Дело для трёх детективов

А затем — вы будете потрясены — первое, что мы сделали, это хорошенько хлебнули виски. Уильямс наполнил один бокал для доктора Терстона, который просто упал на стул в гостиной, и дал по одному Феллоусу и Столлу. Зубы Алека Норриса стучали по кромке бокала, когда он пил. Стрикленд пока ещё ничего не сказал, но пил жадно.

— Послушайте, Таунсенд, — сказал Уильямс, — возьмите Норриса, Стрикленда и Феллоуса и тщательно обследуйте территорию вокруг дома.

— Хорошо, — согласился я, хотя у меня была лишь слабая надежда что-нибудь обнаружить. Но я чувствовал, что больше не могу переносить атмосферу этого дома. Смотреть на Терстона, который ещё недавно был таким подтянутым и весёлым, а теперь выглядел опухшим и поникшим, и на Алека Норриса с его бледным лицом и тонким дрожащим подбородком, я просто уже не мог. Человеком, которого я сейчас уважал больше других, был Уильямс, который никогда не терял головы и действовал в этой отвратительной ситуации превосходно.

В холле были Феллоус и Столл, и мы решили взять шофёра с собой, оставив Столла на случай, если его услуги понадобятся.

— А что на счёт женщин-слуг? — спросил я. — Они уже знают?

Мне просто стукнуло в голову, что будет жестоко позволить Энид, молодой горничной, войти в ту комнату неподготовленной.

— Да, сэр. Горничная была наверху, когда мы были у двери, и я послал её вниз на кухню, — ответил Феллоус.

— Ну, оставайтесь с нею и поварихой, — сказал я Столлу. — И не позволяйте никому из них покидать кухню.

— Очень хорошо, сэр, — сказал дворецкий.

Только мы успели наметить наши маршруты, как Уильямс окликнул меня из небольшой гардеробной около холла, куда он пошёл, чтобы позвонить в полицию. «Я думаю, что телефон не в порядке, — сказал он, — или перерезаны провода. Так или иначе, он не отвечает. Лучше велите Феллоусу взять машину и немедленно привезти доктора Тейта и сержанта. Как можно быстрее».

— Хорошо.

— Я попытаюсь ещё раз. Но линия кажется совершенно мёртвой, — добавил он, возвращаясь в гардеробную.

В результате Феллоус уехал в деревню, а Стрикленд, Норрис и я отправились осматривать территорию. Мы решили, что Норрис пройдёт около конюшни, Стрикленд должен сделать круг снаружи в слабой надежде, что среди деревьев он сможет обнаружить кого-то или что-то, что нам поможет. Понимаете, мы не слишком-то верили в успех наших действий на открытом воздухе. Но тот факт, что дверь Мэри Терстон была заперта, окна недоступны, а комната пуста, уже казался настолько фантастическим и необъяснимым, что мы больше не действовали и не пытались действовать в рамках логики.

Я понимал лишь, что убийство было совершено с помощью некоего средства, которое казалось мне почти сверхъестественным. Я был так обеспокоен и настолько терялся в догадках, что радостно принял бы любой план действий, который был бы предложен для поимки убийцы, даже такой, как наше безумное обшаривание территории. Если бы Уильямс приказал мне обыскать гараж или деревенскую церковь или сесть на поезд до Лондона, то я повиновался бы так же охотно. Я просто должен был что-то делать. Когда я вспоминал, что бедная, доброжелательная, глупая женщина, которая всегда была так  по-простецки очаровательна и никогда никому не желала зла, сейчас лежит в том виде, в каком я её нашёл, то с жадностью был готов ухватиться за любое дело, которое помогло бы за неё отомстить. Поэтому я не стал тратить время, чтобы подсчитать шансы на успех в саду для  Норриса, Стрикленда и меня. Я выбежал, не задумываясь.

Я захватил сильный ручной фонарик, который лежал на столе в холле, и после общего обхода вокруг дома пошёл по гравийной дорожке, изгибающейся вокруг широкой клумбы, расположенной под окном Мэри Терстон. Мне казалось, что здесь, если где-нибудь вообще, я могу бы найти нечто, что может оказаться… (это слово уже вошло в мой ум) уликой. И я не был разочарован. Я нашёл два объекта, которые, если и не были уликами, по меньшей мере были связаны с преступлением.

Первый лежал довольно далеко — на теннисном корте, в пятнадцати или более ярдах от дома. Это была разбитая электрическая лампочка. Как только я увидел сверкание её осколков в коротко постриженной траве, я нагнулся, чтобы их поднять. Но перед тем, как дотронуться до них рукой, я остановился. Внезапно я вспомнил всё, что я прочитал о преступлениях и расследовании. Отпечатки пальцев! И я с дрожью подумал, что из-за этого дела попал в новый и пугающий мир, в котором расследование, перекрёстный допрос и обнаружение отпечатков пальцев заменили более нормальные события моей предыдущей жизни.

Другой объект казался ещё более относящимся к делу. Это был нож, которым могло быть совершено убийство. Когда я увидел его лежащим около широкой клумбы под окном, я был даже удивлён. И всё же, как показали последние события, я удивился бы ещё больше, если бы его там не было. Потому что, а где ещё ему быть? Где бы преступник не находился в момент убийства, первой его заботой было избавиться от оружия. А поскольку это оружие было таким, которое легко идентифицировать, то убийцу не волновало, как скоро оно будет найдено, лишь бы оно не было найдено на нём. Он сделал очевидное и самую безопасное действие: он выбросил его из окна, как только совершил преступление.

Итак, нож лежал там, и мой фонарь даже выявил на нём влажное кровавое пятно. Но я знал, что лучше ничего не касаться. Я оставил это лежать на месте, и решил возвратиться в дом, чтобы сообщить о своих находках.

Когда я встал, то увидел спешащего ко мне Стрикленда. «Никаких следов», — сказал он. Его голос был немного хриплым, но он казался достаточно спокойным. Возможно, он имел шкуру как у носорога, и её нелегко можно было чем-нибудь проткнуть.

Я показал ему нож, и он присвистнул.

— Бедная старушка Мэри, — сказал он, смотря на него сверху.

Мне не понравилась эта смесь обычного сожаления и фамильярности, и я резко заметил:

— Вы любили её, не так ли?

— Да, — сказал Стрикленд, не пытаясь отодвинуться или отвести взгляд от ножа. — Дайте-ка мне на минутку фонарь, — добавил он.

Он поднёс фонарь поближе к ножу, а затем встал. «Это одна из тех проклятых китайских вещиц из зала, — сказал он. А затем глубокомысленно, — Это бросает подозрение на тех, кто в доме».

Я слушал невнимательно, поскольку мне в голову пришла другая мысль.

— А что относительно следов? — спросил я. — Предположим, что кто-то как-то действительно спустился из того окна?

Это, казалось, было слабой надеждой, но не более слабой, чем всё остальное. Очень тщательно мы исследовали клумбы на несколько ярдов влево и вправо от линии окна Мэри Терстон до земли, и от стены до самого края клумбы. Но земля была совершенно нетронутой. Медленно Стрикленд и я вместе пошли к парадной двери. Мы встретили Норриса, приближающегося с другой стороны.

— Что-нибудь видели? — спросил я его.

Он очень быстро пробормотал «нет» и пошёл в дом впереди нас.

ГЛАВА 4

Когда мы вошли в дом, то повстречали доктора Терстона, сходящего вниз. Он остановился и пристально посмотрел на нас. Затем резко спросил: «Где это вы были, вы трое?»

Я ответил, что мы обыскивали территорию, но ещё до того, как я закончил говорить, он, к нашему удивлению, прошёл в гостиную. Там он тяжело опустился на стул, и, казалось, утратил к нам всякий интерес.

Уильямс, который подпирал каминную доску, отозвал меня в сторону, и я рассказал ему о своих находках. Он кивнул: «Это почти облегчение».

— Что? То, что нож нашёлся?

— Ну, в каком-то смысле, да. Я уже начал сомневаться, будет ли нож… или что-то в этом роде… прозаическое.

Я бросил взгляд на его лицо. Он казался достаточно спокойным, но его формулировка была настолько странной, что переспросил, что он имеет в виду.

— Послушайте, Таунсенд. Я по характеру не суеверный. Я верю в факты. Но я готов признать, что самое умеренное слово, которое я могу использовать, говоря об этом деле, это «странное». И не просто оттого, что мы обнаружили Мэри мёртвой за запертой дверью. Я слышал о таких вещах и раньше — и находилось вполне нормальное объяснение. Но, чёрт побери, когда задумаешься обо всём этом… дверь заперта. Через две минуты после криков я выглянул из окна. Через две минуты о каждом было известно, где он находится. И всё же я уверен, что из комнаты выйти было невозможно. Я исследовал в ней каждый дюйм. Что тут можно сказать? Кто-то это сделал. Нож был в чьей-то руке. Не было никаких пауз. Я заявляю, что это действует на меня так же, как если бы я воочию увидел нечто невозможное — например дерево, которое растёт прямо на глазах, или снег, падающий в жаркий день. Это… меня это действительно пугает.

«Пугает» — это было последнее слово, которое я ожидал услышать от Сэма Уильямса. И всё же, когда мы на следующий день обсуждали это дело, он сказал, что отчётливо помнит, что выразился именно так.

— В каком смысле? — спросил я, поскольку был просто ошеломлён.

— Ну, как эта скотина смогла убежать? Это не вопрос дедукции. У меня нет ни малейшей надежды на то, что Скотланд Ярд сможет чем-нибудь помочь. Это… это не человек, Таунсенд.

Я думаю, что эти слова Уильямса, уравновешенного, скептичного адвоката, растревожили меня гораздо глубже, чем что-либо ещё. И именно потому, что в основном я был с ним согласен, я принялся возражать в наиболее категоричной форме.

— Чёрт возьми, — заявил я, — наверняка найдётся какое-нибудь вполне простое объяснение.

— Мой дорогой юноша, как это могло случиться, если у человека не было крыльев?

Видение, которое встало перед мысленным взором, —  тёмное, несущее смерть существо вроде гигантской летучей мыши, машущей крыльями и удаляющейся от дома, — было слишком фантастическим. — Нет-нет, — сказал я; — не впадайте в кошмары. Должно иметься средство покинуть эту комнату.

— Думаете, стоит пойти ещё раз посмотреть?

— О, я не имел в виду… — Мысль о том, чтó лежит там, сделала меня больным и несчастным. Должно быть, я более материальный человек, поскольку меня больше всего пугало именно тело, тогда как Уильямса — сомнения и кошмарные мысли.

— Идём, — сказал он. — Это лучше, чем сидеть здесь и думать.

Мы вновь пошли наверх и достигли сломанной двери. Но когда мы её открыли, то замерли в удивлении. Тело больше не было одиноким. Около кровати на коленях, спрятав голову в ладонях, стоял мистер Райдер, викарий. Когда он осознал наше присутствие, то поднял голову и посмотрел на нас. И выражение его лица было незабываемо. Оно походило на гримасы на лице мученика в примитивной религиозной живописи. Его щёки были бескровны, а нижняя челюсть отвисла, как если бы он не мог ею управлять.

— Райдер! Как вы сюда попали? — воскликнул Сэм Уильямс. В его голосе мне послышалась нотка подозрения. Священник медленно поднялся. Он двигался скованно, как если бы стоял на коленях в течение долгого времени.

— Попал сюда? — повторил он, казалось не понимая смысла вопроса. — Я вошёл совсем недавно.

— Где? Как? — Резкость голоса адвоката удивила меня. Неужели он и сейчас думал о своём крылатом человеке?

— Я не понимаю вас, — медленно сказал мистер Райдер, и мне показалось, что он говорил правду. — Я вошёл через парадную дверь, — добавил он.

— Кто впустил вас?

— Столл, дворецкий.

Уильямс колебался.

— И Вы пришли прямо сюда?— спросил он наконец.

— Да. — Священник снова посмотрел вниз на кровать. — Бедная душа! Бедная душа! — повторил он. — Надеюсь, что она будет прощена. — Затем он сказал более тихим, но, как мне показалось, более страстным голосом, — Надеюсь, что все мы получим прощение.

Сэм Уильямс в упор посмотрел на него.

— Мистер Райдер, вы понимаете, что это было в высшей степени диким убийством? И что убийца не был схвачен? Можете ли вы сказать что-нибудь, что поможет нам?

Священник был в большом волнении. Я видел, что он дрожит. «Она умерла… грешницей, — был его ответ, который Уильямс встретил протестующим звуком. — Но ведь... — продолжил мистер Райдер, уставившись на нас, — все мы  грешники, не так ли? Все мы». — И он почти выбежал из комнаты.

Уильямс и я стояли, прислушиваясь к его шагам, быстрой дробью раздающимся внизу.

— Что вы об этом думаете?

— А что тут можно думать? — ответил я, — безумный человек, без сомнения. Но имеет ли он какое-нибудь отношение к этому делу или нет, я не могу даже предполагать.

Прежде, чем мы смогли начать ещё один бессмысленный обыск, который предложил сделать Уильямс, мы услышали, что у парадной двери остановился автомобиль. Возвратился Феллоус, привезя местного доктора и сержанта Бифа, деревенского полицейского.

У первого работы было немного. Он довольно скоро присоединился к нам внизу, но прежде, чем сообщить нам что-либо, он подошёл к поникшей фигуре Терстона и сказал: «Послушайте, доктор, я собираюсь уложить вас в кровать. Мы сделаем для вас всё, что в наших силах, но ваше присутствие здесь ничем не поможет. Поэтому будьте хорошим парнем...»

Терстон поднялся, послушный как маленький мальчик.

— Столл! — Доктор Тейт был другом дома и знал имена слуг. — Идите наверх с хозяином и проследите, чтобы у него было всё, что пожелает.

У двери доктор Терстон повернулся, чтобы пожелать нам спокойной ночи, и, когда я вспомнил его громкие и радостные приветствия и прощания, то был глубоко потрясён несчастной слабой небольшой улыбкой, которой он нас одарил.

— Это, должно быть, был сильный удар, — сказал доктор Тейт, когда мы остались одни. — Приблизительно тридцать минут назад, полагаю? — в этот момент было без четверти двенадцать. — Трудно сказать точнее. Так или иначе, где-то между одиннадцатью и половиной двенадцатого. Кто это сделал?

До него, казалось, не дошло, что мы оказались мистифицированы. Полагаю, он думал, что такое насилие в знакомом доме едва ли могло произойти без того, чтобы быть тут же раскрытым. Когда мы объяснили ему все обстоятельства, он, конечно, не поверил. «Но... но...» — начал было он.

Уильямс прерывал его.

— Знаю, — сказал он кратко, — это невероятно. Но вы же видите, что это произошло.

К нам присоединился полицейский сержант. Мы едва ли обратили внимание, когда он вошёл. Он был крупным человеком сорока восьми или пятидесяти лет с красным лицом и неровными рыжими усами, — по всему было видно, что он принадлежал к большим любителям пива.

— Я исследовал тело, — объявил он громким низким голосом, таким же, вероятно, каким свидетельствовал в суде, — и я сформировал свои заключения, — добавил он.

— Вы сделали… что? — отрывисто переспросил Уильямс.

— Я сказал, что исследовал тело, сэр, пятна крови и орудие убийства. И я сформулировал свои заключения.

Это было почти комическим контрастом.

— Вы подразумеваете, что знаете, кто это сделал? — я задохнулся.

— Я не зашёл так далеко, чтобы это сказать, сэр, — признал сержант Биф, — но я сделал всё, что необходимо было сделать сегодня вечером.

— Следует как можно скорее войти в контакт со Скотланд Ярдом, — сказал я ему, чувствуя себя несколько раздражённым от бесстрастного самомнения этого человека.

— Возможно, этого не потребуется, — тяжеловесно ответил он.

Доктор Тейт, который знал местные репутации довольно хорошо, резко сказал: «Не глупите, Биф. Вполне очевидно, что это дело не для вас. И я очень сомневаюсь — он повернулся к нам, — сможет ли его решить даже Скотланд Ярд. Но послать за ними нужно незамедлительно. Никакой задержки. Я просто не могу стоять в стороне и видеть, как впустую тратится  время, которое могло бы оказаться полезным для выслеживания убийцы. Лучше позвоните прямо отсюда».

Сержант остался неподвижным и лишь поморгал красными веками. «Я знаю свои обязанности, сэр», — ответил он.

Доктор Тейт не на шутку рассердился. «Я думаю, что весь вечер вы провели в “Красном Льве”, — заметил он. — Ну, так я вам заявляю, если это дело незамедлительно не будет расследовано самым тщательным образом, я сразу же отправлюсь к начальнику полиции».

— Вы должны поступать так, как считаете наилучшим, — сказал полицейский, — но тем временем я должен попросить, чтобы ни один из этих джентльменов не покидал дом. Слугам я скажу то же самое. Я прибуду утром, чтобы... —  он постучал пальцами по большому блокноту, — чтобы задать кое-какие вопросы.

— Ну, это, я полагаю, является обычной процедурой.

— Очень хорошо. Тогда, джентльмены, я могу быть уверен, что все вы будете здесь завтра? Возможно, лучше всего записать ваши имена.

И медленно, мучительно, он начал записывать наши полные имена и адреса в свой большой блокнот. Это были раздражительные десять минут. Но наконец он покончил с нами и отправился на кухню, чтобы, очевидно, собрать имена прислуги.

Затем мы услышали, как хлопнула парадная дверь, и поняли, что глаз закона больше не направлен на нас. И всё же ни один из нас не двигался. Уильямс обратился к доктору Тейту.

— Что вы знаете о Райдере? — спросил он.

— Райдер? Он — трудяга. Но иногда я задаюсь вопросом, все ли у него дома. Так или иначе, у него имеется мономания. Чистота. Пуризм. Он действительно делает самые экстравагантные вещи, когда что-то угрожает Чистоте.

Внезапно я вспомнил любопытный вопрос, который он мне задал перед ужином, и повторил его суть.

— Вполне в его духе, — воскликнул Тейт. — Он, вероятно, подозревал что-то абсурдное, или что-то совершенно тривиальное.

— Чего я не понимаю, — заметил Уильямс, — это как он оказался около кровати Мэри Терстон через получаса после убийства. Он покинул нас, чтобы пойти домой задолго до одиннадцати, а дом викария находится сразу за садом.

— Может быть, ему кто-то позвонил? — спросил Стрикленд.

— Невозможно. Телефон не в порядке. Наверное, перерезаны провода.

— Тогда он не пошёл домой, — сказал я.

Уильямс позвонил в звонок. «Мы спросим Столла, — пояснил он. — Райдер заявил, что тот его впустил».

Столл вошёл в комнату. Едва взглянув на него, я понял, что он настороже. Он переводил взгляд с одного из нас на другого, как будто задаваясь вопросом, откуда последует нападение. «А, Столл, — обратился к нему Уильямс, — вы закрывали дверь за мистером Райдером?»