Дело для трёх детективов

— Но можно летать и без крыльев, — продолжил он, — причём ужаснее, чем с крыльями. У дирижаблей нет никаких крыльев для подъёма. У пули нет никаких крыльев. Умело брошенный нож, сверкающий в воздухе, как пьяная комета, тоже бескрылый.

Для Алека Норриса это было уже слишком, и он начал торопливо рассуждать об автомобилях. А поскольку они занимали в жизни отца Смита весьма скромное место, так как в основном он ходил пешком и в местах, где автомобили не приветствовались, он снова затих.

Затем разговор прервался. Молодой Стрикленд с внезапным восклицанием обратился к Столлу. «Смотрите!» — воскликнул он.

С потолка или с цветов упал паук и побежал через стол. Дворецкий подошёл, поднял его и понёс в пальцах к окну. Маленький круглолицый священник рядом со мной рассеянно наблюдал за ним. Внезапно он вскочил.

— О нет! — закричал он. — Нет! — Его голос был жалобным, нервным, и в то же время испуганным.

Он подбежал к окну, открыл его, подобрал паука и опустил на клумбу.

— Что такое, в чём дело? — спросил Норрис. — Разве Столл не убил его?

Прежде, чем ответить, отец Смит выдержал паузу. За это время Столл покинул комнату и закрыл дверь. «Лучше бы убил, — простонал отец Смит. — Правда, лучше бы убил!»

Мы обменялись взглядами. Что он мог иметь в виду? Его нельзя было подозревать в ненависти к паукам или в чём-нибудь подобном. Он был слишком умеренным и доброжелательным, чтобы ненавидеть. Кроме того, если бежать через всю комнату его заставила ненависть к насекомому, почему он не раздавил его? Почему он так осторожно выпустил его в сад?

— А вы, оказывается, любитель природы, монсеньор Смит? Вы специально изучаете арахнид?

— Если вы имеете в виду пауков, — ответил тот, — то я знаю о них только два факта. И их знают все. Они убивают мух. И они висят на нитях.

Остальная часть еды прошла довольно напряжённо, поскольку этот по-детски невинный человек, казалось, имел талант высказывать самые шокирующие вещи.

Я уже начал праздно задаваться вопросом, в какое неожиданное место он попросит себя проводить после ужина, но всё равно был несказанно удивлён, когда он подошёл ко мне и попросил показать ему деревенскую церковь.

Конечно же, я попытался его образумить: «Вы думаете, — рискнул я его спросить, — что нам следует напрасно терять время на осмотр старого здания, в то время как перед нами стоит нерешённая проблема? Она всё ещё представляет такие трудности...»

— Но что же мы можем сделать лучше того, чем обратиться с нашими проблемами к церкви? — вежливо спросил он, и мы отправились.

На кладбище около церкви мы встретили викария. Он приветствовал меня своей быстрой беспокойной улыбкой, и я представил ему отца Смита. У этих двух, казалось, было много, о чём поговорить, и я согласился подождать, пока викарий показывал моему новому знакомому красоты старинного здания.

Я, должно быть, просидел на невысокой стене в бледном свете осеннего дня  минут десять, когда отец Смит в спешке вышел из здания, очевидно испытав небольшой стресс. Когда он прошёл вперёд, и его толстые ботинки быстро замелькали по дорожке, я заметил, что его одежда немного испачкана.

— Он назвал ее раковиной! — закричал он. — Нельзя терять ни минуты. Разве вы не понимаете значения того, что он назвал ее раковиной?

Я стал настолько привыкать к этому загадочному волнению, что не выказал удивления, но молча шагал рядом с запыхавшимся маленьким человеком к дому Терстона.

— Раковина, — бормотал он. — Это его точные слова.

Внезапно отец Смит остановился посреди дороги. «Как! — воскликнул он довольно громко, обратив ко мне стёкла своих очков, — конечно же, как! — И спустя мгновенье продолжил, — мы должны пойти в гимнастический зал».

— Гимнастический зал?

— Да, безотлагательно. Вы говорите, что один канат был найден?

— Да. Единственный канат.

— Один из канатов, — рассеянно поправил он меня.

— Их что, два? — спросил я, чувствуя себя Алисой в Стране Чудес.

— Боюсь, что так. Если бы был только один, было бы лучше. Это было бы намного лучше. Но я боюсь, что их два. И всё же, кто может сказать наверняка? Один канат способен образовать петлю.

Здание гимнастического зала было построено предшественником Терстона, энтузиастом физкультуры. Оно находилось около гаража и представляло собой длинное белое строение. Поскольку оно имело полностью современную архитектуру и не делало попытки подделываться под древний красный кирпич дома, то было расположено так, что не было видно даже из окон спален.

В настоящее время самим Терстоном или их друзьями зал не использовался. Среди нас культуристов не оказалось. Но, прогуливаясь тем путём однажды утром во время предыдущего посещения, я услышал внутри некоторое движение, и заглянул внутрь. Я увидел Феллоуса, шофёра, принявшего на параллельных брусьях такое положение,  которое по силам повторить было разве только акробату. Я спросил его тогда, используется ли гимнастический зал вообще, и он сказал, что доктор Терстон позволил группе местных бойскаутов собираться там несколько раз в неделю. Ему, Феллоусу, это не очень нравится, потому что мальчики создают много шума и, как было известно, затем бегают по территории.

Когда мы вошли внутрь в этот раз, было очень тихо и сумрачно, как обычно бывает в школах и церквях, когда в них никого нет. Не хватало толпы, которая просто обязана находиться в подобном месте.

Маленький отец Смит пристально поглядел вверх, как праздный мальчик-пастух разглядывает облака. Я тоже поглядел в этом направлении и увидел то, что приковало его внимание. В поперечной балке имелись два крюка из прочной стали, используемые для установки гимнастических снарядов, но с них не свисало никаких канатов.

— Вы совершенно правы, — сказал я. — Теперь я вспомнил. Было два каната. У человека, который построил это здание, как сказал мне Феллоус, они были установлены так, чтобы он мог лазать по ним наперегонки с друзьями. А теперь их нет.

Вдоль стены лежала лестница.

— Странное место для лестницы, — заметил я. Но отец Смит не собирался отвечать. Как я заключил впоследствии, он сразу понял, что лестница была оставлена здесь, чтобы человек мог снять канаты.

Именно священник был впереди, когда мы шли к дому и вверх по лестнице на третий этаж, с которым я становился слишком хорошо знакомым. Он суетливо вбежал в яблочную комнату и, едва сдвинув к плечу чёрную ткань, погрузил руку в бак с водой. Мгновение спустя второй канат, во всех отношениях подобный первому, был уложен рядом на полу.

Затем отец Смит уселся на деревянную скамью и в течение долгого, очень долгого времени ничего не говорил. Снаружи уже начало смеркаться, но в яблочной комнате всё ещё было достаточно светло, чтобы я мог видеть его круглые глаза, в которых застыло удивление, смешанное со страхом. Солнце опускалось, бросая красные и жёлтые отсветы,  напоминающие обширное сражение между двумя армиями на холмах Испании.

А затем отец Смит произнёс: «Вы никогда не задумывались, какие мерзкие вещи изобрели люди, чтобы убивать друг друга? А на что направили они уже имеющиеся дьявольские изобретения, такие как порох и газ? Но ни порох, ни газ, ни пистолет, ни яд не столь ужасны, как орудие, которое выбрал этот убийца».

— Я считал, что это было в высшей степени обычное орудие, —  осмелился я. — Нож.

— Вы говорите только об оружии. Я мыслил шире.

— Вы имеете в виду, что у него был сообщник?

— Я имею в виду, что у него их было семь.

— Семь! — я почти закричал от этого непонятного утверждения, так поразившего меня.

— Семь дьяволов, — произнёс он и стал печально раскачиваться из стороны в сторону.

— Но монсеньор Смит, — сказал я, — в чём отличие между оружием и орудием? Вы, конечно же, просто играете словами?

— Это слишком рискованная игра, чтобы я стал в неё играть. Я уж скорее развлёк бы мальчиков бомбой, про которую они думали бы, что это мяч, чем позволил бы себе смутить взрослых мужчин словом, в котором они видят предупреждение. Орудие может стать оружием, как нож в гильотине.

— Но тогда, если вы всё это понимаете...

— Но это же не так! — закричал отец Смит. — Я знаю оружие, и думаю, что знаю орудие. Но я должен быть уверен в том, кто убийца!

Теперь в яблочной комнате стало почти совсем темно, и я почувствовал, что пришло время ужина. Я встал, чтобы подтолкнуть его к действиям. К моему облегчению, отец Смит тоже поднялся.

— Вы правы, — сказал он, — в этой комнате есть зло.

Он, казалось, больше не спешил, и неторопливо спустился вниз. Когда мы вошли в гостиную, чтобы присоединиться к остальным, я смог услышать его мягкое бормотание себе под нос, и немного повернулся, чтобы расслышать слова:

— Король Брюс. Король Брюс,[19] — загадочно шептал он.

ГЛАВА 8

В глубоком кресле, стоящем в стороне от стульев, которые окружали чайный столик, вытянулся лорд Плимсолл с сигарой между длинными пальцами и книгой в руке.

— Хороший экземпляр, — заметил он. — Это Платон издания Альдинской академии. Я никогда прежде не видел издания 1513 года на пергаменте. Как вы знаете, Aльдус и Мусурус выполнили его совместно, и посвятили папе Льву X. Он был настолько тронут, что возобновил привилегии, предоставленные Альдусу Александром VI и Юлием II. Ваш друг что-то вроде коллекционера?

— Полагаю, что да.

— Я тоже этим немного балуюсь, — заметил лорд Саймон.

Я подумал, что это прозвучало довольно скромно, если вспомнить некоторые из книг, которые украшали его коллекцию.

— Да, я слышал. А тем временем у меня есть для вас некоторые новости.

Пока я рассказывал ему об открытии месье Пико татуировок на предплечье Феллоуса, он продолжал невозмутимо листать страницы книги.

— Занятно, — признал он, — но не очень полезно. Мы хотим знать, кто совершил убийство, а не кто о нём думал.

Довольно разочарованный, я рассказал ему о драгоценностях в спальне Стрикленда и о газете с пометками на столе Феллоуса. Оба раза он кивнул и заметил: «Очень может быть. Очень может быть».

И только когда я дошёл в своём рассказе до второго каната, который нашёл отец Смит, он вскочил на ноги.

— Второй канат? — воскликнул он. — Это неудобно. Это разрушает всё. Хотя... — Он сделал паузу. — Послушайте, Таунсенд, окажете мне услугу? Я хочу перенести один из этих канатов в гимнастический зал.

Хотя это означало ещё один подъём на третий этаж, я, конечно же,  не мог отказаться. Вскоре мы уже протащили эту штуку через сад, и лорд Саймон, с изяществом удерживаясь на лестнице, повесил его на родное место. Затем он спустился и, отступив к двери, уставился на него.

— Всё в порядке, — сказал он, когда мы покинули гимнастический зал. — Всё хорошо. В принципе, я допускал такую возможность. — И он с удовольствием занялся сигарой.

Когда мы возвратились, маффины были уже холодными,  но я понимал, что расследование важнее любой еды. А кроме того, я знавал людей, которые после убийства вообще не ели по несколько дней.

Терстон ещё не появлялся, но я понял, что  этим вечером он должен присутствовать на дознании. Я был рад, что весь день он держался в стороне. Моё знание подобных ситуаций, почерпнутых из опыта нескольких расследований, говорило мне, что мы все вели себя согласно самым лучшим прецедентам, но я не мог сдержать чувства, что человек, который только что потерял жену, не смог бы смотреть на всё нашими глазами. Я знал, что после убийства для всех в доме совершенно естественно присоединиться к сыщикам в этой интересной игре в "поиск улик", которая, казалось, полностью поглотила нас. Не было ничего экстраординарного в том, что три совершенно незнакомых человека расспрашивали слуг, полицейские подвергались насмешкам, а труп мог быть предоставлен для осмотра любому, кому было любопытно узнать, как именно он стал трупом. Но когда я думал о человеке, для которого эта трагедия значит нечто больше, чем восхитительная загадка для талантливых сыщиков, я даже подумал, что эта традиция несколько бестактна.

Все трое наших выдающихся гостей, как я заметил, держались или по меньшей мере старались держаться на некотором расстоянии от конкурентов. Лорд Саймон, удовлетворившись тем, что, как он выразился, "с канатом всё в порядке", вновь успокоился и вернулся к Платону. Отец Смит обсуждал средневековое  искусство с Алеком Норрисом, а месье Пико после того, как тщательно расставил чашки, беспорядочно стоящие на чайном столике, одиноко сидел у огня.

Мне подумалось, что настало время подвести некоторые итоги. Три великих сыщика, не говоря уже о полицейском сержанте, начали формировать свои теории, а так как у меня на руках были все те улики, которые были у них, я не видел причин, почему я не могу сделать то же самое.

Как бы наши детективы не отличались деталями своего расследования, все они заинтересовались канатом, или двумя канатами, которые были обнаружены. И всё же, я не мог себе представить, как можно было воспользоваться этими канатами. Невозможность состояла в том, что мы быстро, просто очень быстро взломали дверь. Если бы убийца убежал, поднимаясь на канату, то он должен был убить Мэри Терстон, перебежать к окну, перебраться на канат, закрыть за собой окно, подняться по канату и втянуть его за собой, — и всё это за те несколько моментов, которые нам потребовались, чтобы прибежать наверх и взломать дверь, поскольку, конечно же, канат напротив окна был бы хорошо виден и, вероятно, раскачивался бы с большим шумом. Но даже если отбросить всё это, я просто не мог поверить, что канат мог быть втянут до того, как Сэм Уильямс подошёл к окну и выглянул наружу.

И затем, даже если предположить, что это возможно, кто из домашних мог это сделать? Я уже объяснял, что прежде, чем мы начали ломать дверь, Норрис уже был с нами, а Столл, Стрикленд и Феллоус, — все они оказалось там в течение нескольких секунд — слишком немногих для того, чтобы кто-либо из них мог поднялись по канату, влезть в верхние окна и спуститься по лестнице вниз к нам. В качестве возможных канатолазов оставались только викарий, повариха и горничная. Можно было спокойно снять подозрения с двух женщин, едва ли способных совершить подобный подвиг. Что касается викария, у нас было заявление Столла, что он впустил Райдера спустя некоторое время после преступления. Но ещё более решающим был тот факт, что, если бы он убил Мэри Терстон и сбежал, поднявшись по канату, то он должен был бы или подняться и влезть через  верхнее окно, пока мы бежали наверх и вламывались в комнату, или отложить подъём. В первом случае его, конечно, услышали бы или заметили, как он входит в яблочную комнату, Столл и Феллоус, которые были в это время на том этаже, или же, когда Уильямс открыл окно, канат всё ещё свисал бы и викарий находился на нём.

Нет, в целом я был склонен отмести всю эту теорию с канатами. Я высоко оцениваю человеческое проворство, но не верю в такую быстроту действий, которая потребовалась бы в этом случае.

Оставались ещё несколько менее очевидных возможностей или полувозможностей, которые, как я помнил, часто превращались в успешные теории в других делах об убийстве за запертыми дверями, и в этом случае в некотором роде подозреваемыми были все. В моих рассуждениях до этого момента я проигнорировал все вопросы психологии, и не позволял сбить себя с толку конкретным характером людей. В глубине сердца я, например, не мог подозревать в убийстве Феллоуса или викария, но включил их в число подозреваемых, раз факты пока позволяли каждому из них оказаться виновным. И теперь, когда я перешёл к рассмотрению более диких предположений с загадками времени в противоположность загадкам места, я не исключал никого.

Например, я не мог поверить, что Уильямс или Терстон могли оказаться преступниками, поскольку я всё время был с ними с момента, когда Мэри Терстон покинула комнату, и до криков, и я не терял их из виду даже после этого и до обнаружения трупа. И здесь сразу возникла изощрённая теория, правда несколько противоречащая неопровержимым фактам. Потому что, если бы я лично не видел эту  ужасную фигуру на кровати в момент разрушения двери и если бы в комнате на было никакого света, то было бы возможно — хотя это было бы, пожалуй, слишком, — что сам Терстон вошёл в комнату впереди нас и убил её в нашем присутствии без какого-либо подозрения с нашей стороны. Он, возможно, устроил в комнате нечто, что вызвало у женщины сильный испуг, сопровождаемый криками, и этим обеспечил себе алиби. Я очень гордился этой идеей и серьёзно подумывал, чтобы использовать её в качестве сюжета для детективного романа. Но в данном случае факты свидетельствовали против. Свет в комнате, хотя и не был сильным, был достаточным, чтобы я смог увидеть кровать, как только проломил верхнюю филёнку, и вполне достаточен, чтобы я и Уильямс могли видеть каждое движение Терстона, когда тот первым вошёл в комнату. Он просто подошёл к жене, положил ей руку на сердце и сказал нам, что она мертва.

Хотя я и нашёл свою теорию довольно изобретательной, но немного стыдился, помещая в неё Терстона, однако затем я понял, что настоящий следователь должен считать подозреваемыми всех. Например, возьмём Уильямса. Была ли хоть какая-нибудь возможность, чтобы Уильямс мог стать участником преступления? Был ли возможен хоть какой-нибудь трюк со временем или местом, — а я узнал о множестве подобных фокусов при изучении криминальных дел, которые рассматривались публично, — который мог связать с убийством доктора Тейта или даже полицейского сержанта? Или горничную? Или повариху? Я не мог отбросить ни одного из них, как заведомо невиновного. Если я и ничему не научился у этих трёх великих людей, сидящих рядом со мной, то хорошо усвоил, что в конечном счёте они выберут того человека, которого я даже не подозревал. Таким образом, я следовал простому плану и подозревал всех. И я настроился ничему не удивляться.

Но оставался невыносимый факт, что, независимо от подозрений, я не мог найти подходящего мотива, связывающего любого в этом доме с убийством Мэри Терстон, и мои подозрения, в конечном счёте, сводились к робким и несколько недостойным попыткам считать, что те, которых я недолюбливал, — такие как Норрис и Столл, — могли иметь мотивы, а те, кто мне нравился, — например Уильямс и Феллоус, — нет. Я был вынужден признать, что мой метод не имеет с дедукцией ничего общего.

И всё же, кто-то это сделал! Это не было самоубийством. Женщина не кричит три раза перед тем, как перерезать себе горло так глубоко, как, по словам доктора, мог сделать только очень сильный человек. И этого неизвестного необходимо выявить. Это также было бесспорным. Я никогда не знал случая, чтобы любой из этих трёх сыщиков оставил загадку неразгаданной, уже не говоря о том, что в данном случае действуют все трое. И если обнаруженные улики дали им уже так много, что лорд Плимсолл спокойно листает книгу,  месье Пико умиротворённо смотрит на огонь, а отец Смит обсуждает средневековое искусство, тогда, конечно, мне было, чему у них поучиться!

Канаты, татуировка, отмеченные рекламные объявления, нюхательный табак, факт, что викарий назвал что-то там раковиной, драгоценности в комнате Стрикленда. «Почему, — спросил я себя, — они так много значат для людей с большими мозгами, и так мало для меня?» «А потому, — ответил я сам себе, — что эти мужчины были следователями, в то время как я был простым наблюдателем». Но как же мне хотелось иметь свою теорию, не хуже чем у них.

Ладно, ничего. Через несколько минут начнётся перекрёстный допрос, и он без сомнения прояснит всё.

ГЛАВА 9

Когда чай был убран, Стрикленд и Норрис тактично покинули комнату, поскольку было понято, что во время допроса должны были присутствовать только Терстон, Уильямс и я. Было около пяти часов, когда вошёл сержант Биф и кивнул нам с видом человека, готовящегося скорее к обороне. Несомненно, он чувствовал себя здесь несколько неуместным. Со своим потным красным лицом и свесившимися от жажды усами он выглядел так, как если бы мечтал оказаться сейчас не здесь, а в местном баре. Однако он не выдвинулся на первый план, а уселся на стул с самой прямой спинкой, какой смог найти, вынул свой огромный чёрный блокнот и замер в ожидании.

Затем вошёл Терстон. Я не видел его с предыдущего вечера и с тревогой взглянул на него, в то время как он был представлен Сэмом Уильямсом каждому из трёх детективов. Он пожелтел и выглядел очень несчастным, но при обмене рукопожатиями ему удалось выдавить слабую улыбку.

— Я не хочу оставаться в комнате, в то время как вы, джентльмены, занимаетесь расследованием всего этого, — медленно проговорил он, — поэтому я решил спуститься и сообщить вам всю имеющуюся у меня информацию. И если после того, как предпримете некоторые шаги, вы снова захотите меня увидеть и о чём-нибудь спросить, я сделаю всё, чтобы помочь вам. Я ценю усилия, которые вы предпринимаете, чтобы прояснить это дело.

— Все мы очень глубоко вам сочувствуем, — сказал лорд Саймон, и его голос прозвучал довольно искренно. Мне понравилось, как он это сказал.

Терстон кивнул. «Я скажу вам всё, что могу, — сказал он, — и есть некая э-э… семейная история, которую вам следует знать. Я обсудил этот вопрос с мистером Уильямсом, который помимо того, является моим адвокатом, — мой друг, и мы оба согласились, что вы должны её услышать».

Тишина была нарушена движением сержанта Бифа. Довольно бестактно, с моей точки зрения, он раскрыл свой блокнот и приготовился записывать.

— Моя жена была замужем до меня, — сказал Терстон, и я вздрогнул. — Я расскажу вам эту историю так, как я её знаю. Она была единственной дочерью глостерширского пастора. — Его голос дрогнул, но он продолжал. — Я никогда не был знаком с её родителями, но полагаю, они были очень трудолюбивыми, довольно суровыми людьми, преданными дочери. Она воспитывалась в среде, которую даже в те довоенные дни было принято называть пуританской. Но она была вполне счастлива, хотя для нынешнего поколения это может показаться странным. Она трудилась, как это делала её мать, в приходе, и, возможно, училась на практике быть такой же бескорыстной, какой была от природы. Действительно, кто мог бы её представить в любой ситуации не счастливой и не бескорыстной?

Наступила напряжённая, но сочувствующая тишина. Наконец доктор Терстон продолжил. «Одним из прихожан был богатый местный землевладелец, человек значительно старше её, который нажил состояние в Бирмингеме и недавно удалился в своё глостерширское поместье. За несколько лет до этого он потерял свою жену, а после того, как он несколько раз повстречался с Мэри, он по-старомодному попросил у её отца разрешения сделать девушке предложение выйти за него замуж. Пастор согласился, но его жена высказала одно возражение, которое следовало разрешить прежде, чем это предложение Мэри будет сделано. Дело в том, что хотя этот человек, находящийся ближе к верхней границе среднего возраста, казался с любой точки зрения желательным мужем, у него имелся сын».

— О Боже! — прошептал лорд Плимсолл.

— Мэри никогда не видела этого сына до этого момента и, насколько я знаю, никогда не видела его потом. Мальчик уже заработал себе дурную славу или, по крайней мере, так сказал её первый муж. Он не жил со своим отцом в Глостершире и подразумевалось, что он находился за границей, хотя, был ли он простым пареньком, посланным на учебное судно, или взрослым мужчиной в колониях, я не знаю. Однако само его существование сильно встревожило родителей Мэри, и, возможно, именно поэтому она о нём вообще услышала. Предположим, он вернётся и станет препятствием между Мэри и её мужем? Предположим, что он влюбится в Мэри? Следует понимать, что её родители были простыми людьми, идеи которых о таких вопросах были почерпнуты в значительной степени из сентиментальных романов тех дней.

Во всяком случае, проблема была поставлена и решена. Возможно, в наши дни вы почувствуете некоторую долю эгоизма и неосознанной жестокости в таких мерах, если я скажу, что, насколько я смог понять, между родителями Мэри и её мужем было решено, что сын не должен стоять на пути новой семьи. Я полагаю, ему назначили содержание, и Мэри однажды сказала мне, что последний раз, когда они о нём слышали, а это было довольно давно, он, как полагают, находился в Америке. Но даже тогда она не была уверена, что это не была Австралия.

Терстон говорил очень медленно и задумчиво. Казалось, что его самого нервировало такое подробное описание, но он решил идти до конца. Однако легко было заметить, как он страдал.

— Они были женаты в течение десяти лет, — продолжал он,  — и, я думаю, были довольно счастливы вместе. Мэри, конечно, никогда не понимала ошибок своего первого мужа. Или также второго мужа, если уж на то пошло. Она была не той женщиной, которая стремится искать недостатки в любом человеке.

В течение первых лет их брака Мэри потеряла обоих своих родителей, и одним из немногих действительно заботливых поступков, совершённых для неё мужем, был переезд из района её отчего дома в дом приблизительно в миле отсюда. В первый раз я встретился с ними, когда навещал его во время инфлюэнцы, довольно скоро после того, как они переехали. Затем началась война, и пасынок Мэри вернулся домой, чтобы поступить на военную службу, и даже сумел отличиться. Но даже когда он был в отпуске, его не приглашали в дом отца. Иногда муж Мэри ездил в город, чтобы встретиться с ним, и отзывался о нём в этот период довольно доброжелательно. Но она никогда не встречала его.

После войны этот сын, как и очень многие сыновья, которые воевали, снова стал проблемой. Несколько лет после войны он жил за границей на частном пособии, что едва ли служит правильным средством воспитания хорошего гражданина. Он не был плохим мальчиком, но он был трудным. У него были нормальные недостатки, немного выставляемые напоказ, и я не думаю, что он когда-нибудь проявлял искреннюю привязанность к отцу. Он устраивался на различные работы, но неудачно, и уезжал в разные места. Но, время от времени, он вновь оказывался в Лондоне. Довольно обычное дело, полагаю.

Вскоре после того, как его отец послал его с некоторой окончательной решимостью в Канаду, старик составил завещание, и в сложившейся ситуации я полагаю, что это было достаточно справедливо, хотя и не очень щедро по отношению к сыну. Небольшое пособие для молодого человека должно было продолжать выплачиваться, а остальная часть состояния должна была обеспечить пожизненный доход для Мэри, а если она умрёт раньше сына, то всё должно было достаться ему. Фактически, я не думаю, что Мэри была намного старше своего пасынка, но она никогда не казалась её мужу молодой женщиной, потому что на его эгоцентричный взгляд она была его женой и, стало быть,  должна была рассматриваться как его ровесница. Поэтому с его точки зрения это не было такой уж большой несправедливостью, как может показаться вам. В завещании он выражал надежду, что если его сын наследует деньги, он к тому времени научится их ценить.

Он снова сделал паузу: «Вы поймёте, что мне не очень-то хочется проходить сейчас через всё это. Но я хочу по возможности облегчить вашу работу. Имеет ли это какое-нибудь значение для расследования или нет, но вы могли бы почувствовать необходимость разузнать об этом самостоятельно и потратить время понапрасну. Но я уже почти закончил. Я посещал первого мужа моей жены во время его последней болезни. В это время судьба бросила нас друг к другу. И те из вас, кто её знал, не будут удивлены что в течение года после того, как она стала вдовой, мы поженились».

Уильямс что-то пробормотал, а доктор Терстон неловко опустился на стул. «А теперь я должен затронуть нечто ещё более интимное, — сказал он. — У моей жены был доход почти в две тысячи фунтов в год. Мой собственный доход, кроме практики, которую я тогда имел, был значительно, весьма значительно  меньше. Я не вхожу во все эти осложнения, которые имеют место, когда бедный мужчина женится на богатой женщине. Но есть некоторые моменты, которые мне хочется пояснить. Прежде всего, сам я был заинтересованной стороной в завещании моего дяди, после которого я, как тогда ожидал, должен был вскорости получить сумму, значительно превышающую состояние моей жены. Эта сумма фактически досталась мне приблизительно шесть месяцев назад. Отсрочка была связана с некоторыми юридическими тонкостями. Во-вторых, вам будет полезно узнать, как были устроены наши личные финансы. Моя жена сохраняла абсолютно весь свой доход в собственных руках, но по её желанию она несла все расходы по содержанию этого дома. Мои собственные личные расходы были небольшими, и мой маленький доход вполне их покрывал. Однако после того, как я унаследовал сумму, о которой я уже упоминал, я не позволил жене тратить её деньги на что-нибудь, кроме её личных нужд. Остальные детали, например про её собственное завещание, можно узнать у мистера Уильямса».

Следователи подняли головы. Первым заговорил месье Пико. «И что пасынок?» — спросил он.