Вокруг Света 1993 №01

Каковы же доводы тех, кто считает, что казнь Орлеанской девы — всего-навсего хорошо разыгранный спектакль?

Самое достоверное во всей этой истории то, что многие французы не поверили в «Руанский костер». Уже в 1431 году в Нормандии и за ее пределами поползли самые невероятные и противоречивые слухи. Один руанский обыватель, некий Пьер Кюскель, к примеру, рассказывал, будто англичане собрали пепел Девы и швырнули его в Сену, «дабы удостовериться, что она не сбежала, чего они сильно боялись, ибо многие думали, что ей все же удалось бежать». Подобные слухи были столь упорными и живучими, что даже в 1503 году летописец Симфориен Шампье отмечал: «Наперекор французам Жанну передали англичанам, и те сожгли ее в Руане; однако французы сие опровергают». Так же осторожно сообщает об этом и бретонская летопись 1540 года: «В канун праздника Причащения Деву сожгли в Руане — или приговорили к сожжению».

Достопочтенный священник, настоятель церкви Сен-Тибо в Меце, тоже осторожен в суждениях: «Как утверждают иные, она была сожжена на костре в городе Руане, в Нормандии, однако ныне установлено обратное». Конечно же, этот священнослужитель нисколько не верит в то, что Жанна д"Арк была сожжена. Как, впрочем, и автор рукописи, хранящейся в Британском музее: «В конце концов порешили сжечь ее публично; но была ли то она или другая женщина, похожая на нее,— мнения людей на сей счет расходились и продолжают расходиться».

Что мог видеть народ во время казни? Немного. В тот день на рыночную площадь Руана согнали восемьсот воинов, вооруженных мечами и булавами. И на площади был установлен такой порядок, что «ни у кого не хватило бы смелости приблизиться к осужденной и заговорить с нею».

Казнь была назначена на восемь часов утра. Но осужденную, идущую на костер, народ увидел только в девять. На ней был огромный колпак, спущенный до середины носа и скрывавший ее лицо почти целиком; а нижняя часть лица, утверждает летописец, «была сокрыта под покрывалом».

Что означал этот странный маскарад? Зачем понадобилось скрывать лицо жертвы, если ею действительно была Жанна? В тот день в Руане сожгли женщину. Однако нет никаких доказательств того, что этой женщиной была Жанна.

Стало быть, ее могли и подменить.

Историк Марсель Эрвье утверждал, что в ее темнице был подземный ход, через который она, вероятно, и сбежала. Далее он уточняет, что его «утверждение основано на документах следственной комиссии, где подробно описана обстановка места происшествия». Ж. Гримо говорит, что этот подземный ход был «тайным местом», где герцог Бэдфорд встречался с Жанной, о чем ясно сказано в судебном протоколе по этому делу: «И упомянутый герцог Бэдфорд не раз являлся в сие тайное место, дабы повидаться с осужденной Жанной».

Конечно, можно допустить, что Жанна бежала или что ее подменили. Равно как и то, что она вдруг объявилась пять лет спустя. Таким образом, не остается ни одного довода против того, что Жанна осталась жива и что она и графиня Армуазская — одно и то же лицо.

Но увы! Против гипотезы Ж. Гримо и его последователей в газетах и журналах, как грибы после дождя, стали появляться статьи Мориса Гарсона, Р. П. Донкера, Филиппа Эрланже, Шарля Самарана и Регины Перну.

Что же осталось от графини Армуазской после серии этих сокрушительных ударов? Не в обиду будет сказано ее защитникам, но от нее не осталось почти ничего...

Конечно, летопись настоятеля церкви Сен-Тибо является, пожалуй, главным свидетельством в ее защиту, однако существует и другой вариант этой же летописи. Впоследствии настоятелю, поначалу, как и все, сбитому с толку, пришлось внести в рукопись кое-какие поправки, и вместо фразы: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции...» — он написал так: «В оном году явилась некая девица, которая назвалась Французской девой; она так вошла в свой образ, что многих сбила с толку, и главным образом — людей весьма знатных».

Что же касается признаний, то можно вспомнить, что во всех подобных историях самозванцев, как правило, всегда встречали с распростертыми объятиями. Так было в случае со лже-смердисами, лже-уорвиками, лже-дмитриями, лже-себастьянами и, конечно же, с лже-людовиками XVII. «Суеверный народ,— утверждает Морис Гарсон,— не желает верить в смерть своих героев и зачастую начинает слагать о них легенды прямо в день их смерти».

Но как же быть с тем, что неизвестную признали родные братья Жанны? «Они верили в это,— писал Анатоль Франс, — потому что им очень хотелось, чтобы это было именно так». Это был своего рода самообман. Любой брат сумеет узнать родную сестру, даже если она исчезла пять лет назад.

Отношение братьев дю Ли к неизвестной помогает понять один примечательный факт.

Спустя шестнадцать лет, в 1452 году, объявилась еще одна самозванка, называвшая себя Жанной д"Арк. Ее признали двое двоюродных братьев настоящей Жанны. Кюре, призванный быть свидетелем по этому разбирательству, заявлял, что оба брата были необычайно сговорчивы, тем более что за услуги, когда девица гостила у них, «их кормили и поили всласть совершенно даром». Напомним, что за письмо от «сестры», доставленное в Орлеан, городские власти выплатили брату Жанны двенадцать ливров...

Появление графини Армуазской в Орлеане лишний раз свидетельствует о ее необычайной дерзости. Да, ее там хорошо принимали, но кто?

То, что во время визита графини Армуазской мать Жанны д"Арк проживала в Орлеане, можно только предполагать, во всяком случае, утверждать это наверное нельзя. Первое дошедшее до нас упоминание о жизни Изабелетты Роме в Орлеане относится к 7 мая 1440 года — то есть спустя год после визита графини Армуазской.

Остается непонятным всеобщее ослепление жителей Орлеана. И все же объяснить это явление можно — на примере такого же массового психоза, имевшего место примерно в то же самое время. В 1423 году в Генте объявилась какая-то женщина в сопровождении «целой армии поклонников», и никто так никогда и не узнал, кто же она была на самом деле: то ли расстриженная монахиня из Кельна, то ли знатная дама при австрийском дворе. Во всяком случае, она называла себя Маргаритой Бургундской, сестрой Филиппа Доброго, вдовой Людовика, герцога Гийеннского, сына Карла VI. Самозванку не только никто не попытался изобличить, но в течение нескольких недель «ей вместе с ее свитой оказывались высочайшие почести, как настоящей принцессе, и при этом ее личность ни у кого не вызывала ни тени сомнения».

Больше того: когда король в конце концов решил разоблачить самозванку, никто в Генте ему просто не поверил! Филиппу, не знавшему, какому святому молиться, «пришлось отдать свою сестру под суд и после комичной сцены разоблачения представить ее в истинном свете неверующим, дабы они уразумели наконец, что были обмануты».

Теперь давайте попытаемся разрешить самую главную загадку этой истории — казнь Жанны.

К сожалению, мы не располагаем протоколами ее допроса, но тем не менее некоторые свидетельства, проливающие слабый свет на эту загадку, все же дошли до нас. Как известно, когда Жанну вели на костер, на голове у нее был бумажный колпак, якобы наполовину скрывавший ее лицо. Это кажется маловероятным. В действительности было принято, если судить по многим миниатюрам и рисункам того времени, воспроизводящим казнь еретиков, осужденным на костер потехи ради нахлобучивали колпаки набекрень. Точно так же «украсили» и голову Жанны.

В некоторых свидетельствах очевидцев казни есть весьма точные наблюдения. Жан Рикье, кюре из Эдикура, служивший при Руанском соборе, писал: «И когда она умерла, англичане, опасаясь, что пойдет молва, будто она сбежала, заставили палача немного разгрести костер, дабы присутствующие могли воочию убедиться, что она мертва, и дабы потом никто не смел сказать, будто она исчезла».

А вот еще одно свидетельство, не менее впечатляющее,— отрывок из газеты «Парижский обыватель» 1431 года: «Вскоре пламя добралось до нее и спалило ее платье, потом огонь стал лизать ее сзади, и все присутствующие увидели ее совершенно нагую, так что никаких сомнений у толпы не было. Когда же люди вдосталь насмотрелись на то, как она умирает, привязанная к столбу, палач прибавил огня; пламя, точно неистовый зверь, набросилось на ее бренную плоть и поглотило целиком, не оставив от нее ничего, кроме кучки пепла».

Но как же пресловутый подземный ход, так волнующий воображение? В действительности... никакого подземного хода не было! В протоколе реабилитационного процесса о тайном подземном ходе, которым якобы пользовался Бэдфорд, навещая Жанну, не упоминается ни слова. Вот как выглядит интересующая нас часть этого протокола в толковании Мориса Гарсона: «У герцога Бэдфорда было некое потаенное место, откуда он мог хорошо видеть Жанну и тех, кто к ней наведывался». А Шарль Самаран объясняет содержание этого текста несколько по-иному. По его словам, герцог Бэдфорд прятался в закутке, откуда он наблюдал, как к Жанне приходили какие-то уже немолодые женщины, дабы проверить, дева она или нет. В самом деле, Бэдфорд вполне мог бывать в темнице, где держали Орлеанскую деву, и предаваться «созерцанию ее», однако место, откуда он наблюдал за нею, было просто убежищем, а вовсе не тайным подземным ходом!

Тех же читателей, кто продолжает верить в новоявленную Жанну д"Арк, или графиню Армуазскую, потому что ее-де признали столько людей, мы, видимо, премного разочаруем, и сделать это помогут признания самой самозванки.

Из сообщений уже упомянутого нами «Парижского обывателя» известно, что в августе 1440 года народ мог лицезреть во дворце, при королевском дворе женщину, которая в присутствии судебных властей громким и четким голосом призналась, что выдавала себя за Жанну д"Арк, что она не дева, что она обманным путем вышла замуж за благородного рыцаря, родила ему двоих сыновей и что теперь она глубоко раскаивается в содеянном и молит о прощении. Так на глазах у изумленных парижан разрушилась великая легенда. Дальше женщина рассказала, как она убила свою мать, подняла руку на родного отца и потом отправилась в Рим вымаливать прошение у папы; для удобства она переоделась мужчиной, а по прибытии в Италию участвовала, как заправский воин, в ратных делах. Она сообщила, что «на войне убила двух неприятелей». Вернувшись в Париж, она, однако, не пожелала расстаться с доспехами и, поступив в какой-то гарнизон, вновь занялась ратными делами. Быть может, все это и побудило ее выдать себя за Жанну д"Арк? Что ж, вполне возможно!

Во всяком случае, ясно, что женщина эта и была графиней Армуазской.

О дальнейшей судьбе самозванки мало что известно. Вполне вероятно, что после того, как страсти вокруг нее поутихли, она все же добилась аудиенции у Карла VII, и тот в конце концов вывел ее на чистую воду.

Конец этой истории мы знаем более или менее точно благодаря историку Леруа де Ламаршу, который обнаружил в Национальном архиве один бесценный документ. В 1457 году король Рене вручил письменное помилование некой авантюристке, задержанной в Сомюре за мошенничество. Речь идет о какой-то «женщине из Сермеза», и в упомянутом документе сказано, что «она долгое время выдавала себя за Деву Жанну, вводя в заблуждение многих из тех, кто некогда видел Деву, освободившую Орлеан от извечных врагов королевства».

Описание самозванки довольно точно совпадает с обликом нашей героини, так что никаких сомнений на сей счет быть не может. Упомянутая авантюристка оказалась вдовой Робера Армуазского.

Так был положен конец величайшей из легенд.

Ален Деко, французский историк

Перевел с французского И. Алчеев

Ален Деко

Роберт Блох. Куколка

Роберту Блоху, одному из ведущих американских мастеров «литературы ужасов», было 14 лет, когда он написал своему кумиру, Говарду X. Лавкрафту, письмо с просьбой выслать список «рекомендуемой литературы» и... неожиданно для себя получил в ответ несколько книг из личной библиотеки писателя. После недолгой переписки Лавкрафт посоветовал юноше заняться литературой профессионально и обрел в лице его достойного преемника. В числе наиболее известных произведений Блоха — «Шарф» (1947), «Похититель» (1954), «Падающая звезда» (1958), «Смертельная усталость» (1960), «Ужас» (1962) и, конечно же, «Психо» (1959), по мотивам которого Альфред Хичкок снял свой классический триллер, за которым последовали сценарии ко многим другим фильмам. «Куколка», один из ранних рассказов писателя, включенный впоследствии во множество антологий, был впервые напечатан британским журналом «Странные истории» в апреле 1937 года.

Сразу должен оговориться: не уверен, что история, которую я собираюсь рассказать, произошла на самом деле. Все это могло мне просто присниться, а то и привидеться наяву — как первый симптом какого-нибудь страшного психического расстройства. Сам я, конечно же, не вижу причин подвергать сомнению истинность собственных впечатлений. Что знаем мы, в конце концов, о реальной картине жизни на земле?

Чудовищные уродства и мерзкие извращения, в которые отказывается верить разум,— все это существует, живет рядом с нами. С каждым годом в копилке открытий — научных ли, географических,— появляются все новые и новые факты, подтверждающие простую истину: мир наш, оказывается, совсем не таков, каким мы его вообразили в наивной слепоте своей. Странные вещи происходят иногда с некоторыми из нас; они чуть-чуть приподнимают завесу перед неведомым, и тогда выясняется: дикий, невообразимый ужас — он здесь, совсем рядом! Есть ли вообще у человека основания полагать, будто выдуманный им «окружающий мир» существует на самом деле?

Впрочем, судьба посвящает в страшную тайну лишь одного из миллиона — остальные пребывают в блаженном неведении. То и дело слышим мы о пропавших без вести путешественниках, об ученых, сгинувших вдруг бесследно... и тут же, не моргнув глазом, объявляем безумцем смельчака, который, вернувшись в нашу реальность, осмелился рассказать о том, что увидел за его пределами. Многие вообще предпочитают хранить молчание, и вряд ли стоит тому удивляться. Так и живет человечество, не подозревая о том, что поджидает его совсем рядом, за порогом привычного бытия.

Мрак этот понемногу просачивается извне: то и дело слышим мы что-то о морских чудовищах и подземных тварях, вспоминаем легенды о карликах и гигантах, читаем научные сообщения о случаях противоестественного зачатия и рождения. Война, эпидемии, голод — все это пробивает брешь в незримой стене: черная гидра кошмара выползает из-под фальшивого фасада человеческой сути, и тогда мы узнаем о людоедстве и некрофилии, о гуллях, пожирающих трупы, и гнусных жертвенных ритуалах, о маниакальных убийствах и преступлениях, оскверняющих само имя Бога.

Сейчас, размышляя о том, что довелось увидеть и пережить мне самому, сравнивая собственный опыт с рассказами таких же невольных очевидцев, я начинаю опасаться за свой разум. Поэтому, если можно придумать сколько-нибудь правдоподобное объяснение всей этой истории, молю Господа: пусть кто-то сделает это, и как можно скорее.

Доктор Пирс говорит, что я нуждаюсь в полном покое. Он-то, кстати, и предложил мне изложить все это на бумаге, надеясь, очевидно, хотя бы таким способом остановить нарастающий ком ужаса, который, кажется, вот-вот раздавит меня окончательно. Но нет покоя в душе моей и не будет до тех пор, пока я не узнаю всей правды или пока не найдется человек, который наконец убедит меня в том, что страхи мои не имеют под собой абсолютно никаких оснований.

К тому моменту, когда я прибыл в Бриджтаун, нервы мои, признаться, были уже порядком расшатаны. Последний год в колледже отнял у меня массу сил, и трудно описать облегчение, с которым я наконец вырвался из тисков изнуряющей учебной рутины. Успех нового лекционного курса обеспечил мне достаточно прочное положение на факультете, по меньшей мере на год, и я решил-таки взять долгожданный отпуск и начисто выбросить из головы все мысли, так или иначе связанные с академической деятельностью.

Чем в первую очередь соблазнил меня Бриджтаун, так это озерцом — идеальным, судя по всему, местечком для ловли форели. Тихий и скромный сельский курорт этот вовсе не упоминался в ворохе рекламной макулатуры, которую я не преминул проштудировать заранее, а случайно попавшийся мне на глаза проспектик не сулил заезжему счастливцу ни площадок для гольфа, ни трасс конной выездки, ни открытых плавательных бассейнов. О званых ужинах, грандиозных балах и оркестрах «на восемнадцать персон» здесь также не было ни слова. Вконец обезоруженный отсутствием всякого упоминания о «великолепии лесных и озерных пейзажей этого райского уголка, чудесной ошибкой природы созданного на земле или о «лазурных небесах и изумрудных чащах», предлагающих, как водится, зачарованному путешественнику «вкусить эликсир вечной юности», я собрал свою коллекцию курительных трубок, упаковал чемодан и, забронировав телеграммой место в отеле, отправился в путь.

Первые впечатления от Бриджтауна в полной мере оправдали мои ожидания. До сих пор я вспоминаю с умилением эту невзрачную деревушку — чудом уцелевший осколок минувшей эпохи, островок давно уже забытой нами чистой, здоровой жизни, затерявшийся среди бескрайних лесов и залитых солнцем покатых лугов, где спокойно и радостно, в полном согласии с судьбою своей, трудится тихий и скромный люд, ничуть не испорченный тлетворными веяниями цивилизации. Ни автомобилей, ни тракторов, ни вообще какой-либо техники я здесь не заметил: несколько телефонных будок да проходящее стороной шоссе — вот, похоже, и все, что связывает Бриджтаун с внешним миром. Приезжих тут немного — в основном рыбаки да охотники. Главное, не видно ни живописцев, ни прочих «эстетов» — дилетантствующих ли, профессиональных,— имеющих прескверное обыкновение в летние месяцы наводнять собою самые благодатные уголки природы. Впрочем, тут бы, наверное, такую публику и не потерпели: здешний люд, при всей своей необразованности, от природы проницателен и чувствует малейшую фальшь за версту. Что ж, лучшего места для отдыха трудно было и пожелать.

В трехэтажной гостинице под названием «Кейнс-хаус», расположившейся у самой воды, всеми делами заправлял Абессалом Гейне, седовласый джентльмен старой закалки, чей отец, как я слышал, поднимал здесь рыбный промысел еще в шестидесятых годах прошлого века. Нынешний владелец дома, судя по всему, если и был большим знатоком этого дела, то лишь в потребительской его части. Светлые, просторные комнаты, обильная пища — плод кулинарного искусства верной помощницы Гейнса, его вдовствующей сестры,— все это и многое другое давно уже превратило «Кейнс-хаус» в рыбацкую Мекку.

Полностью удовлетворенный первыми впечатлениями, я уже готов был расслабиться в предвкушении исключительно приятного времяпрепровождения, как вдруг во время первой же прогулки по деревенским улочкам лицом к лицу столкнулся с Саймоном Мальоре.

Мы познакомились на втором семестре моего преподавания в колледже. С первых же минут этот молодой человек произвел на меня неизгладимое впечатление, и отнюдь не только внешнее. Выглядел он, вообще говоря, более чем своеобразно: высокий рост и необыкновенная худоба, широченные плечи и безобразно искривленная, уродливая спина резко выделяли его из общей студенческой массы. Мальоре, по-видимому, не был горбуном в привычном смысле этого слова: просто из-под левой лопатки его выпирал какой-то опухолевидный нарост, из-за которого все туловище казалось переломленным пополам. Все попытки бедняги скрыть как-то этот природный дефект были, конечно же, безрезультатны.

Если не считать этого единственного недостатка, Саймон Мальоре производил во всех отношениях необычайно приятное впечатление. У него были черные волосы, серые глаза, нежная белая кожа и в целом благороднейший облик яркого представителя лучшей части мыслящего человечества. Незаурядным умом своим прежде всего и поразил меня Саймон с первых минут нашего знакомства. Классные его задания были не просто блестящи — они поражали удивительной законченностью логических построений, поистине божественным полетом мысли. В поэтическом своем творчестве наш необычный студент явно шел на поводу у собственного болезненного воображения, но, во всяком случае, сказочные образы, порожденные его мрачной фантазией, никого не оставляли равнодушным. Одно из стихотворений Мальоре, «Ведьма повешена», удостоилось ежегодной премии Фонда Эджуорта, несколько других осели в различных частных антологиях.

Стоит ли говорить, что обладатель столь незаурядного таланта заинтриговал меня необычайно. Сам он, впрочем, все мои попытки к сближению встречал с прохладцей, ясно давая понять, что любому обществу предпочитает уединение, и я долгое время не мог решить, чем же вызвана такая необщительность — своеобразием ли характера или, может быть, болезненным осознанием физической ущербности?

Саймон один снимал несколько комнат и, судя по всему, в средствах особо стеснен не был. Никаких отношений с товарищами по учебе он не поддерживал, хотя в любой компании был бы, конечно, принят с радостью: всех восхищали его живой ум, изысканные манеры и, не в последнюю очередь, выдающиеся познания в различных областях литературы и искусства.

Время шло, и барьер природной застенчивости стал давать первые трещины. Постепенно мне удалось завоевать расположение своего талантливого студента, и очень скоро мы стали встречаться у него на квартире, коротая вечера в долгих беседах. Тут-то впервые и узнал я о непоколебимой вере Саймона в оккультные науки, в магическую силу тайного знания. Кое-что рассказал он и о своих итальянских предках (один из них был вроде бы лицом, приближенным к Медичи), которые перебрались сюда в незапамятные времена, спасаясь от каких-то обвинений, предъявленных инквизицией. Из всей истории этой явно следовало, что патологический интерес к черной магии передался моему новому другу по наследству. Стал я понемногу узнавать и о собственных его изысканиях в тех областях знания, которые принято считать запретными. Оказалось, например, что сюжеты рисунков, в великом множестве разбросанных по всем комнатам, были заимствованы им из сновидений; ничуть не менее удивительные образы нашли свое воплощение в глине. Что же касается книг, — старых и в большинстве своем очень странных, то квартира Саймона была просто-таки завалена ими. Из знакомых названий я отметил про себя «Де мастикационе мортуорум ин тьюмулис» Ранфта (издание 1734 года); по-видимому, бесценный греческий перевод «Кабалла сабот», датированный 1686 годом; «Комментарий к чернокнижию» Майкрофта и скандально нашумевшую в свое время «Загадку червя» Людвига Принна.

Осенью 1933 года отношения наши были внезапно прерваны известием о смерти его отца. Даже не попрощавшись со мной, Саймон оставил колледж — как впоследствии оказалось, навсегда — и спешно отбыл на Восток. Неизгладимый след оставили в душе моей эти несколько месяцев странной дружбы: я успел не только проникнуться глубоким уважением к Саймону, но и всерьез заинтересоваться его творческими планами, весьма, кстати, обширными, — кажется, он намеревался взяться за изучение истории колдовских культов Америки, а также продолжить работу над романом, посвященным суевериям и механизму воздействия их на человеческую психику... Увы, за все это время он не написал мне ни строчки, и вплоть до этой случайной встречи на деревенской улочке я не имел ни малейшего представления о том, как сложилась дальнейшая судьба моего друга.

Мальоре окликнул меня первым — иначе мы бы, наверное, разминулись. Он неузнаваемо изменился: резко постарел, весь как-то сник, я бы даже сказал, опустился. Лицо его осунулось и побледнело; тень от черных кругов под глазами запала, казалось, глубоко вовнутрь, в самый взгляд. Саймон протянул руку, и я с ужасом увидел, как дрожит его ладонь, как напряженно застыло искаженное нервной гримасой лицо. В привычной своей великосветской манере он осведомился о моем здоровье, но голос его прозвучал неожиданно глухо и слабо.

Объяснив в двух словах причину собственного появления в Бриджтауне, я сам с нетерпением приступил к расспросам. Выяснилось, что с момента смерти отца он живет здесь, в фамильном особняке, много и напряженно работает над новой книгой и очень надеется, что усилия его будут в конечном итоге вознаграждены. Сославшись на усталость, Саймон извинился за свой неряшливый вид и недвусмысленно подвел черту: конечно, хотелось бы побеседовать пообстоятельней, но в ближайшие дни он будет занят; на следующей неделе, может быть, сам заглянет ко мне в гостиницу, а пока — должен бежать: нужно успеть еще в лавку за бумагой...

Распрощавшись с непонятной для меня поспешностью, он развернулся, чтобы уйти; в этот момент я взглянул на его спину и замер, будто пронзенный током. Горб вырос чуть ли не вдвое. Что могло явиться причиной столь страшных перемен — неужели изнурительная работа? При мысли о саркоме у меня мороз прошел по коже.

По дороге в отель я не переставая думал о странной встрече. Более всего поразила меня в Саймоне крайняя истощенность. Работа над новой книгой, несомненно, самым пагубным образом сказывалась на его здоровье; должно быть, и выбор темы не способствовал сохранению душевного равновесия. Замкнутый образ жизни, постоянное нервное перенапряжение — похоже, все это привело моего друга на грань катастрофы. Я решил, что непременно должен взять на себя роль опекуна — помощь ему была явно необходима. Для начала следовало навестить Саймона, причем немедленно, не дожидаясь приглашения, а потом... потом что-то предпринимать, и чем скорее, тем лучше.

Вернувшись в гостиницу, я решил расспросить старого Гейнса о Саймоне Мальоре — о его работе и жизни здесь, а может быть, и о причинах происшедших с ним перемен. История, которую рассказал хозяин гостиницы, признаться, застала меня врасплох. По его словам выходило, что одно только имя Мальоре ввергает местных жителей в трепет, а последнего из них, «мастера Саймона», здесь боятся особенно.

Семья эта была одной из самых богатых в округе, но слава за ней закрепилась зловещая. Весь род Мальоре, если верить молве, сплошь состоял из колдунов да ведьм. Темные делишки свои они, конечно, старались скрыть от чужих глаз, но разве в деревне что утаишь?..

Мир не знал еще такого Мальоре, которого природа не наградила бы каким-нибудь уродством. Одни являлись на свет божий с ужасными кожными наростами на лице, другие — с врожденной косолапостью. Среди них было множество никталопов — тех, что ночью видят ничуть не хуже, чем днем,— а уж о пресловутом «сглазе» вряд ли стоит и говорить. В роду Мальоре было двое карликов; впрочем, и горбунов хватало — до Саймона тем же увечьем страдали по меньшей мере двое: дед его и прапрадед.

О необычайной скрытности Мальоре слагались легенды; немало разговоров ходило и о кровосмесительных браках. Все это, по мнению местных жителей, разделяемому Гейном, безоговорочно свидетельствовало об одном: семейка эта явно знается с нечистой силой. Еще нужны доказательства? — пожалуйста. Почему, скажите на милость, Мальоре с первых дней своего пребывания тут чурались односельчан и почти не выходили из своего старого дома? Чем объяснить тот факт, что никого из них ни разу не видели в церкви? Что за сила выгоняет их из дому по ночам, когда порядочному человеку полагается спать сном праведным?.. Нет, неспроста все это. Знать, скрывают они что-то в своем особняке, страшатся какой-то огласки. Говорят, все у них там сплошь завалено какими-то богопротивными книгами... А еще ходят слухи, будто не по своей воле уехали они из той заморской страны, а изгнали их оттуда за какие-то страшные злодеяния... Вид-то у них больно подозрительный: знать, и здесь что-то такое замыслили... Ну да так оно скорее всего и есть!

Разумеется, никаких конкретных претензий предъявить Мальоре никто не мог. История не занесла в эту глушь ни вируса «охоты на ведьм», ни повальных эпидемий бесовской одержимости. Тут не слыхали ни о «лесных алтарях», ни об «оживающих» время от времени персонажах древних индейских мифов, призрачными монстрами разгуливающих по чащобам. В Бриджтауне не пропадал скот, не исчезали люди — одним словом, не происходило ничего такого, в чем прямо можно было обвинить ненавистных пришельцев. И все же семью Мальоре издавна окружала стена суеверного страха. Наследника вымирающего рода здесь почему-то боялись особенно.

Судьба, похоже, невзлюбила Саймона с первых минут его жизни. Мать мальчика умерла во время родов, причем акушеров к ней пришлось вызывать из города: местные эскулапы все как один наотрез отказались иметь дело с этой семьей. Каким-то чудом младенец выжил, но несколько лет его никто не видел: лишь много позже жители деревни узнали, что отец с братом сумели-таки выходить бедолагу.

Когда Саймону исполнилось семь лет, его отправили в частную школу, и в Бриджтауне он появился лишь пять лет спустя, сразу же после смерти дяди. Местные знатоки утверждали, будто тот скончался от внезапного умопомрачения; ненамного более определенным был и официальный диагноз, кровоизлияние в мозг вследствие опять-таки какого-то совершенно необъяснимого приступа.

Саймон рос на редкость милым мальчуганом. Поначалу бугорок под лопаткой был почти не виден, и, судя по всему, совершенно его не беспокоил. Через несколько недель после своего первого приезда мальчик вновь отбыл в школу и появился здесь лишь два года назад, спустя несколько дней после смерти отца.

Долгие годы старик прожил в огромном пустом доме один. Тело его было обнаружено не сразу и совершенно случайно: проходивший мимо разносчик заглянул ненароком в раскрытую дверь, шагнул в гостиную и остолбенел: в огромном кресле сидел мертвец, вперившись в пустоту с диким, нечеловеческим ужасом. Прямо перед ним на столе лежала книга в железном окладе; страницы ее пестрели неведомыми письменами. Вскоре прибыл доктор и объявил, недолго думая, что смерть наступила вследствие сердечного приступа. Но разносчик видел остекленевший ужас в глазах Джеффри Мальоре, он успел взглянуть краем глаза на какие-то нехорошие, странно волнующие рисунки и потому имел на этот счет свое, особое мнение. Ничего рассмотреть в комнате ему так толком и не удалось, поскольку очень скоро здесь объявился Мальоре-младший.

Сообщить Саймону о смерти отца к тому времени еще не успели, так что приезд его вверг присутствующих в состояние шока. В ответ на расспросы юноша, ко всеобщему изумлению, извлек из кармана письмо двухнедельной давности, в котором отец сообщал ему о предчувствии скорой кончины и просил поторопиться с приездом. Судя по всему, форма послания была продумана заранее, и тщательно подобранные фразы заключали в себе, помимо очевидного, еще и какой-то скрытый смысл: только этим и можно было объяснить тот весьма странный факт, что молодой человек не затруднил себя никакими расспросами об обстоятельствах смерти Мальоре-старшего.

Похороны прошли тихо, без посторонних. По семейной традиции, тело было погребено в подвальном склепе. Зловещие события, предшествовавшие возвращению Саймона Мальоре в родные пенаты, необъяснимое его появление — все это встревожило местных жителей не на шутку. Вокруг старого особняка вновь стали сгущаться тучи страха и подозрений. Увы, в дальнейшем не произошло ничего, что помогло бы их хоть как-то рассеять.

Саймон остался жить в доме один, без прислуги, и не предпринимал ни малейших попыток сблизиться с кем-либо из соседей. Если и он появлялся в деревне, то лишь для того, чтобы купить продуктов (в основном мяса и рыбы — причем, как было замечено, в изрядных количествах), загрузить их в автомобиль и снова скрыться в своей цитадели. Время от времени Саймон останавливался у аптеки и покупал снотворное. В разговоры при этом он ни с кем не вступал, на все вопросы отвечал кратко и неохотно.

По деревне прошел слух, будто юный Мальоре заперся в доме и пишет книгу (уровень образованности молодого человека, по-видимому, даже у недругов его сомнений не вызывал). Саймон стал появляться на людях все реже. С внешностью его стало происходить нечто странное, и это немедленно сделалось предметом оживленнейших обсуждений.

Во-первых, его горб на спине начал расти. Саймон носил теперь очень просторный плащ и передвигался с большим трудом, низко согнувшись, будто под тяжестью непосильной ноши. Сам он к врачам не обращался, а о чем-то спросить его или дать ему добрый совет никому, по-видимому, в голову не приходило. Во-вторых, Саймон стал стареть на глазах, внешне все более напоминая теперь своего покойного дядюшку Ричарда. Все чаще в его глазах стало появляться характерное для никталопии фосфоресцентное свечение, что еще больше подогрело любопытство обывателей — любопытство, вообще говоря, тоже почти уже наследственное. Вскоре невероятные слухи стали обрастать еще более невероятными фактами.

Саймон начал вдруг появляться на отдаленных фермах и приставать к хозяевам — в основном людям почтенного возраста — со странными расспросами. По его словам выходило, будто он пишет книгу об истории фольклора и очень нуждается в любых сведениях о местных легендах. Может быть, старожилам известно что-нибудь о здешних колдовских культах, о ритуалах у «лесных алтарей»? Не затерялась ли в окрестностях избушка с привидением или просто местечко, пользующееся дурной славой? Не приходилось ли слышать кому-нибудь имени Ниаралапотеп? А каких-либо упоминаний о Шуб-Нигуррате? Или Черном Посланнике? Все интересовало Мальоре: и миф паскуантогских индейцев о Человекозвере, и шабаши ведьм, и овечьи трупы со следами, которые свидетельствовали бы о ритуальном убийстве... От таких расспросов у фермеров волосы поднимались дыбом.

Вообще-то кое-какие слухи о лесных чудесах сюда доходили — как с северного берега, так и с восточных склонов: обитавшие там отшельники не раз нашептывали здешним людям какие-то кошмарные байки. Но обсуждать такие вещи вслух, да еще с этим несчастным изгоем, никто, конечно же, не собирался. На вопросы свои Мальоре получал в лучшем случае уклончивые, в худшем — просто грубые ответы. Впрочем, старожилов можно было понять: загадочные визиты эти произвели на них крайне неприятное впечатление.

Слухи о посещениях горбуна мигом облетели округу. Самую сногсшибательную историю поведал друзьям старый фермер по фамилии Тэтчертон, чей дом стоял на отшибе у западного берега озера Кейн, вдали от шоссе. Как-то вечером он услышал стук в дверь: на пороге стоял Мальоре. Вынудив не слишком обрадованного хозяина пригласить его в дом, молодой человек принялся расспрашивать о каком-то старом кладбище, якобы затерявшемся где-то поблизости. По словам старика, Мальоре был близок к истерике и нес нескончаемую слезливую ахинею о «тайнах могилы» и «тринадцатом соглашении», о «пиршествах Альдера», «песнопениях Доэля» и тому подобной мистической чепухе. Между прочим, что-то такое говорил он о «ритуале Отца Йига», да еще в связи с некими «церемониями», якобы имевшими место в здешнем лесу неподалеку от кладбища; упомянул несколько конкретных, но незнакомых имен. Саймон задавал вопрос за вопросом — не замечалось ли в этих местах пропажи овец, не слышны ли в зарослях «манящие голоса»? — пока наконец не получил от хозяина достаточно резкий отрицательный ответ на все сразу. Кончилось дело тем, что Тэтчертон решительно запретил незваному гостю появляться здесь впредь — а тому очень хотелось бы, оказывается, осмотреть окрестности еще и при свете дня...

Горбун вспыхнул и готов был уже ответить резкостью, как вдруг с ним произошло что-то странное. Он внезапно побледнел, согнулся в три погибели, пробормотал что-то похожее на извинение и, пошатываясь, побрел к двери. Со стороны могло показаться, будто у парня начались колики. Но то, что увидел в этот момент Тэтчертон, лишило его дара речи. Горб на спине у Мальоре шевелился — да-да, ерзал, бился в конвульсиях, будто спрятанный под плащом зверек! В ту же секунду гость резко развернулся и как рак попятился к двери, очевидно, надеясь хотя бы таким образом скрыть от посторонних глаз то, что творилось у него под одеждой. Затем бросился за порог, по-обезьяньи, вприпрыжку припустил по дорожке и наконец невероятным каким-то манером сиганул на сиденье машины. Через секунду автомобиль скрылся, а Тэтчертон так и остался стоять столбом, заранее предвкушая эффект завтрашней своей речи перед изумленными приятелями.

С этого момента Мальоре вообще перестал появляться в деревне. Разговоры о нем, впрочем, не прекращались, и все в конечном итоге сошлись на том, что, кто бы ни был на самом деле этот горбун, благоразумнее всего держаться от него подальше. Вот в общих чертах и все, что рассказал мне старый Гейне. Выслушав его очень внимательно, я тут же поднялся к себе, чтобы в одиночестве как следует поразмыслить над этой историей.

О том, чтобы безоговорочно принять сторону местных жителей, разумеется, не могло быть и речи. Напротив, жизненный опыт подсказывал мне, что подавляющее большинство приведенных «фактов» скорее всего попросту выдумано. Психология сельской общины известна: тут все сколь-нибудь отличное от общепринятого воспринимается с подозрением.

Да, семья Мальоре издавна жила в своем доме уединенно и замкнуто — и что из того? Любая группа эмигрантов повела бы себя на их месте точно так же. Дурная наследственность? — несомненно; но кто сказал, что это — прямое следствие общения с нечистой силой? Сколько же таких «колдунов», чьим единственным «преступлением» перед обществом был какой-нибудь физический недостаток, стали жертвами человеческой темноты и невежества! Кровосмешение? Не исключено. Но ведь можно понять по-человечески этих несчастных, за пределами собственного дома встречавших только ненависть да страх. Впрочем, какое все это имеет отношение к черной магии? Семьи отверженных — не редкость в сельской глубинке, и, уж конечно, участь эта выпадает отнюдь не только на долю приезжих.

Странные книги? Охотно верю. Никталопия? Почему бы нет,— явление это прекрасно изучено, встречается у представителей разных народов. Пожалуй, и вероятность умственного расстройства не следовало бы сбрасывать со счетов: под гнетом одиночества человеческий разум особенно беззащитен... Но нет же! У Саймона светлая голова, просто в своем увлечении оккультизмом он зашел слишком уж далеко... О чем свидетельствует факт, что в поисках материалов для своей книги он вздумал обратиться к местным фермерам? Всего лишь о полном отсутствии жизненного опыта, и только. Откуда было бедняге знать, что темные эти люди с молоком матери впитывают суеверный ужас перед неведомым, а любое отклонение от нормы воспринимается здесь как дурной знак?..

Впрочем, за всем этим нелепым нагромождением сплетен явственно прослеживалась реальность, слишком безрадостная и тревожная, чтобы я мог позволить себе малейшее промедление. Следовало завтра же отправиться к Саймону и поговорить с ним серьезно; попытаться вырвать его наконец из этой трясины и препоручить толковому специалисту. Пора ему кончать с этой проклятой работой, иначе она покончит с ним, раздавит — физически и духовно. Окончательно утвердившись в своих намерениях, я спустился к ужину, затем вышел к озеру полюбоваться перед сном его зеркальным великолепием, сияющим под яркой луной.

На следующий день я приступил к осуществлению своего плана.

Особняк Мальоре находился от Бриджтауна примерно в полумиле. Старый, запущенный дом стоял на самом краю острого утеса, хмуро уставившись в пустоту огромными дырами черных окон. От одной только мысли, как должны выглядеть эти зияющие глазницы в безлунную ночь, мне стало не по себе. Каменное чудище это чем-то очень напоминало летучую мышь: посередине возвышался этакой злобной головкой сдвоенный центральный фронтон; длинные боковые пристройки заостренными крыльями распластались по краю обрыва. Не на шутку встревоженный собственными фантазиями, я на всем пути к дому, а шел я по темной аллее, сжатой рядами высоких деревьев, пытался направить ход своих мыслей в рациональное русло. Нажимая кнопку звонка, я был уже почти совершенно спокоен. В конце концов, убеждал я себя, меня привело сюда серьезное дело.

Прозрачный звук колокольчика стеклянным эхом рассыпался по извилистым коридорам пустого дома. Откуда-то издалека донесся шаркающий шелест шагов. Затем внутри что-то лязгнуло, и в дверном проеме возник неясный и зыбкий силуэт Саймона Мальоре.

Вздыбившийся за спиной бугор переломил тело несчастного надвое; руки повисли беспомощными плетьми — но не это поразило меня в первый момент, а лицо его — безжизненно-серая восковая маска и жуткие фосфоресцирующие глаза, впившиеся в меня пустым и холодным кошачьим взглядом. Саймон явно меня не узнавал. Я стоял перед ним словно загипнотизированный, не в силах совладать с поднимающейся из глубины волной необъяснимого отвращения.

— Саймон, я пришел, чтобы...

Губы его раздвинулись и шевельнулись двумя белыми извивающимися червячками; затем медленно разверзся рот, и оттуда, будто из мерзкой черной норы, полезли наружу слова-слизняки... Или в этом сумрачном мареве меня подвело зрение? Определенно могу сказать только одно: голос, слабым шорохом пронесшийся в тишине, не принадлежал Саймону Мальоре.

— Уходите!— взвизгнул он насмешливым шепотом. — Сегодня я не могу вас принять!

— Но я... я пришел, чтобы...

— Убирайся, глупец! Вон отсюда!

Дверь захлопнулась. Некоторое время я стоял перед ней в полном оцепенении. Ощущение спасительного одиночества... много бы дал я за него в ту минуту. Но нет, шаг за шагом, до самой деревни зримо, неотступно следовал за мною скрюченный незнакомец: тот, кого еще совсем недавно я считал своим добрым другом по имени Саймон Мальоре.

Я вернулся в Бриджтаун, все еще не в силах до конца осознать происшедшее и, лишь забравшись в постель, стал понемногу приходить в себя. Ну конечно же, в который раз подвело меня собственное болезненное воображение! Мальоре серьезно болен: он явно страдает каким-то нервным расстройством — вспомнить хотя бы его регулярные наезды к местному фармацевту. Как мог я, поддавшись минутной панике, истолковать его поведение столь превратно? Что за детская впечатлительность! Завтра же нужно будет вернуться, принести извинения и попытаться все-таки уговорить Саймона уехать отсюда: похоже, для него это единственный шанс. Выглядит он все-таки отвратительно. Ну а дикая вспышка безумия — всего лишь случайный срыв... Нет, но как же он изменился!..

Едва дождавшись рассвета, я снова засобирался в путь. На этот раз все нездоровые мысли (источником которых вполне мог стать уже один только вид этого ужасного дома) мне удалось отогнать от себя заблаговременно. Я поднялся по ступенькам крыльца и позвонил, настроившись на сугубо деловой разговор.

Дверь мне открыл будто другой человек. Вид у Саймона был по-прежнему изможденный, но голос звучал совершенно нормально, и от вчерашнего безумного блеска в глазах не осталось и следа. Осторожно, как бы с трудом подбирая слова, Саймон пригласил меня в гостиную и тут же принялся извиняться за безобразный приступ, которым так напугал меня накануне. В последнее время, сказал он, такое случается с ним нередко; ну ничего, рано или поздно он непременно уедет отсюда — отдохнет как следует, а там, глядишь, и в колледж вернется...

— Скорее бы только с книгой разделаться. Немного уже осталось...

На этих словах он как-то странно осекся, спешно переменил тему и принялся вспоминать о разнообразных, никак не связанных друг с другом событиях: заговорил о нашей с ним институтской дружбе, стал вдруг живо интересоваться последними студенческими новостями. Саймон говорил около часа; в том, что он лишь тянет время, пытаясь избежать неприятных для себя расспросов, сомнений быть не могло. С другом моим явно творилось что-то неладное: каждое слово давалось ему с огромным трудом, голос звенел, наполненный каким-то внутренним напряжением,— казалось, каждую секунду он отчаянно пытается что-то в себе перебороть.

Я поразился мертвенной бледности его лица. Взглянул на горб: тело под ним будто съежилось, как-то усохло. Вспомнил недавнюю свою мысль о гигантской раковой опухоли и подумал, что был, возможно, не так уж далек от истины.

Пока, подгоняемый ему одному лишь понятным беспокойством, Саймон продолжал свой сбивчивый монолог, я понемногу огляделся. В гостиной царило полное запустение: все пространство было заполнено книгами, а в редких просветах — пылью. На столе возвышались груды бумаг и манускриптов. В углу потолка свил себе домик паук.

Улучив минуту, я спросил Саймона, как продвигается его литературная работа. Ответ показался мне несколько неопределенным: процесс идет непрерывно, свободного времени не остается совсем. Впрочем, сами по себе сделанные в ходе исследования открытия с лихвой оправдают затраченные усилия; одни только находки в области черной магии впишут новую страницу в историю антропологии и метафизики.