не тянул», так до конца нашего пребывания в тропиках спали мы в жуткой духоте, боясь укуса малярийных комаров. Зато сам отель убирался весьма тщательно: по витым лестницам шествовала целая процессия горничных в беленьких передниках и кружевных косынках. Они протирали перила, чистили порошком бронзу, одновременно успевали расточать направо и налево белозубые улыбки. Все движения полнотелых ганок были величавы и неторопливы, здороваясь с нами, они приговаривали «Раша, раша» таким грудным ласковым голосом, что мы краснели и отворачивались...
В холле портье, принимая ключ, как всегда, весело поприветствовал нас: «Какое прекрасное утро, не правда ли?» — и добавил, подняв палец вверх: «Дождя не будет».
Вопреки обыкновению Джеймс уже ждал у шикарного авто, правда, с помятым бампером, но для здешнего транспорта это пустяки. Великодушная ганская ГАИ не обращает внимания, если даже отсутствует дверца, так как запчасти в Аккре дефицит, для нас, впрочем, это к чисто африканской экзотике, да и к экзотике вообще, не относилось.
Выехав на столичный перекресток, с которого открывался путь на все стороны света, мы моментально попали в пробку. Но тут же добрые люди, увидев, что белые торопятся, притормозили поперечный поток и радостно замахали нам шляпами: мол, проезжайте скорее, путь свободен. Ездят здесь без особых правил, как бог на душу положит, о чем свидетельствуют искореженные кузова машин вдоль дорог, но зато всегда пропустят вперед и выручат в беде. Когда наша машина съехала в канаву (в столице они прокопаны вдоль дорог и служат для стока воды в период дождей), то несколько человек буквально вынесли ее на руках. О жизнерадостности ганских шоферов свидетельствуют и надписи на машинах: с юмором — «Не торопись в рай», философские — «Не обгоняй — все равно кто-то будет впереди», пословицы — «Даже лев кого-нибудь боится».
Вся дорога — сплошной сервис. Не успеет машина остановиться на перекрестке, как подскакивают полуголые подростки в выцветших шортах и начинают мыть кузов и стекла тряпками, обмакивая их в разноцветные ведра с мыльной и чистой водой. Сколько ни дашь монет — всегда благодарная улыбка. У них тоже конкуренция.
Наконец мы благополучно миновали ганский КПП, хотя удостоверение, на которое я сфотографировался в первый день, мне вручили лишь перед отлетом из Аккры. Шутки шутками, но поздно вечером у наших сопровождающих проверяли документы и даже заглянули в багажник машины — нередко в столицу пытаются провозить оружие. У Джеймса лицо стало строгим, шапка волос надвинулась на самые брови, и он важно сказал:
— И у вас наверняка писали в газетах, как разведслужбы некоторых государств готовят заговоры против нашего председателя Временного совета национальной обороны Джерри Ролингса.
Затем Джеймс наклонился и прошептал мне доверительно на ухо:
— Бедному Ролингсу нет покоя от этих шпионов, каждый день ему приходится менять место ночлега, чтобы сбить с толку заговорщиков. Бйда, як у поли лобода,— добавил он.
Да, здесь ганский характер раскрывался совсем с неожиданной стороны, проявляя, как у нас говорят, «бойцовские качества». По приезде домой я нашел поучения посла одной великой державы в Гане резиденту своей разведки:
«Вы достаточно давно работаете в Аккре, могли бы и усвоить, что в основе названия этого города лежит слово «нкран», которое в переводе с языка акан означает «муравей». Но муравей особый — он не нападает и не кусает, пока его не потревожат. Стоит кому-то нарушить беспокойную жизнь «нкран», как весь муравейник приходит в ярость и бросается на обидчика».
Вообще ганцы тепло отзываются о своем вожде, называя его между собой «наш Джерри», и во многих кабинетах я видел портреты капитана ВВС с небольшой бородкой и усами под Че Гевару и в берете набекрень с летной «птичкой». Когда по утрам над Аккрой слышался гул реактивного истребителя, столичные жители поднимали головы и благоговейно произносили: «Наш Джерри полетел». Они твердо верят, что лихой капитан по-прежнему любит проводить время за штурвалом самолета.
...Когда авто вырвалось на трассу вдоль воспетого во всех проспектах потрясающе красивого побережья Гвинейского залива, мы благодарно пожали руку нашему предводителю Джеймсу (ганцы не выказывают своих чувств напоказ и никогда не обнимаются). Ослепительное солнце, растрепанные соленым ветром прически пальм, пенная волна, набегающая на белый мельчайший песок,— становилось ясно, почему европейцы назвали этот берег и всю страну Золотым Берегом.
Бодрый голос Джеймса объявил, что мы сейчас торжественно въезжаем на самую знаменитую развилку дорог, откуда пути ведут в несколько крупных городов и, конечно, в Аккру и Тему. «Вы знаете, чье имя носит этот перекресток? — восклицал Джеймс.— Никогда не догадаетесь — самого Тетте Кварши». Нам пришлось сознаться, что мы не слышали про этого замечательного человека. Оказалось, одно время существовало мнение, что этот ничем не примечательный ганец ввез в страну семена какао-бобов. В конце прошлого века Тетте посадил семена у своего дома и — о, чудо! — через четыре года собрал первый урожай.
— Так Золотой Берег вышел в начале века на первое место в мире по производству какао-бобов,— гордо, как настоящий патриот, заявил Джеймс,— поэтому мы держим путь в город Тему.
Затем он сделал паузу и ликующе воскликнул:
— И посетим фабрику по переработке какао-бобов!
Ухмыльнулся по обыкновению и добавил:
— На десерт.
Да, на такое мы не рассчитывали даже в самых смелых своих ожиданиях, скромно надеясь на маленькое путешествие по стране. А тут целая фабрика какао-бобов!
Ее мы почувствовали за километр по приторному шоколадному аромату. Потянув сладкий воздух носом, Джеймс невесело пошутил:
— Ганцам остается только запах какао, а пьют этот эликсир богов в других, богатых странах.
Это же подтвердил нам и сухонький, интеллигентный управляющий фабрикой Мкади, рассказывая про свою «шоколадную жизнь» во время экскурсии по цехам, где меня поразили вымотанные от двойной жары (солнце да еще жар печей) рабочие, припудренные порошком какао, и огромные барабаны с горячей шоколадной массой. Действительно, с фабрики, основанной еще Кваме Нкрумой, первым президентом Ганы, продукты переработки какао-бобов вывозятся в Европу и США, а ганцам остается немного шоколадок (экспериментальное производство) к чаю. Как гостям, нам презентовали коробку этого экзотического и дефицитного (у них тоже) продукта.
Когда, слегка благоухающие какао-бобами, мы распростились с шоколадными тружениками шоколадного фронта, Джеймс твердо заявил, что мы не можем пройти мимо заседания здешнего комитета защиты революции, куда он уже звонил и где нас ждут.
Не сделав от ворот фабрики и десятка шагов (вся наша прогулка по замечательному современному городу Теме), мы сразу определили, где шумит толпа. По гулу людских голосов, идущему в трубу переулка, по напряженным возгласам это совещание вполне походило на наш московский заурядный митинг. Подметив азартный блеск в наших журналистских глазах, Джеймс грудью преградил нам дорогу, попросив предоставить ему пять минут на разведку. Вероятно, это была разведка боем, потому что Джеймс вынырнул из толпы несколько потрепанный и доверительно нам сообщил, что заседание проходит скучно и мы еще обязательно побываем в комитете защиты революции, но не сейчас, а когда подвернется удобный случай. К сожалению, этот случай так и не подвернулся...
Но мы, конечно, как принято у настоящих ганцев, и виду не показали, что огорчены, а с удовольствием продолжали наше первое знакомство с Золотым Берегом, тем более что Джеймс сообщил о следующем интересном объекте нашего путешествия — старинном Легонском университете, основанном еще англичанами.
По дороге Джеймс оживился и обратил наше внимание на то, как изящно ганские женщины носят национальную одежду.
— Глядя на красавиц в ярких юбках, блузках и тюрбанах, никто из приезжих не догадывается, как изготовляется такой наряд,— Джеймс лукаво скосил на нас глаза и после паузы раскрыл тайну.— Для этого требуется всего две полоски ткани: поуже — для блузки, пошире — для юбки. Самое трудное — искусно замотать эти куски сверху и вокруг пояса без всяких булавок и пуговиц. Ваши жены это могут?
— Нет,— отвечали мы с чистым сердцем.
— От так,— с огромным удовольствием отметил Джеймс.
Увидев, как вдоль дороги женщины несут подносы с овощами и фруктами на головах, мы заранее заверили Джеймса, что ни наши жены, ни мы сами совсем не готовы к таким подвигам. Тем более что здешние дамы обучаются этому сложному искусству балансировки с детства, потому они и такие стройные. Говорят, правда, что от постоянной переноски больших тяжестей на голове (сами видели, как тоненькая девушка несла жбан с водой) могут деформироваться шейные позвонки.
...За разглядыванием примет местной жизни незаметно промелькнули километры до Легонского университета. Но здесь мы, к глубокому огорчению, смогли полюбоваться лишь зданием библиотеки с башенкой и шпилем да утопающими в цветущей зелени коттеджами преподавателей. Ни с ними, ни со студентами мы не повстречались. Потом уже до нас дошел слух, что там дня за два до нашего посещения была студенческая забастовка.
Даже Джеймс приуныл от такой невезухи, но ненадолго. Он вообще быстро ориентировался в любой ситуации.
— Возвращаемся в отель, там скоро в соседнем центре развлечений открываются танцы,— с сияющим лицом предложил Джеймс.
Честно говоря, мы пропылились и порядком оголодали (шоколадки из какао-бобов не в счет), но по ганским обычаям считается весьма невежливым перечить хозяину. Поэтому мы покорно согласились, что оказалось весьма предусмотрительно.
Не успели мы занять столик в крошечном кафе под пестрым тентом, как неожиданно, словно тропический ливень, хлынул поток веселых людей, хлопающих, поющих и что-то дружно скандирующих. Гремели барабаны, звучали джазовые ритмы, под аккомпанемент которых толпы молодежи и степенные семьи с детьми вышагивали по улице, и многие из этих весельчаков прямехонько заворачивали на огонек в кафе и на танцплощадку. Шли фанаты футбольных ристалищ. Футбол в Гане любят не меньше, чем бокс (сам Джерри Ролингс был в прошлом неплохим боксером!). Даже местные вожди — любители футбола — создают команды и продают лучших игроков в Европу.
Тем временем на пятачок танцплощадки вышли первые пары. Особенно выделялась одна из них: она в белом платье и жакете, вальяжная, с высокой прической, а ее кавалер в смокинге и джинсах — маленький и шустрый. Дамы двигались под полную страсти музыку томно и плавно, а кавалеры энергично кружились возле них, как тореадоры. Поэтому быстрее уставали и в изнеможении (влияние еще пива и жары) валились на стулья. А к продолжавшим как ни в чем не бывало покачивать бедрами дамам подкатывали свеженькие кавалеры.
Когда оркестрик начал новую зажигательную мелодию, не выдержал даже сухонький старичок с бороденкой в одну волосинку, зато в длинном красном пиджаке с погончиками и галстуком-бабочкой на голой, сморщенной, как у старого гусака, шее. Он просто священнодействовал вокруг своей полнотелой сильфиды, ритуально вздымая руки и делая гигантские скачки, как кузнечик. Затем артистически рухнул на стойку бара и в экстазе задрыгал тонкими ножками в узких белых штиблетах.
Поделиться книгой: