Журнал «Вокруг Света» №09 за 1993 год

7 сентября, ноль часов. Под прикрытием скалы развожу огонь, благо бересты и смоляка в достатке. Стаскиваю береговой плавник. Через час огонь набирает такую силу, что дождь испаряется, не долетая до земли. Делаю вешела и сушу на них одежду. Трое, четверо суток сушиться будет негде. Предстоит далеко от берега обходить коварную, мелководную Печорскую губу и Гуляевские кошки. От места нашей остановки до мыса Русский Заворот одноименного полуострова 240 километров.

Курс 215 градусов, учитывая магнитную поправку — это 240. Идем на северную оконечность острова Долгий, пройдем между ним и островом Матвеева...

8 сентября, 2 часа ночи. Просыпаюсь от того, что бок лежит в воде. Тут же шарю рукой — в каюте сантиметров пятнадцать воды. Потоки ее низвергаются с неба под раскаты грома и сполохи молнии — гроза. Явление очень редкое в северных широтах, тем более в это время...

9 сентября. Едва рассвело, штурман вылез на гребную вахту. Курс на Болынеземельскую тундру. Ветер северовосточный 6-11 метров в секунду — это для нас благоприятные условия плавания.

К вечеру добрались до поселка Варендей. На его траверзе стоял теплоход «Валдайлес», всего в полутора-двух километрах от поселка.

— На чай будут приглашать, подойдем? — спрашиваю сына.

— Если закуска к чаю будет, тогда подойдем...

10 сентября. Едва рассвело, миновали западную оконечность острова Песякова. Бывший рядом берег сразу оказался в 25 километрах — мы в Печорском море. В сущности, это обширный залив, отделенный от Баренцева моря очень незначительными глубинами и цепью островов Гуляевские кошки. Участок, который сейчас предстояло пройти — 120 километров через море до мыса Русский Заворот, представлялся, пожалуй, самым сложным на оставшемся пути. Плыть южнее островов — можно угодить в 40-километровую Кузнецкую губу и потом возвращаться, огибая полуостров Русский Заворот, а это значит напрасно грести 80 километров; идти через острова — оказаться на мелях,— на карте показаны глубины в тридцать-сорок сантиметров и пески, обнажающиеся при отливах,— и сидеть долго; выбрать путь севернее — при усилении ветра быть унесенным в открытое море и надолго оказаться вдали от земли. Принимаю соломоново решение: грести на юг против ветра к мысу Черная лопатка — 25 километров, а потом по ветру, под острым углом, пересекать цепь островов ближе к мысу Русский Заворот. Удаляться в море и идти курсом на юго-запад к Тиманскому берегу.

13 сентября. Второй день гребем в тумане, ориентируясь на компас. После полудня стали приближаться к берегу: в тумане можно проплыть мимо поселка. Вот и первые дома. Их много — раньше здесь были большое рыбацкое хозяйство и метеостанция. Теперь почти все брошено. На берегу пасется несколько коней. Вот неожиданность. Впрочем, здесь, на 68-м градусе и 35 минутах северной широты, для лошадей уже вполне хватает летом травки...

15 сентября. К середине дня стали встречаться утки. Летят с севера на юг. Вероятнее всего, проходим траверз острова Колгуев и вот-вот выйдем из пролива Поморский. Гребется тяжело — явное встречное течение. Все хорошо, лишь бы не было западных ветров. Очень досаждает сырость — все вещи насыщены влагой. При первой возможности сделаем капитальную остановку и высушим все... Ночь на шестнадцатое сентября порадовала нас фосфоресцирующим морем. На севере это вижу впервые. Теплое течение Гольфстрим изменило биологический режим моря — появились микроорганизмы, свойственные теплым морям. Время сдвинулось на месяц, к зиме, а здесь теплее, чем в августе на Диксоне...

18 сентября. Как только шкала компаса стала хорошо различима, повернули к югу — компасный курс 180 градусов. Истинный, с магнитной поправкой,— 198. Интересно, куда угодим после пяти суток слепого «полета»...

20 сентября. Опять туман. Ветер зашел немного с востока. Берег сильно повернул к северу. Наконец открылся маяк, а ниже — постройки, есть даже двухэтажные. У берега торчит корма затонувшего судна. Очень неудобное место для высадки. Забираю газовый баллон, переходник, документы и карабкаюсь на крутой берег. Как и все, виденное ранее,— поселок в запустении, многие дома брошены...

Прогноз погоды на метеостанции узнать не удалось — не получают. Отвалили. Умеренный ветер поднимал небольшую волну, бегущую уже с северо-востока. Такой ветер нас устраивал. Не изменится — 200 километров до Черного Мыса одолеем за полутора суток. Прицепились кормой к маяку и дали ход через Белое море к земле Кольского полуострова...

Юго-западный ветер крепчает. Лодка начинает плясать. Подрезаем волну левым бортом. При таком галсе трудно держать курс. Днем грести становится бессмысленно. Впереди полная неизвестность. Как не вспомнить в такую погоду многовековой опыт поморов, записавших в своих книгах-лоциях такие слова: «Летом и осенью наибольшую непогоду в Белом море разводит ветер-полуночник. Из океана ударит в горловину, что в трубу, вырвется, катит взводень...» Но одно дело читать эти строки в тиши городской библиотеки и совсем другое — испытать на себе его напор, когда под тобой тоненькая дощечка, а не стальной корпус современного судна с загнанными вовнутрь тысячами лошадиных сил двигателя, послушного человеческой воле. Отдаем плавучий якорь и ложимся в дрейф. Сколько он продлится, как далеко отнесет от суши? Погода совсем портится, ветер срывается в шквал, идет дождь. Время от времени один из нас — дежурный опускает руку под пайол в каюте и определяет уровень воды. В одну такую мою вахту обнаружил, что прорезиненный бурдюк с водой сильно похудел. Ползая туда-сюда по лодке, повредили его. Оставшаяся вода не заполнила и литровую кружку. Второй раз в сложных условиях остаемся без воды. Резерв — семь солдатских фляжек. Стараюсь в открытой части лодки собрать на пленку дождевую воду. Ничего не получается — забортная наполняет пленку быстрее небесной. Все чаще и чаще приходится покидать каюту, когда очередной гребень яростной волны срывается в лодку. Все более назойлива в голове мысль о крепости нашей лодки — не развалится ли?

Из памяти никак не выходят слова автора «Писем русского путешественника» Николая Михайловича Карамзина, сказанные почти двести лет назад: «Друзья мои! Чтобы живо чувствовать всю дерзость человеческого духа, надобно быть в открытом море, когда одна тоненькая дощечка отделяет нас от блаженной смерти».

Утро следующего дня не принесло надежды — бушующее море, прохудившееся небо и мгла тумана объединились против человека, стараясь раздавить его, уничтожить.

Ночью море успокоилось на какое-то время и подул слабый северо-восточный ветер. Гребную вахту установили по часу — нужно продуктивно использовать каждый миг попутного ветра. Может быть, прошедшие сутки были последним испытанием. Постепенно мысль о возможной катастрофе сменили раздумья о том, какая польза обществу от того, что будет покорена очередная вершина или взят ранее неприступный рубеж. Очень верно, пожалуй, ответил президент французской федерации альпинизма Люсьен Деви: «В борьбе с вершиной, в стремлении к необъятному человек побеждает, обретает и утверждает самого себя. В крайнем напряжении борьбы, на грани смерти Вселенная исчезает, оканчивается рядом с нами. Пространство, время, страх, страдания более не существуют. И тогда все может оказаться доступным. Как на гребне волны, когда во время яростного шторма внезапно воцаряется в нас странное, великое спокойствие. Это не душевная опустошенность — наоборот, это жар души, ее порыв и стремление. И тогда мы с уверенностью осознаем, что в нас есть нечто несокрушимое, сила, перед которой ничто не угасает. В невероятных страданиях открываются бесценные сокровища...»

25-26 сентября ветер попутный, северо-восточный. Надо торопиться. Уже смеркалось, когда на горизонте обозначилась темная линия земли. Гребли всю ночь и рассвет прихватили.

Пройдя через Харловы острова, повернули на север вдоль Кольского берега.

И вот 20 сентября 1992 года. В 23 часа по московскому времени на страницу дневника ложится последняя запись: «МАХ-4» причалила к морскому пассажирскому вокзалу города Мурманска».

Впервые в мировой истории мореплавания был осуществлен проход на гребной лодке от порта Диксон до порта Мурманск.

Евгений Смургис Фото Льва Федосеева

Вечные охотники

Вы не поверите — ночной хохот гиены похож на смех мертвеца-зомби, восставшего из могилы. А сама она, припавшая на задние лапы, с массивной головой и горящими глазами — истинное исчадие ада! Я слышал этот крик совсем рядом, когда однажды в поисках ночных бабочек заблудился в густом лесу, совсем рядом с поселком Муйане, в провинции Нампула, что в Центральном Мозамбике, и близко видел эти сверкающие глаза. Казалось, я слышу ее запах, тяжелый, гнилостный... Она совсем не боялась человека, эта машина из мускулов и крепких костей, запрограммированная на уничтожение слабых и маломощных. И явно намеревалась напасть.

К счастью для меня, водитель нашего геологического «лендровера» зажег фары, и хохот мгновенно стих. Теперь зверь убегал, ломая ветви. Бежал и я, но в обратную сторону, туда, где светились окна ближайших домиков поселка.

С тех пор я очень уважительно отношусь к хищникам — от маленького муравьиного льва до льва настоящего — и преклоняюсь перед их охотничьими качествами и боевой подготовкой. В редакцию нередко приходят письма, где есть такие вопросы: подскажите, правильно ли я сделал, что убил крупную хищную птицу, которая пыталась схватить зайца и утащить его в свое гнездо? Или: нужно ли спасать мышонка, попавшего в лапы к сове? Поступки людей, выручающих из беды более слабых животных, конечно, можно понять. Но давайте не будем забывать, что совы и орлы — хищники, а те, кого они ловят,— их естественная добыча, их пища и действия их не что иное, как проявление природного инстинкта. Человеку, самому главному хищнику, несравнимо легче, чем тому же льву или хамелеону, ведь он может есть и растительную пищу. А те не могут. Так уж распорядилась мать-природа. И прокормиться хищнику куда труднее, чем животному-вегетарианцу. Пищу ему для себя необходимо добыть, жертву — выследить, используя какой-либо охотничий прием.

Взаимоотношения «хищник — жертва» всегда были в центре внимания тех, кто никак не мог допустить безнаказанного, как ему казалось, уничтожения ягнят, телят, различной дичи и грызунов... Волк был главным вредителем на безбрежных просторах средней России, тигр — на Дальнем Востоке, росомаха и рысь «шалили» в Сибири, леопарды — в южных краях. И факта, что все они занимаются самым что ни на есть своим делом, никак не хотели признать. «То, что рядом с нами,— в лесах и полях, поедается так много молодняка, кажется жестоким только людям, ибо только люди имеют представление о жестокости,— пишет известный немецкий этолог, профессор Гамбургского университета Дирк Франк.— А о том, что, скажем, мамаши-гну рожают все в одно и то же время и производят на свет лишнее количество потомства, причем часто ослабленного, больного — этого люди никак не хотят понять». На поверку же выходит, что волк и тигр убивают куда более рачительно, чем браконьер в уссурийской тайге или богатый участник сафари в кенийской саванне.

Мне представляется куда более интересным и полезным не бесконечная «жвачка» на тему — «нужны ли хищники», а разговор о способах и особенностях охоты у тех или иных животных. Ведь многим из нас они известны лишь благодаря домашним кошкам, подкрадывающимся, невзирая на оживленное дорожное движение, к зазевавшейся птичке или караулящим часами мышку возле норки в подвале многоэтажного дома. Но в дикой природе все куда сложнее и интереснее... Давайте заглянем в «охотничью лабораторию» лишь некоторых животных.

Раньше ученые считали, что хамелеоны просто «выдувают» свой полый язык, как люди выдувают пальцы вывернутой перчатки. Но, как выяснилось, выстрел происходит благодаря действию двух групп мускулов. Одна скатывает язык в плотную гармошку, получается как бы сжатая пружина, надетая на стержень. Хамелеон видит жертву, открывает рот и выдвигает весь свой ловчий аппарат вперед. И тут срабатывает вторая группа мышц, язык распрямляется, словно освобожденная пружина, и... муха поймана, поскольку кончик языка животного не только липкий, но и действует еще и как присоска.

В трудной борьбе за выживание хищные млекопитающие используют различную тактику преследования добычи. Групповую охоту применяют животные, которые обладают способностью к совместным действиям. Волки, например, охотясь стаей, способны загнать очень сильное копытное, которое зарезать одному волку было бы не под силу. Эти звери часто в одиночку патрулируют километр за километром, пока не обнаружат будущую добычу. Первым кидается к жертве вожак, за ним, рассыпавшись веером, остальные. Считанные минуты — и все кончено.

Крупные хищники могут долго голодать, хотя это им, конечно, не по душе. Волк даже спустя десять дней после последней трапезы все еще, что называется, в форме.

А вот карликовая землеройка без корма уже через девять часов отбросит лапки. Самое мелкое млекопитающее нуждается в 203-процентном пополнении своего веса ежедневно. Это всего лишь 6 — 12 граммов насекомых! Удав же боа констриктор, проглотив свинью, может год вальяжно проваляться (или проползать) в укромном месте.

Строение головы и особенно челюстей у змеи таково, что она, сильно растягивая ротовой аппарат, может проглотить добычу более крупную в поперечнике, чем сама змея. Ротовая полость ее при этом превращается в пасть чудовищных размеров, выстланную мягкой, растягивающейся тканью рта и глотки. Загнутые назад зубы крепко держат добычу. А дыхание? Чтобы оно не прерывалось в момент заглатывания, гортанная трубка выходит за пределы нижней челюсти, и змея дышит на манер водолаза, который получает воздух по шлангу.

Другой способ охоты — удавливание, когда змея кольцом обвивает жертву и давит, пока не задушит. Удавы делают это с поразительной быстротой и очень четко контролируют свои действия.

В противоположность змеям большинство ящериц сохранило насекомоядный тип питания. Мелкую добычу ящерицы хватают и тут же глотают. А если попалось крупное насекомое? Тогда действует так называемое «инерционное глотание». Резко поворачивая голову, ящерица перебрасывает добычу с одной стороны челюстей на другую, и при этом жертва как бы сама «шагает» в пасть.

Вне воды крокодилы кажутся неповоротливыми и неуклюжими. Но это далеко не так. Короткие дистанции на суше они преодолевают с такой скоростью, что могут догнать бегущего человека. Когда крокодил подкрадывается к добыче в воде, его уплощенные челюсти даже не вызывают ряби на поверхности. Крупные рептилии могут совершенно незаметно подобраться к животному на берегу, наброситься на него и молниеносно утащить на глубину.

Большинство хищных птиц разыскивает жертву в полете. У них отлично развиты зрение и летные качества. Они удачно пользуются восходящими потоками воздуха, то поднимаясь в них, то планируя. Одни виды птиц кормятся практически любой пищей, другие, например, цапли, стали полностью рыбоядными. Более того, они пользуются хитроумными уловками для заманивания добычи. Африканская цапля (один из ее видов) стоит, например, на мелководье с раскрытыми, как ширма, крыльями, а рыбы, привлеченные тенью, заплывают буквально ей под нос.

Щука — классический пример хищника. Голова удлиненная, нижняя челюсть выдвинута вперед, зубы разной величины. Щука неподвижно стоит среди водной растительности и оттуда бросается на добычу. Захватывает ее с головы. Если удалось схватить поперек тела, то, подобно ящерице, щука двигает добычу головой в глотку. Известны случаи, когда щуки утаскивали под воду мышей, крыс, куликов, даже белок. Крупные рыбы становятся «утятницами», они также способны ловить больших рыб — в половину своей собственной длины. Но это вовсе не означает, что щука вредна. Напротив, она регулирует численность малоценной и сорной рыбы. Когда в водоемах нет щук, резко возрастает количество мелкого окунька, ерша.

Кошачьи в отличие от псовых сначала подкрадываются к жертве, а уж затем бросаются на нее. Охотятся они обычно в одиночку или парами. Исключение составляют, пожалуй, рысь (ее детеныши в первую зиму сопровождают мать) и львы, которые охотятся семейными группами — прайдами. Иногда три — четыре прайда объединяются и применяют сложную, согласованную тактику охоты. Обычно опытный лев приближается к стаду с наветренной стороны и вспугивает его. Животные шарахаются от мощного рыка и запаха хищника в противоположную сторону — прямо в лапы поджидающих их львиц-охотниц. (Возвращаясь к рыси, отметим, что ей нет равных среди кошек по зрению и чутью. Она видит мельчайшее движение жертвы на расстоянии сотен метров. Слышит мышку, неподвижно сидящую под слоем снега толщиной 40 сантиметров и на дистанции до трех метров!)

Убивает добычу чаще львица, но едят сначала самцы, затем самки и последними — детеныши. Львы редко убивают зря. Они добывают ровно столько мяса, чтобы хватило насытиться. Остатки трапезы достаются грифам, шакалам и гиенам. Тем самым, с которых мы и начали наш рассказ...

Н.Николаев

Юрта у дороги

Никакой монгол не спутает свою юрту с чужой: для них они различаются, как для нас наши квартиры в стандартных домах. Но во всех юртах печь помещается на одном и том же месте, справа от нее - мужская половина, слева —женская.

«Пусть у вас будет полное одеяло детей!» — это одно из пожеланий на монгольской свадьбе. А чтобы оно сбылось, на кусок белого войлока, который будет прикрывать сверху юрту молодоженов, сажают, сколько уместится, детей и стараются, держа войлок за концы, поднять его над землей как можно выше.

 

Наталия Жуковская, доктор исторических наук Фото автора

Ара-Хангай осенью — это пиршество всех оттенков желтого цвета. На крайних полюсах — буро-желтая, уже несъедобная для скота трава и нежные пушистые лиственницы, а в середине... Впрочем, смотрю на все это без особой радости. Холодно. Всего середина сентября, а отряд уже дважды попадал в сильный снегопад. Полевой сезон закончен, машина держит курс на Улан-Батор.

Юрта — белое пятно на желто-буром фоне — появилась из-за поворота как-то вдруг. Глаз привычно фиксирует вокруг нее знакомые предметы: пустая опрокинутая двухколесная повозка (значит, в ближайшие часы никто кочевать не собирается), прикрытая шкурами пирамида аргала — сухого навоза (запас топлива для очага рассчитан надолго), два оседланных коня привязаны к коновязи (значит, в юрте гости, хозяйский конь пасся бы непривязанным и без седла), а главное — из трубы, что торчит из дымового отверстия юрты, вьется голубой дымок (едва перевалило за полдень, скорее всего готовится чай). Мысль о глотке чего-нибудь горячего приятно возбуждала.

 — Ну как, заедем? — спросил водитель и, уловив мое молчаливое согласие, свернул с дороги.

Когда я, водитель Вадим, моя монгольская коллега Энхчимэг и случайный попутчик Батбилиг вылезли из машины, перед нами уже выстроилась семья в полном составе: молодые хозяин и хозяйка юрты и пятеро мал мала меньше, из которых старший — лет десяти — держал на руках младшего, годовалого. Хозяева — степенно, юнцы — с нескрываемым любопытством ждали: спросим ли мы что-нибудь, войдем ли в юрту, будем ли пить чай, а может, нам что-нибудь нужно... Да мало ли что можно ожидать, если перед тобою в центре Азии вдруг возникает машина с иностранными гостями. Впрочем, какие они иностранцы, эти русские, работают тут в экспедициях по многу лет, но все-таки всегда интересно что-то новое узнать, а может быть, купить, а то обменять или продать. Жизнь есть жизнь, и в центре Азии тоже, а если у тебя семья, так много всего нужно.

— Сайн байцгаана уу! — произнесла я традиционное приветствие, и хозяйка распахнула дверь юрты.

За двадцать полевых сезонов, проведенных в Монголии, таких ситуаций у меня было немало. Наверное, сотни. Сама работа этнографа — а я этнограф (профессия в нашей стране в значительной степени не востребованная и во все времена немодная) — предполагает, что при виде любой юрты я постараюсь в нее войти, завязать разговор с хозяевами и получить ответы на интересующие меня вопросы. Почти любой такой случайный контакт, любое знакомство себя оправдывают. Может быть, я и не узнаю каких-то сокровенных тайн — не каждый день они открываются даже специалисту,— но уж абсолютно точно пообщаюсь с представителями изучаемой мною монгольской культуры, а любой монгол — ее генетический носитель, хотя сам он, как правило, об этом не подозревает. Десятки поколений предков сформировали стереотип его поведения. Что бы он ни делал — садился, вставал, входил в юрту и выходил из нее, ел, пил, разговаривал с женой, детьми и гостями, здоровался и закуривал, садился на коня,— за каждым его поступком стоит многовековая культура народа. Но неважно, знает он об этом или не знает, хочет он того или нет,— он носитель этой культуры. Наблюдать за ним интересно, особенно если это можно сопоставить с сотней других подобных наблюдений и выявить типичное и не очень, общее и частное, характерное для какой-то определенной этнической группы, свое и чужое, заимствованное. А уж если перед тобой семья — муж, жена и несколько уже осмысливших свое присутствие на этой земле детишек. ...Этнограф! Не хлопай ушами, пей чай, смотри и слушай и только иногда задавай наводящие вопросы.

Мы вошли в юрту, обошли очаг по часовой стрелке (или, если угодно, по солнцу) и сели на полагающиеся нам — в данном типе культуры! — места. Традиционное деление юрты кочевника на правую — мужскую и левую — женскую половины предопределяет то место, которое занимает в юрте гость. При этом следует помнить, что право и лево монголы определяют, стоя лицом на юг. Мужчины проходят на мужскую половину, женщины — на женскую. Стариков и особо почетных гостей любого возраста приглашают пройти в «хоймор» — северную, противостоящую входу часть юрты, считающуюся наиболее социально значимой. Важным и пожилым гостям предлагают маленькие табуретки, гости попроще усаживаются прямо на постеленные на полу шкуры и войлочные подстилки.

Чабан Бата, его жена Оюунцэгэг и пятеро мал мала, Тэргуун с Мягмар на руках, Жаргал, Мэргэн, Очир, вслед за нами вошли в юрту, хозяева — степенно, с пониманием значимости момента — все-таки гости прибыли не простые, а иностранные,— дети шумно толкались, не скрывая своего любопытства. За маленьким столиком возле железной печки (они в ходу уже с начала века и заменили собою прежний очаг из камней и глины) допивали чай два молодых парня. Это их коней мы видели у коновязи. Они вежливо подождали, пока мы рассядемся, пока состоится традиционная акция знакомства, и только после этого поднялись, простились и двинулись далее в путь.

В Монголии не принято с ходу задавать вошедшему гостю вопросы: кто он, откуда и зачем прибыл. Гость тоже не должен торопиться выкладывать все о себе. В степи все делается не спеша, и процедура знакомства гостя и хозяина не составляет исключения. После того как гость занял подобающее ему место, хозяин достает из-за пазухи своего халата-дэли табакерку с нюхательным табаком и молча протягивает ее гостю. Гость в ответ так же молча должен предложить хозяину свою табакерку. Каждый нюхает табак из табакерки другого, после чего происходит обратный обмен, и обе табакерки возвращаются к их владельцам. Если гостей в юрте несколько, эта церемония проделывается с каждым по очереди, начиная с самого старшего. Если гость не монгол и у него нет такой табакерки, то ритуал носит односторонний характер: хозяин предлагает, гость берет, нюхает и возвращает ее назад. Вернув табакерку Бата, я чихнула. Он доволен, значит, я честно отнеслась к выполнению ритуала. Энхчимэг, Вадим и Батбилиг последовали моему примеру. Первая стадия знакомства закончена, можно приступать ко второй.

Теперь хозяин и гость могут закурить. Традиция полагает, что у каждого из них есть своя трубка и свой кисет с табаком. В наши дни трубку заменили сигареты, а это уже допускает возможность взаимного угощения. Я угощаю Бата, хотя и сама не курю. Вторая стадия знакомства тоже осталась позади. Вот теперь можно начать деловой разговор. Ведут его обычно между собой мужчины, хозяйка тем временем занимается приготовлением свежего чая. Тот, что пили только что ушедшие гости, для вновь пришедших гостей уже не годится.

Сейчас традиция немного нарушена. Говорят не мужчины, а я расспрашиваю хозяина о житье-бытье. Бата — чабан, пасет отару сельхозобъединения «Жаргалант», Оюунцэгэг — жена и помощница, доит овец, готовит из молока сыр и творог. Дети по своему малому возрасту пока просто дети, однако десятилетний Тэргуун с утра до вечера с отцом при овцах, и вообще он уже готовая смена отцу.

Пока мы пьем чай, трое младших, совсем осмелев, приблизились к нам вплотную. Жаргал не сводит глаз с фотоаппарата, Очир облюбовал полевую сумку, Мэргэн зачарованно вслушивается в незнакомую русскую речь, глядя прямо в рот Вадиму, а когда мы рассмеялись, засмущался и выбежал из юрты.

Раздаю сувениры. К концу полевого сезона их осталось немного; значки, кое-какие игрушки. Но дети в Монголии игрушками не избалованы, а потому очень довольны. Взрослые довольны, потому что довольны дети. Даже младшая Мягмар затихла, обсасывая голову пластмассового утенка. Кстати, имена членов этой семьи в переводе звучат так: Бата — «крепкий», Оюунцэгэг — «бирюзовый цветок», Тэргуун — «первый», Жаргал — «счастье», Мэргэн — «меткий», Очир — «пучок молний», Мягмар — «вторник». И если помнить, что каждое имя — это и оберег, и символ, и пожелание, а иногда просто констатация очередности и времени появления на свет (первый, вторник), но в любом случае — факт культурной традиции, то можете представить, какой это прекрасный сюжет для специалистов по антропонимике, науке об именах человеческих.

Освоившись с подарками, четверо старших шумно выбежали из юрты показать друг другу свои новые сокровища. Но как бы далеко ни заходили шалости детей, с ранних лет они усваивают неписаный свод правил поведения в юрте, а значит, и в семье. Нарушение их расценивается как неприличие, а иногда даже как предвестник несчастья. Вот основные из них. Нельзя лить воду в очаг, плевать в него, перешагивать через огонь, касаться огня острыми предметами, кидать туда грязь и мусор — это оскорбление духа домашнего очага. Нельзя свистеть в юрте — это сигнал, созывающий злых духов. Нельзя, пролив молоко, наступить на него — «белая» пища священна. Нельзя ругаться при старших, сидеть на пороге, спотыкаться о порог при выходе из юрты. Все это может унести из дому счастье. Эти правила должны соблюдать прежде всего сами хозяева юрты, ибо они первые хранители счастья-благодати своей семьи, своего домашнего очага. Но те же правила тем более должны соблюдать пришедшие в юрту гости. Нарушение их гостями по незнанию — показатель чаще всего принадлежности к чужому и, что очень вероятно, особенно в средние века,— враждебному миру. Нарушение общепринятых правил человеком своего рода-племени — знак неблагожелательности, неуважения, а иногда даже и намеренного оскорбления.

Любопытно смотреть, как сидят хозяева в юрте. Многовековая традиция срабатывала и здесь. Название наиболее распространенной в Монголии мужской и женской поз дословно переводится на русский язык так: «сидеть, согнув ноги». Сидящий подкладывает под себя одну ногу и, сидя на ней, выставляет перед собой колено другой, на которое опирается рукой. От того, в какой части юрты находится человек, зависит, какую именно ногу он под себя подкладывает. Колено поднятой ноги согласно правилам должно быть обязательно обращено к двери, поэтому человек, находящийся на левой (женской) стороне юрты, как правило, сидит на правой ноге и выставляет перед собой колено левой, а находящийся на правой (мужской) стороне поступает наоборот — сидит на левой, выставляя перед собой колено правой. Соответственно так по-разному сидят женщины и мужчины. Эта поза не только будничная, но праздничная. Так сидят во время найров — семейных праздников по случаю свадьбы, рождения детей, первой стрижки волос у девочек и мальчиков, установки новой юрты, завершения стрижки овец, начала изготовления войлока, забоя скота на зиму и так далее. Так можно сидеть где угодно — в юрте, в степи и даже на городской улице — везде, где встретились несколько человек и им захотелось поговорить. Именно так сидели Бата и Оюунцэгэг — каждый на своей стороне юрты. Ну а дети, естественно, не сидели никак, ибо мысль о том, чтобы сидеть, когда можно бегать, даже не приходила пока им в головы.

Свежий чай, сваренный специально для нас, уже давно готов. Это чай с молоком и солью — «суутай цай». К нему поданы сухой творог, мягкий сыр, подсушенные молочные пенки и детища городской цивилизации — сахар, карамель, хлеб. И я опять-таки с удовольствием наблюдаю, как генетически заложенная в человеке традиция проявляет себя в деталях ситуации угощения гостя.

Оюунцэгэг что-то прошептала на ухо Очиру, и трехлетний карапуз, держа пиалу с чаем на своих ладошках, как на подставке, двинулся ко мне. Кто бы (женщина, мужчина, ребенок) что бы (чай с молоком, кумыс, водку) в чем бы (фарфоровой пиале, серебряной или деревянной чашке) ни подносил гостю, он обязательно делает это либо обеими руками, либо только правой. В последнем случае придерживают кончиками пальцев левой руки локоть правой. Этот жест имеет свою историю. Монгольскую верхнюю одежду всегда шили с длинными обшлагами, которые заменяли рукавицы. Во время хозяйственных работ обшлага обычно подворачивали, рукава закатывали, но при приеме гостей, когда одежда должна быть в полном порядке, рукава опущены. Подавая гостю пиалу правой рукой, хозяйка придерживала левой — рукав, немного оттягивая его на себя, чтобы его края не попали в пиалу. Длина рукавов давно укоротилась, но жест продолжает сохранять свою силу в качестве традиционного «жеста гостеприимства». Не следует также забывать, что в представлениях монголов правая рука осмыслялась как «рука благодати». Только ею разрешалось делать что-либо важное: вручать и принимать дары, доить скот, отдавать что-либо в долг, на сторону.

Выпив по три пиалы чая, мы почувствовали, что согрелись, а значит — пора в путь. Поднимаемся, собираем вещи, прощаемся. Хозяйка отсыпает из большого мешка куски сушеного творога, заворачивает их в газету и вручает мне. И это тоже не просто радушие. Это — древняя магическая акция ответного дара в обмен на мои немудрящие сувениры, подаренные ее детям. Знает ли она об этом? И в то же время «белая» пища в дорогу — знак пожелания благополучия в пути. Еще два дня нам ехать до Улан-Батора, где сейчас кипят ранее неведомые спокойным и медлительным монголам политические страсти, бурлят новые формы экономической жизни. А здесь, вдали от центра, в тихой юрте у дороги живет простая семья скотоводов, даже не подозревающая, что плавное и размеренное течение ее жизни — наследие многовековой культуры кочевников. И никакие политики не выбьют из седла народ, потому что всегда было и будет то, что составляет суть их жизни: чабан и отара, муж, и жена, дети, которых надо вырастить, воспитать и научить всему, что знают сами и чему в свое время их научили отцы и деды. При чем тут политика и политики? Ни при чем...

— Сайн яваарай! Счастливого пути! — донеслось сквозь тарахтение заводящейся машины. Вся семья, стоя возле юрты, провожала нас так же, как встречала два часа назад — в полном составе, и еще долго-долго смотрела вслед.

Оракул живет в Сиве

Все было прямо по учебнику: после трехсот километров однообразного пути через пустыню дорога взлетела на пригорок, и перед нашим взором открылся вид на зеленый оазис с пятнами озер. Сива, самый удаленный от центра страны и самый изолированный из оазисов Египта, расположен на западе от Каира, возле границы с Ливией. По этой причине попасть туда долгое время было очень сложно: с момента египетско-ливийского вооруженного конфликта в 1977 году и вплоть до начала 90-х отношения между соседними государствами были весьма натянутыми, а граница, по существу, закрыта. Сива оказалась в военной зоне, и, чтобы посетить ее, требовалось специальное разрешение военной контрразведки, получить которое, особенно иностранцу, было довольно сложно. Ныне запрет снят, и единственное, что нужно,— набраться терпения, чтобы преодолеть неблизкий путь из Каира: сначала 200 километров на северо-запад до Александрии, потом 300 километров вдоль побережья Средиземного моря на запад до Мерса-Матруха, а оттуда еще 300 километров на юго-запад по шоссе, проложенному по старинному караванному пути. И вы в Сиве.

Чужой среди своих

Как и любой другой оазис, Сива обязана своим появлением воде. Она лежит во впадине, на 11 — 22 метра ниже уровня моря, и подпочвенные воды, коими изобилует восточная часть Сахары, или, как ее еще называют, Ливийская пустыня, прорываются здесь на поверхность многочисленными источниками. Часть из них — холодная ключевая вода, вполне пригодная и для питья, и для орошения, другие же — теплые и минерализованные. Самый знаменитый — Клеопатровы ванны, где, по преданию, любила поплавать легендарная египетская царица. Круглый бассейн, метров десяти в диаметре, лежит между двумя рощами финиковых пальм. Стены его выложены массивными каменными блоками, к прозрачной, булькающей воде ведут крутые ступени.

— А вы знаете,— хитро прищурясь, спросил меня седовласый, с бронзовым от загара лицом Мухаммед Халед, администратор гостиницы «Клеопатра», где мы остановились, — что температура воды в Клеопатровых ваннах меняется? Ночью она теплее, чем днем, а зимой — теплее, чем летом.

Сива — это Египет и не Египет одновременно. По-видимому, древние египтяне обнаружили этот удаленный от долины и дельты Нила, затерянный в пустыне островок жизни довольно поздно. По крайней мере, самые ранние из исторических памятников и захоронений датируются лишь 26-й династией, а она правила Египтом уже в середине первого тысячелетия до нашей эры, две тысячи лет спустя после строительства великих пирамид Гизы.

Оазис был заселен серверами, они и по сей день составляют большинство из примерно 11 тысяч жителей Сивы. Между собой говорят они на особом, сиванском языке — одном из диалектов берберского языка с некоторыми арабскими заимствованиями. Знают, конечно, и арабский, особенно молодежь, учившаяся в школе.

В средние века Сива была важным перекрестком на караванных путях и имела свой рынок рабов. Какая-то часть из них осела в оазисе, смешалась с местными жителями. Влияние Черной Африки заметно и сейчас — во внешнем облике части жителей, в традициях. В египетских деревнях, да и в оазисах Новой долины, где жизненный уклад все еще весьма консервативен, женщины одеты исключительно в черные гладкие накидки и нередко до сих пор закрывают ими лицо. Сиванки тоже носят накидки, но не черные, а серо-голубые, украшенные исполненной гладью вышивкой. Даже в будни это придает их облику праздничный вид. Ну а в праздники яркости их нарядов может позавидовать любая модница. Легкие накидки из черной ткани расшиты красными, желтыми, зелеными шелковыми нитями, украшены разноцветными кистями, белыми пуговицами, сделанными из перламутра.

«Сива — наиболее интересный из всех оазисов,— считает египетский ученый Ахмед Фахри,— не только из-за ее особого места в истории, но также из-за ее красоты и своеобразного уклада жизни ее обитателей». Мнению Фахри можно доверять: в течение полувека он тщательно изучал оазисы Ливийской пустыни, и выпущенная им в 70-е годы серия книг на эту тему до сих пор является основным источником информации для авторов многочисленных путеводителей по Египту на разных языках.

Заброшенная столица

С балкона гостиницы «Клеопатра» нам была хорошо видна столица оазиса — Шали — то ли маленький городок, то ли большое село. И все же знакомство с Сивой мы решили начать не с нее, с прежней столицы Агурми, расположенной в трех километрах к востоку. Проселочная дорога туда укатана плотно, будто заасфальтирована, и блуждает меж пальмовых садов, огороженных заборами из пальмовых же листьев.

Финиковые пальмы — главное богатство оазиса и основа процветания его жителей. Их здесь около трехсот тысяч, несколько сортов. Примерно половина деревьев — сорта «саиди», считающегося одним из самых лучших в мире. Плоды этой пальмы невелики по размеру, бурые и на вид не слишком привлекательные, но очень вкусные и сахаристые. Финики, поспевающие обычно к концу октября, хороши и в свежем виде, но, как наши ягоды, моментально портятся. Чтобы сохранить их, плоды вялят или сушат на солнце.

Сиванские финики пользуются повышенным спросом на египетском рынке, особенно в месяц мусульманского поста — рамадан. В это время правоверные мусульмане не едят и не пьют в светлую часть суток. После захода солнца они прерывают пост финиками и соками, затем молятся и лишь после этого приступают к горячей еде.

Но для сиванца пальма — это не только плоды. Листья ее идут на кровлю и ограду, распиленные вдоль стволы — на перекрытия строений. Пальмовая древесина прочна и долговечна. Из нее в Сиве делают даже мебель — ажурную, легкую на вид, но необычайно устойчивую и тяжелую. На веранде гостиницы я попытался было подвинуть легким движением пальмовое кресло, выглядевшее не более массивным, чем широко распространенные в Египте тростниковые. Не тут-то было! Чтобы освободить от кресла проход, понадобилось значительное усилие.

Другой источник дохода сиванцев — оливковые деревья. Они прекрасно растут в оазисе, число их достигает 80 тысяч. Недозревшие, зеленые оливки присаливают и в таком виде отправляют за пределы Сивы — для последующей обработки и консервирования. Из спелых, черных оливок выжимают масло. В Шали есть вполне современная маслобойня, но в деревнях все еще сохранились и ручные прессы.

Интересно, что в Сиве не растут такие «коронные» для Египта фрукты, как цитрусовые или манго. Сказывается особенность местных почв, слегка засоленных от избытка воды. Причем проблема эта становится все острее, срывая многочисленные проекты по освоению в оазисе новых земель. Между тем свободной земли в Сиве много. Протяженность оазиса— 82 километра, самая широкая его часть достигает 28 километров. Но чтобы сажать сады на пустующих землях, надо сначала построить дренажную систему. Только вот загвоздка: куда девать засоленную от промывки земли воду? Ведь оазис лежит во впадине!

По дороге в Агурми нам то и дело попадались навстречу местные жители. Часть из них ехала на одноосных тележках-каруссах, запряженных осликом — традиционным для оазиса виде транспорта. В Шали есть даже несколько таких тележек, используемых как такси. Другие восседали на ишаках. Надо сказать, что верхом на ослах ездят в Сиве только женщины да старики. Мужчины восседают на них, перебросив ноги на одну сторону.

На одном из поворотов дороги пред нами предстало удивительное зрелище: прилепившийся на скале древний глиняный город, с высоким минаретом над узкими воротами. До 1203 года он был столицей оазиса. По неясным до сих пор причинам в этот год жители покинули Агурми и начали строить на другой скале новую столицу, Шали. Впрочем, впоследствии вернулся к жизни и Агурми. Он был обитаем до конца 20-х годов нашего века.

По вырубленным в скале ступеням поднимаемся к воротам. Тяжелая пальмовая дверь, скрепленная коваными гвоздями, открыта. Внутрь города ведет тесный коридор. Внимательно рассматриваем стены. Они сделаны из смеси глины и некрупных камней. Но только пройдя коридор, замечаем, что стены искрятся на солнце: местная глина изобилует кристаллами соли. Возможно, жители Агурми до сих пор обитали бы в древнем городе, если бы не причуды природы. В 1926 году в Сиве три дня подряд лили дожди — явление чрезвычайно редкое для этого оазиса. Вода растворила солевые кристаллы, и дома стали рушиться. Пришлось людям покинуть насиженное место и строить новые жилища — на сей раз под скалой.

Здесь же, в старом Агурми, на скале, стоит и знаменитый храм бога Амона, известный также как храм Оракула. Его каменным блокам дожди нипочем. Но время сделало свое дело: от храма остались одни стены.

На поклон к Оракулу

Храм Амона воздвигнут в период 26-й династии, которая правила Египтом с 663 ло 525 год до нашей эры.

Жрецы его очень скоро прославились своими прорицаниями, и уже в VI веке до н.э. оракул Сивы считался одним из семи знаменитых оракулов античного мира. Впрочем, оазис тогда не назывался Сива, это название появилось лишь в средние века. Древние же греки так и называли его — оазис Амона, или Аммония. О чудесах его прорицателей сохранилось немало письменных свидетельств, хотя и трудно сказать, насколько они достоверны. Правители, полководцы и философы ездили на поклон к Оракулу бога Амона, чтобы спросить у него совета.

В 525 году до н.э. Египет завоевал персидский царь Камбиз. «Отец истории» Геродот, живший менее века спустя после этого события, отмечал в своих записках, что в 524 году Камбиз отправил против аммонийцев 50-тысячную армию, чтобы превратить их в рабов и низвергнуть Оракула. То ли бог Амон представлялся завоевателю символом чуждой ему веры, которую он хотел уничтожить, то ли жрецы храма напророчили Камбизу что-то недоброе — поди сейчас разбери! Войска вышли из Фив, нынешнего Луксора, и благополучно достигли оазиса Харга. Оттуда они двинулись на север, в Аммонию — да так сюда и не пришли: исчезли в пустыне. По словам Геродота, разыгравшаяся на полпути сильнейшая песчаная буря заживо похоронила армию Камбиза.

«Поиски места этой катастрофы вот уже многие годы возбуждают многих исследователей, особенно в нынешнем столетии, после появления автомашин, но ни один из них так и не нашел ни одной ниточки, с помощью которой смог бы разрешить эту загадку,— пишет Ахмед Фахри.— На помощь были привлечены даже небольшие самолеты, но безрезультатно. С точки зрения этих людей, потерянная армия — источник настоящих сокровищ ценою в миллионы долларов. Кое-кто потратил долгие часы, подсчитывая, какие барыши можно урвать, продав древнее оружие музеям и коллекционерам. Они были уверены, что в сухом песке вооружение, оснащение армии и личные вещи ее солдат прекрасно сохранились». И сегодня, двадцать лет спустя после публикации книги Фахри, несмотря на быстрый прогресс в техническом оснащении археологов, тайна армии Камбиза так до сих пор и не раскрыта.

Гибель персидского войска была расценена в античном мире как победа аммонийцев, и авторитет Оракула храма Амона еще больше возрос. Кульминацией его славы стало посещение оазиса самим Александром Македонским в 331 году до н.э.

Александр и его свита прибыли в Сиву из Мерса-Матруха, потратив на дорогу восемь дней. У подножья храма их встретили жрецы. Затем император проследовал в святилище и оставался там один. Никто до сих пор не знает, что за вопросы задавал он Оракулу и тем более — какие ответы получил. Но, по свидетельству сопровождавших Александра, он вышел из святилища просветленным и заявил, что удовлетворен ответами Оракула. Жрецы нарекли его сыном самого Амона, и впоследствии великий полководец завещал похоронить его в Сиве. Но завещание Александра не было выполнено, он был похоронен в основанной им новой столице Египта — Александрии, причем гробница его была утеряна еще в древности и будоражит воображение ученых ничуть не меньше, чем пропавшее войско Камбиза.