Кублановский Юрий
В световом году
ЗАКОЛДОВАННЫЙ ДОМ
ВОЗВРАЩЕНИЕ
В уксусе пламя жемчужное — солнце варяжское, вьюжное в пору затмения. Площадь с трусящей волчицею. И над безлюдной столицею райское пение. Дома! Взбегу-ка по лестнице к милой (и славно, что в плесени ручка дверная), забарабаню костяшками, как там у ней под рубашкою крестик, гадая. В лампы с фарфоровым парусом и потускневшим стеклярусом круге зеленом дай, словно маленький, силу испробую, сжав в затупившихся щипчиках с пробою сахар пилёный. Память — река с ледяными заторами, если уехал — тони под которыми впредь до подъема в знобкое утро Второго пришествия с преданным привкусом счастья и бедствия, стало быть, дома… Стекла с крупицами. Кладбище с птицами за снегопадом с ветками липкими, тропами скрипкими. Родина рядом. 3.1.1986 ПОД СНЕГОМ ТУСКЛЫМ, СКУДНЫМ…
Под снегом тусклым, скудным первопрестольный град. Днем подступившим судным чреват его распад. На темной, отсыревшей толпе, с рабочих мест вдруг снявшейся, нездешний уже заметен крест. Но в переулках узких доныне не погас тот серый свет из русских чуть воспаленных глаз. И у щербатой кладки запомнил навсегда я маленькой перчатки пожатье в холода. Москва, ты привечала среди своих калек меня, когда серчала. Почто твой гнев поблек? Кто дворницкой лопатой неведомо кому расчистил путь покатый к престолу твоему? …Напротив бакалеи, еще бедней, чем встарь, и вырытой траншеи нахохленный сизарь о падаль клювик точит, как бы в воинственной любви признаться хочет к тебе, единственной. Январь 1990 В РАССЕЯННЫХ ПОИСКАХ РАЯ…
За взмывшею с дерева стаей мы вышли с чужого следа — к нарышкинской церкви, не зная, что там отпевали тогда. Таинственное свеченье вместительных темных лампад сродни огонькам, по теченью сносимым в соседний посад, по тяблам алтарным кочуя, тускнело вдали, как будто мы в реку ночную по самое горло вошли. Сородичи тоже покорно неплотно стояли кольцом над новопреставленным в черном с покорным бесполым лицом. Катилась капель, обжигая, на пальцы со свеч. В рассеянных поисках рая, гнезда родового сиречь, когда мы на кладбище старом гуськом миновали кресты, имен не читая, недаром невольно поежилась ты. 1990 «Поплавки рубиновой лампады…»
Поплавки рубиновой лампады и зеленой — с корнем из пеньки, словно это визави посада бакенов маячат огоньки, медленно сносимые теченьем… В том же с ними праздничном ряду ленты заполярного свеченья и рубцы на соловецком льду. «Каким Иоаннам, Биронам…»
Каким Иоаннам, Биронам и Стенькам поклонимся мы, провидит, должно быть, ворона, игуменья здешней зимы, раз каркает властно над нами: мол, дети, о чем разговор? И красными сосны стволами нас манят в кладбищенский бор… Всевышний, прости наши долги. Прощаем и мы должникам — в верховьях отравленной Волги клубящимся облакам. Скудны по-евангельски брашна и тленна скудельная нить. Как стало таинственно, страшно и, в общем, невесело жить. Усопшие взяты измором, кто водкой, кто общей бедой. Хлам старых венков за забором, пропитанный снежной водой: воск роз, посеревший от ветра, унылый слежавшийся сор — как будто распахнуты недра отечества всем на позор. Ноябрь 1990 «Когда роковая блестит на…»
Когда роковая блестит на дневном небосклоне звезда, где столь бескорыстно, безбытно ты вить не спешила гнезда, платок не вмещает убогий разброс твоих косм золотых, и кисть тяжела от немногих заветных колец родовых. Недаром ты в силе и праве в последние впрямь времена читать в просквоженной дубраве напутствия и имена давно погребенных счастливцев. Ну, кто из них уговорил вдруг с места сорваться синицу, нахлебницу здешних могил? Туземцы при этом режиме, мы сделали всё, что могли: на ощупь в отеческом дыме навстречу погибели шли и слабые силы копили для мести какой, может быть, но вдруг обреченно открыли, что нечем и некому мстить. …С приходом над дремным простором, где в детстве крестили тебя, и тамошним аввою в створах таинственного алтаря, с землей обескровленной нашей со льдом иссякающих рек мы связаны общею чашей и общей просфорой навек. 27. XII.1990 ПОМИНАЛЬНОЕ
Всё же есть тепло в нас и в бешеной стуже вьюг, потому что «Бог наш есть огнь поядающий». А. Величанский Бог наш — огнь поядающий в бешеной стуже вьюг. Ныне об этом знающий не понаслышке друг в виды видавшем свитере отвоевался на весях Москвы и Питера, сумеречных сполна. Мы продвигались в замети, грозный чей посвист тих, отогревались в памяти первых подруг своих. Дальних приходов паперти, их золотой запас смолоду были заперты для большинства из нас. Неутомимо сбитые наши слова в столбцы — были тогда несытые алчущие птенцы: им приходилось скармливать всю свою кровь уже, вместо того чтоб скапливать впрок Божий страх в душе. Время — вода проточная в вымерших берегах. Честная речь оброчная и огоньки в домах блочной глухой совдепии плюс зеленца ольхи в нищенском благолепии — это твои стихи. То бишь твое служение сродственно средь пустот с тучами, на снижение шедшими круглый год, с птицами, зарябившими на небе в глубине, на землю обронившими в сером перо огне… Как твой английский, греческий, брат с баснословных лет, легший в предел отеческий, словно в сырой подклет? Вправленный в средостение сей мотыльковый миг — миг твоего успения жизни равновелик. 26. II.1991 «Ветер ерошит зеленое…»
Ветер ерошит зеленое под раскаленным пятном солнца, не двигая оное, — в небытие за окном. Но не пасует безбытное вместе с беспутным моим, разом простое и скрытное, сердце твое перед ним. Иль луговина не вымерла, в чьих колокольчиках есть от Соловьева Владимира заупокойная весть? Или в по новой озвученной старой руине сейчас на крестовине замученный ждет прихожанина Спас? Впрочем, когда тут от нечего делать идут по пятам и погибает отечество, до воскресенья ли нам? И над зазывною пропастью с первым снежком в бороде поздно уж вёсельной лопастью, бодрствуя, бить по воде… С нами емельки рогожины вместо покойной родни. Нашей слезой приумножены сторожевые огни в стане свечном перед ликами. Стало быть, нынче в чести в нашем народе великая мысль о последнем прости. ПО ОСЕНИ ВЕТЕР СТОУСТЫЙ
По осени ветер стоустый, трубя в онемевший рожок, с небес галактический тусклый сдувает тишком порошок. В курганах бесхозного сора, снежке, согревающем персть, в веселых глазах мародера нездешняя чудится весть. И в нашем отечестве тварном всё криминогеннее ад бездонный — под светом фонарным у самых церковных оград. 1991 «В захолустье столичном, квартале его госпитальном…»
В захолустье столичном, квартале его госпитальном мимикрия ампира осенней порой минимальна. Потускневшая охра да золота бледность синичья, словно свежая кровь, господа, у былого величья. На курганы отбросов под гаснущими небесами наседает черней воронье на паях с сизарями. Кто хранитель огня, тот сегодня один и хозяин. Уж до судного дня не задобрить имперских окраин. Заушают оттуда имамы, отцы, господари нас, чьи души белы безнадежно от выхлопов гари. Надо б воздуха в грудь было больше набрать для отваги перед тем, как нырнуть, как нырнуть, присягая, под стяги — эти неводы, верши, трехцветные крепкие снасти той умершей, а вдруг воскресающей — власти. То ли солнце в зенит закатилось из серого дыма, иль петарда летит — к стенам Нового Ерусалима. Октябрь 1991 ГОЛОС ИЗ ХОРА
Спросится с нас сторицей: смерть, где твое жало? Небо над всей столицей, как молоко, сбежало. Лишь золотые тени осени — Божья скрепа в гаснущей ойкумене гибнущего совдепа. По облетевшей куще, хлопьям её кулисы, не обойти бегущей по тротуару крысы. Теплятся наши страхи знобкие в гетто блочных. Тоже и страсти-птахи требуют жертв оброчных. Все мы — тельцы и девы, овны и скорпионы, пившие для сугреву по подворотням зоны, перед вторым потопом ныне жезлом железным, чую, гонимы скопом в новый эон над бездной. В черные дни, на ощупь узнанные отныне, жертвеннее и проще милостыня — Святыне. 16. XI.1991 «В отечестве перед распадом…»
В отечестве перед распадом взамен сердец сосредоточился в лампадах его багрец. И помнит изморозь в окопе, вернее, соль земли про галактические копи свои вдали… Ведь даже атомы в границах трущоб-пенат вдруг преосуществились, мнится, поверх оград в заряд шрапнели, накрывший цель. И страшно заглянуть в немые колыбели родных земель. До судного недолго часа уже огням лепиться у иконостаса, приосвещая нам, что ставит грозную заграду, врачуя и целя, гражданской смуте бесноватой рука Спасителя. 1991 «Многозвездчатая, неимущая…»
Многозвездчатая, неимущая, приютившая нас задарма, неизбывно на убыль идущая васильковая тьма. Будет время в пространстве накатанном, что разверзлось вплотную к стеклу, погибая, жалеть о захватанном зипунишке в медвежьем углу. Наши судьбы вмещают невместное: потупляя глаза, сотвори скорей знаменье крестное, если вдруг примерещится за амбразурами дачного домика, что встает на пути, тень дельца теневой экономики во плоти. Небеса с истребителя росчерком. И за давностью лет я и сам оказался подпольщиком, появившимся только на свет знаменитого сыском отечества. Ибо благовест издали вдруг утишает в душе опрометчиво и мятеж, и испуг. …Где над вечным покоем униженным на краю покровца не поблёк с материнским умением вышитый василек, обнадежит мольба, что колодники, серый конгломерат лагерей — нынче наши заступники, сродники, сопричастники у алтарей. 1991 ТОГДА ЕЩЕ КЛЕВЕР ПАХ
Ю. Зубову
1 Тогда еще клевер пах за нашей околицей. В полдень летал впотьмах овод по горнице. Там тишина взахлест громом утроена в синих почти до слез неба промоинах. Влажная акварель тоже была чиста, тает её капель, скатываясь с листа. В лунках тех красок вновь тускло стоит вода. Ладно, не прекословь слышимому тогда. …Кто-то принес на двор было щенка-слепца, так и скулит с тех пор возле щелей крыльца, переходя на рык. Вымершим вторящий это и есть язык русский глаголящий. 2 Заколосился вдруг ярче за рамами всеми цветами луг теми же самыми… Из годовых колец вытянула рука, чтоб распахнуть, ларец ветхий этюдника. Как выживали встарь, кисточкой тыкая в ультрамарин и гарь, тайна великая. Тот отшумевший бор всё баснословнее. Стали и мы с тех пор суше, бескровнее. Тела не греет бязь. Словно теряя жар, в полый зенит, клубясь, катится серый шар. И полыхнул вдали свет фосфорический падающей земли в омут космический. 1989,1991 В МЕККЕ КРАСНЫХ
…В Мекку красных пришел я ужаленным ими юнцом, в лабиринтах её стал с годами похож на калику и заросшим лицом, и пустою мошной — поелику, меж татарских зубцов и начищенных римских убранств вразумлен и отравлен бензиновой вонью, этот гордиев узел имперских пространств не могу разрубить онемевшей ладонью. В Мекке красных, уставших жиреть и леветь, конспирируя норов, избегая и впредь под привычной балдой разговоров, так и буду скакать на брусчатом торце площадей, на скрещенье бульваров с деревьями в виде обрубка, чтобы видели все: я нахохленный злой воробей и ни пяди снежку уступать не намерен, голубка! 1976,1992 МАНЕЖ
Поздно, а тянет еще пошататься: с гением ищет душа поквитаться сих приснопамятных мест, с кем-нибудь свидеться, то бишь расстаться, благо пустынно окрест. Этой дорожкой в минувшие лета кляча тянула угрюмого Фета, приопускавшего зонт, и, говорят, обплевалась карета у казаковских ротонд. Ты не поверишь, какой я невежа, даром, что в желтом квартале Манежа… Веки прикрою, и вмиг — отрок пылающий, отрок неправый был под хмельком, под гебистской облавой шпагоглотателем книг! Юная жажда испепелиться, сгинуть, исчезнуть, в ничто превратиться мною владела тогда и — помогала внезапно влюбиться, охолодеть без труда. Свежей листвы апельсинные корки вновь завалили скамьи и задворки. Рвотное передовиц. И загорелых еще после лета щебет подруг на крыльце факультета, грешниц, безбожниц, девиц. Наши тогдашние тайные были законспектировать мы позабыли, пылко сорвав семинар. Только ногтей озерца с перламутром грезятся, мне протянувшие утром дачной антоновки шар. …Там за решетками — призраки сада. Как хорошо, что надежна ограда и балахоны зимы: в йодистом свете Охотного Ряда недосягаемы мы. 1976,1992 В МАРТЕ 1965 ГОДА
Еще стволы морозцем лачило в лжебелокаменнодвуликой, а уж капель грачей дурачила и отливала голубикой. По площадям блестели отмели, еще не кончились занятья, еще дельцы сердец не отняли у храмин и хором Зарядья. Лишь за зубцами в дымке рисовой подложно золотили главы и в отруби Никите Лысому не смели подмешать отравы, дозволив корешу опальному в удушливом хлеву эпохи потыкаться по-погребальному в последние живые крохи. Бывали утренники с просинью, видениями, сильным жаром. И перепутав с поздней осенью весну, священную недаром, вдруг залегала в гололедицу на два десятилетья в спячку страна, что старая медведица, заспать смертельную болячку. …А под Москвой за речкой снежною и пыжиковым перелеском уже навстречу неизбежному глаза горели карьим блеском. Ты не была еще единственной, но начинало так казаться. Пустот души твоей таинственной еще никто не смел касаться. 1978,1992 АРХАНГЕЛЬСКОЕ
В.А.
Плашки листьев вморожены в лед, чей разлив бесприданницы-ивы перейти не решаются вброд, наклоняя покорные гривы. Пробивались лучи из окон к бледногубым голубкам Ротари: куртизанки ли видели сон, или фрейлины в жмурки играли — но пугала своей белизной манекенная грудь у корсажа, чей атлас отливал голубой чернотой, как холодная сажа. И косынок щекочущий газ обегал обнаженные плечи… Ничего не осталось у нас, кроме щиплющей влаги у глаз, кроме отзвуков собственной речи. Знать, само провидение, рок в перекошенных тапках с тесьмою предназначили этот чертог для прощальной размолвки с тобою. 1976,1992 «Для московских ребят заготовлена властью присяга…»
Памяти Александра Сопровского
Для московских ребят заготовлена властью присяга, да не знает никто — где припрятана эта бумага. Но недаром в испуге тетради разбухли, тонки, и ночных папиросок в квартирах снуют колонки. В глубине этажей натянулись упругие сети, потому шепотком окликаем подруг на рассвете, погорельцами бродим тишком по арбатской золе, и пустые бутылки, что кегли, гремят на столе. У московских ребят прилетевшие с севера книги и покрытая патиной соль соловецкой вериги, а крещенные в тридцать — повесили крестик на грудь. Так давайте скорей собираться в таинственный путь. Полно, братья, ходить нам в товарищах и невидимках. Шлюзы крошевом льда переполнены в матушках Химках. Побежала по соснам зазывная серая рябь, и вороний галдеж подбивает ограбленных: грабь. Никого на шоссе, кольцевых завихрениях… или сорвались с перекрестков последние автомобили. Копи, прииски свалок, распадки бесхозных дворов и — миров. У пяти пристаней укрепляются прочные снасти, чтобы в их полотне трепетало упрямо ненастье, чтобы в трюмах столицы, не жалуясь на тесноту, уносилась душа по блаженным волнам в пустоту. 1992 «Признаёшь ли, Отечество, сына…»
Признаёшь ли, Отечество, сына после всех годовщин? Затянула лицо паутина, задубев на морозе, морщин. И Блаженный сквозь снежную осыпь в персиянских тюрбанах своих на откосе, словно славное воинство, тих. Человеки те и те, и поди разреши: где иовы-калеки, где осклабленные алкаши, вновь родных подворотен отстоявшие каждую пядь. Нам со дна преисподней с четверенек неловко вставать. …Расставаясь с Украйной, пошатнулся рукастый репей, сей дозорный бескрайних отложившихся волн и степей. Родовую землицу у каких пепелищных огней, аки хищную птицу, нам отпаивать кровью своей? 1992 КРЫМ
(по памяти)
…Там фосфоресцирует космос открытый и с ним породненный прибой басовитый. Под ситцем, готовым ожог холодить, разлучниц тела не успели остыть. Лабает с братвой безымянной джазбанды небритый пахан на свету танцверанды, то голову в плечи, то весь напоказ, всю утварь ударных задействовав враз. Зловеще, щемяще, таинственно, чудно с иудиным цветом сошлись обоюдно колючие розы в сплетенье срамном, не ведая тоже, что будет потом. ОСЕНЬ В СКИФИИ
…Где Овидий, завидев, спешит из сторожки, лавровишней венчанный бедняк, для кормежки блудных пляжных собак, наклоняя повинно плешивое темя, словно тем признаваясь легко, что и в старческой темени скудное семя ищет, где глубоко, кто-то выпотрошил содержимое грозных присмиревших валов: с перламутром толченым ракушечник слезный вместе ждут холодов. Сколько нежности в том, что уже потеряло право быть на виду, испарилось, пропало в баснословном году! …Словно рядом стрекочет размытая лента, уходя в пустоту, и латентно в темноте на свету вижу пригоршни позеленевшей монеты, тот кувшин, что распили вдвоем… Драгоценная, где ты? И Боспорского царства поделки — браслеты всё ль тусклы на запястье твоем? К ПРОСЛАВЛЕНЬЮ АЛУПКИ
I …Магнолий сливочных пудовые цветы; гулка кремнистая дорога. Но если в сторону — цепляются кусты и колют лядвия поэта-полубога. Замри и вслушайся! Он утром здесь бежал в купальню с полосатым тентом. Ведь педантичный граф не зря его считал бездельником и диссидентом. II Увы, от страсти нет надежных панацей. И рококо Парни скрутило все карнизы, когда колонны войск приветствовал Лицей и граф ушел на фронт с благословенья Лизы. …Когда ж с победою отважный генерал домой вернулся невредимо, счастливый Государь его к себе призвал и сделал богдыханом Крыма. III Громоздкий Аю-Даг и был покрыт леском, но рядом две скалы и ласточкины сакли хозяин покорил стремительным броском и выстроил дворец, как задники в спектакле. По склонам выжженным затеял виноград, стал экономить снег, а то была утечка. И превратился Крым в роскошный вертоград из захолустного местечка. IV Но знают школьники, что значит саранча в судьбе великого поэта. Миледи, к завтраку ворвавшись сгоряча, потупилась из-под берета. Невозмутим на вид, но втуне зол как черт, наместник замолчал, хотел задать вопросец, да призадумался… Ты жалок, полулорд, полутатарщина и полный рогоносец! V — Купеческий корабль из греческих сторон! — торжественно оповещают. С подзорною трубой скорее на балкон и видим: парус убирают в жемчужном далеке. Обрадован паяц, велит свистать наверх, дает прислуге взбучку. Купальня издали похожа на матрац. И гений в суете графине стиснул ручку. VI Совсем немногое осталось досказать: графиня родила — тому виной Раевский. Естественно, скандал не удалось замять, о нем судачили Мясницкая и Невский. …В Одессе, где каштан весною свечи льет и мальчик по нужде сейчас зашел за кустик, поставлен памятник. А Пушкин в свой черед невдалеке имеет бюстик. VII И мы гуляли там! И ты была со мной! И обезьяний крик библейского павлина внезапно в сумерки раздался за стеной непроницаемой жасмина. Сквозь вереницу дней несет моя рука — никто твоей любви небесной не достоин — прощальный поцелуй, подобье мотылька. Не правда ль, ты одна… ты плачешь… я спокоен. ДОЖДЬ В КАСТИЛИИ
Шелковые петли к окошку привесь… Пушкин Луна за тучами эль-грековскими брезжит едва вдали теперь всё реже. Ты слышишь ли, в Мадриде в брачном почти чаду кончающийся дождь еще стучит по мрачным кумирам мраморным в ночном саду. Крутые бобрики идальго длиннолицых примяты влагой, и к нехитрым радостям великих инквизиций прибавь свои. Рассталась бы душа с роскошной грешной тошной сырой землей, но безутешная всё медлит под окошком с шелковою петлей. Летучей мыши над зыбью крыш в серчающем гитар рыдании расслышать доступно лишь последнее прости — неуловимой массе воды в горсти, айве с оскоминой на скомканном атласе последнее прости. Дождь — кровь священная, вдруг пролитая в схватке пространства невпрогляд с прозрачным временем. И приторны посадки левкоев у оград. «Я не схимник, спустившийся с гор…»
Я не схимник, спустившийся с гор и вступивший в немой разговор с непривыкшей к смирению речкой, что о камни дробится в упор и бахвалится царской уздечкой; нет, под темные залежи туч не спускался я засветло с круч, не дремал на ржавеющем камне, подставляя морщины под луч — эта благость совсем не нужна мне! Вижу, ты разглядела насквозь достоверность рассказанной байки, и боюсь, как застенчивый гость, пятерню запускающий в гроздь, надоесть терпеливой хозяйке. Где пришелся один на двоих огоньками усеянный вечер, я лишь отзвук приказов твоих, верный отблеск зрачков золотых — и поэтому так переменчив. ПИЛАД И ЭЛЕКТРА
I Зной, напоивший всех скорбящих, и скалы, и залив, слабей в тени плодоносящих, и нас, и пращуров кормящих приземистых олив. Как вдруг — ссыпаться начал гравий с кренящейся земли, перекрывая спевку гарпий с сиренами вдали. …Ты исподлобья озираешь встревоженную мать. Ты вожделение внушаешь тому — как ты не понимаешь, кто дал обет молчать. И он идет готовной тенью буквально по пятам к священному захороненью, где ящерка взывает к мщенью, пригревшаяся там. II Пилад всё верно понимает, но где его протест, когда в грудь матери вонзает клинок Орест? Зовет и стонет Клитемнестра, стенает и скулит. А на обломках алебастра безмолвствует Пилад. Он словно поглощает звуки Электре вопреки. Орест в потоке моет руки. Вы дети и враги на плоскогорьях ойкумены, где зной еще темней и столько пышной рыжей пены в отстойниках камней. «Помнишь — вроде котлована…»
Помнишь — вроде котлована капище в грозу, в память Максимилиана первую слезу… Максимилиан Волошин, киммерийский жрец, сердоликовых горошин любодей-истец. Впрямь с мешком из-под картошки схож его хитон, по вискам волос сережки треплет аквилон. Гость, которого не ждали, вновь пришел на свет откопать своих сандалий архаичный след. Ту находку на сыпучей тропке в свой черед заждались в разбухшей туче тонны пленных вод. ………………………….. Ели крабов, крыли власти, по лбу шла тесьма. За столом кипели страсти странные весьма. На любительском спектакле бесконечном том как не спутать было паклю с золотым руном? И никто не знал, совея от избытка муз: Феодосия — Вандея, столп — а не искус. У ЭВКСИНСКОГО ПОНТА[1]
Тут и Феодосия-голубка
гулит соль из прибережных чаш,
и на ощупь твердая Алупка,
и предатель родины Сиваш.
I Весь воспаряющий над Черноморьем Крым в заплатах дымчато-лиловых: и дамы смуглые, берущие калым с любовников бритоголовых, и честно пашущий кораблик вдалеке, уподоблённый блесткой точке, где мака дикого на черепе-скале оранжевые лоскуточки, и камни пегие, подобно тушкам птиц, и пляж с пьянчугой-красноярцем, и пышный сосен мех, длиннее игл и спиц — над белой осыпью и кварцем. Здесь снова испытать улыбчивый испуг на циклопической ступени тропой сыпучею — стопа в стопу придут однажды наши тени. II Испарения ирисов, роз и мираж аюдагского мыса. Ливадийский бочоночный воск опечатал врата Парадиза. И от йодистой знойной воды манит тенью татарская арка. Как обветрились у бороды и в подглазьях морщины монарха. Заломил, задробил соловей, заглушая зазывное: «Ники!» — относимое ветром левей всей социалистической клики. …Не задаром дарует Господь: и на кортике крабью чеканку, и лозу, и любезную плоть, и у белого мола стоянку, и грузинской дороги пенал, и казачью Украйну воловью, и Тобольск, и свинцовый Урал с голубою емелькиной кровью. Ill В цепких объятьях глициний спит ливадийский дворец. Особи лавров и пиний возле татарских крылец словно забыли с владельцем свой погребальный союз. Лишь студенистые тельца прямо на гальку медуз понта Эвксинского качка бросила в йодистый зной. Это темна, как болячка на локотке у родной, роза в скорлупчатой чаще, стриженной по окоем… И августейшее — слаще в смертном обличье своем. IV Пенистый малахит в скальной оправе понта больно глаза слепит вспышками горизонта. Перебегая в тень, стала от зноя слаще вянущая сирень в дикой приморской чаще, что от татарских дуг сонных манила новью и — обернулась вдруг белогвардейской кровью. Конские черепа скал высоки, отвесны. В осыпь ведет тропа прямо по краю бездны. Грубый хитон, хитрец, было надел Волошин, сей любодей-истец гладких морских горошин. Но всё равно слыхать бойню Чрезвычайки. И перестав скучать, падали алчут чайки. V В новосветской хибарке, дотоль нежилой еще в этом сезоне, под дождем, барабанящим в толь, с паучком-паникером в ладони… Сосен пушистых стая сгрудилась над отвесной — свечи в ветвях качая, тайно манящей бездной. Что если прыгнув сходу, плавно на камни ляжешь, перемогнув природу… Что мне на это скажешь ты, заслонясь враждою к Новому Свету — раю? Что за моей спиною мне припасли, не знаю: пайку ли на затравку с проводкой на заборе, или в ночи удавку, или иное море… Жертвенное нетленно. Вещее многогласно. Гибельное мгновенно, ласково, безопасно. VI Милая по руке хлоп! — как когда б отравлено. За полдень в погребке много чего оставлено. Большому кургану сродни Митридат. Коптится и вялится Керчь. Товарок её контрабандный наряд и ныне способен зажечь. А там — за проливом — невестится в рань, вечор золотисто-грязна над тускло-бутылочной гладью Тамань, притон, арсенал и казна. А Кафа бела на зеленой горе, где тёмен изменчивый понт иль дымно-прозрачен, когда на заре зазывно открыт горизонт. Не думай, что это бесплотный мираж забрезжил сквозь ветхую ткань: из волн поднимается после пропаж державная Тьмутаракань! «Где чайки, идя с виража…»
Где чайки, идя с виража в пике, прожорливы, за радужной пленкой лежат — мечта государей — проливы. Но возле полуденных стран нас, словно куницу в капкане, с опорой на флот англикан смогли запереть басурмане. Эгейская пресная соль под небом закатным. Еще, дорогая, дозволь побаловать нёбо мускатным. На линии береговой напротив владений султана, быть может, мы тоже с тобой частицы имперского плана. Но, Господи, где тот генштаб, его не свернувший доныне, чтоб мысленно мог я хотя б прижаться губами к святыне! Дай жаждущей рыбиной быть, чье брюхо жемчужине радо, и тысячелетие плыть и плыть до ворот Цареграда. ВИЗАНТИЯ
1 Не по тулову вазы бежит голенастый ободряемый гончими мим. Просто волны смывают с уже безучастной Византии оливковый грим. Ту, которую исподволь Отче приблизил, на глазах от души покарал. И блазнит язычками коралловой слизи у подножия скал поджимающий крылья могильник эриний, по-над толщей морской донимавших хвою Константиновых пиний и елениных кедров тоской. 2
