Дело для трёх детективов

ДЕЛО ДЛЯ ТРЁХ ДЕТЕКТИВОВ

ЛЕО БРЮС

Макбет

  Да, ночь была тревожной.

Ленокс

  За весь свой краткий век не помню ночи,

  Подобной ей.

                      Возвращается Макдуф.

Макдуф

  О ужас, ужас, ужас!

  Ни языком не высказать такое,

  Ни сердцем не постигнуть.

Макбет и Ленокс

  Что случилось?

Макдуф

  Злодейство все пределы перешло:

  Господний храм взломал убийца гнусный

  И жизнь его помазанной святыни

  Кощунственно похитил.[1]

ГЛАВА 1

Не стану притворяться, что тем вечером в атмосфере было что-то зловещее. Ничего такого, что, как считается, предшествует преступлению. Никто не выглядел скрытным, никого не застали в процессе ссоры, никакие таинственные незнакомцы не шатались около дома. Хотя впоследствии, как вы легко можете предположить, я снова и снова перебирал в уме события того дня, я не смог припомнить ничего, что могло бы служить предупреждением, — вообще ничего экстраординарного ни в чьём поведении. Именно поэтому всё это стало для меня отвратительным шоком.

Я, конечно же помню — и у меня имеется хорошая причина, чтобы помнить, — что за коктейлями мы обсуждали преступление как таковое. Но мы обсуждали его абстрактно, и разве можно было предположить, что это обсуждение будет иметь какое-либо отношение к последующим событиям? И я даже не могу сказать наверняка, кто начал обсуждение этой темы. Возможно, если  я или  кто-либо другой смог бы это вспомнить, это помогло бы нам понять, что произошло позже. Потому, что это обсуждение было важным, ужасно важным в совершенно специфическом смысле. Как вы увидите из последующего.

Но если говорить об общей атмосфере, на вечеринках у Терстонов вполне можно было обсуждать преступления или религию, политику, кино или привидений. Любая поднятая тема, представляющая общий интерес, вполне могла быть разобрана до косточек. Именно такого сорта были вечеринки, которые устраивал Терстон, — на них все много говорили, каждый выкрикивал своё мнение, от которого впоследствии мог яростно отказаться, причём пытался выглядеть настолько умным, насколько возможно. Я не утверждаю, что всё это было рассчитано на эффект и претендовало на тонкий вкус, как те ужасные сборища в Лондоне, на котором женщины с придыханием защищают свободную любовь и нудизм. Но у Терстонов наслаждались самой беседой, а не рассматривали её как утомительный промежуток между ужином и бриджем.

Сам доктор Терстон не умел говорить, хотя любил слушать и мог время от времени вставлять затравливающую фразу. Он был крупным человеком в очках, по внешности и по манерам напоминающим тевтонца, поскольку по отношению ко всем выказывал весёлую немецкую простоту и сентиментальность. Ему нравилось со всё возрастающей горячностью заставлять гостей отведать еду, напитки и сигары. До женитьбы он был местным доктором и, хотя теперь больше не работал, сохранил дом, потому что любил его, и дал возможность новому врачу построить себе новое обиталище. Подразумевалось, что у миссис Терстон имелись деньги — во всяком случае после свадьбы они были обеспечены и жили в своё удовольствие.

Она также была любезной, в высшей степени любезной, но не очень умной. Хотя я останавливался у Терстонов много раз, и, должно быть, провёл c Мэри Терстон в одной комнате немало времени, я не могу вспомнить, чтобы она произнесла и одно предложение. Она была дородной, крупной, светловолосой, с довольно большим количеством косметики, добродушной и совсем непретенциозной; впрочем, она ратила много денег на одежду. Я мысленно вижу её достаточно ясно, даже если и не могу вспомнить её слов,  она излучает улыбку всем нам и заполняет собой довольно широкое кресло, льстиво хихикает и очевидно переполнена добротой. Кто-то однажды довольно точно назвал её «Богиней Изобилия», поскольку как хозяйка с практической точки зрения она была выше всяких похвал. Еда была действительно изысканной, дом содержался в прекрасном состоянии, и у миссис Терстон был важный дар — не забывать о напитках. Она была хорошей женщиной.

Итак, кто бы ни начал обсуждать преступление, именно Алек Норрис взял на себя большую часть разговора, хотя он и делал вид, что относится к теме несколько свысока.

— Преступление? — заметил он. — Разве мы не можем поговорить ни о чём другом? Разве нам недостаточно всего того, чем пичкают нас книги и фильмы? Я сыт по горло этими преступлениями: преступления везде, куда ни повернись!

Доктор Терстон усмехнулся. Он знал Норриса и знал почему в его словах проступала такая горечь. Норрис был  писателем-неудачником, причём в его романах совсем не было таинственных убийств, но зато  было полно психологических переживаний и секса. Доктор Терстон увидел шанс дать Норрису выговориться.

— Но разве в этих книгах есть преступление? — спросил он. — Такое преступление, которое происходит в реальной жизни?

Норрис почувствовал себя ныряльщиком на вышке. Секунду он колебался, уставившись на Терстона, а затем бросился в воду.

— Нет, будь я проклят, — воскликнул он. — Литературное преступление заключается в описании некой тайны и поразительных улик. Тогда как в реальной  жизни убийство, например, почти всегда оказывается каким-то гадким делом о задушенной девушке-служанке. Есть только два вида убийства, которые способны сбить с толку полицию да и то лишь на какое-то время. Первое — это убийство, когда жертву невозможно опознать, — например как недавнее убийство в Брайтоне[2]. Второй случай — это действия сумасшедшего, который убивает просто ради убийства без какого-либо другого повода. Любое предумышленное убийство не может поставить полицию в тупик: если есть повод и жертва идентифицирована, арест неизбежен.

Он сделал паузу, чтобы проглотить оставшуюся часть коктейля. Я наблюдал за ним, размышляя о том, как странно выглядит этот Алек Норрис: узкое тело, узкая голова с костистым лицом, в котором выпирают скулы, челюсти и зубы и сильно выступает лоб, в то время как плоть, казалось, сжалась так, что едва покрывает череп.

Затем слово взял другой гость. Полагаю, это был молодой Дэвид Стрикленд.

— Но арест не всегда означает приговор для виновного, — сказал он. — Были убийцы настолько отчаянные, что, хотя они заранее знали, что на них падёт подозрение и вероятно последует обвинение, решали рискнуть. Они были достаточно умны, чтобы не оставлять слишком много улик.

Я не очень внимательно смотрел на Стрикленда, поскольку вполне хорошо его знал. Он был моложе любого из нас, крепко сбитый парень, любитель спорта, особенно скачек. Он всегда был не прочь стрельнуть у вас пятёрку, но в случае отказа не затаивал злобы. Он был своего рода протеже Терстонов, и доктор Терстон иногда говорил о нём, обращаясь к своей жене: «Твой возлюбленный, дорогая». Однако за этим ничего не стояло, хотя я мог представить себе Мэри Терстон, помогающую ему выпутаться из затруднений. В молодом Стрикленде не было ничего от альфонса: просто любитель выпить и поиграть, обожающий непристойные истории.

Алек Норрис отмахнулся от этого замечания как от досадного недоразумения.

— Когда полиция знает нужного человека, она всегда найдёт доказательства, — заметил он и возвратился к осуждению детективной беллетристики. — Там всё так искусственно, — сказал он, — так не связано с жизнью. Вы, все вы знаете эти литературные убийства. Внезапно, в середине вечеринки, — возможно подобной вот этой, — кого-то находят мёртвым в соседней комнате. С помощью уловок автора все гости и половина штата прислуги оказываются под подозрением. Тогда прибывает замечательный детектив, который точно доказывает, что виновен фактически единственный человек, которого вы вообще никогда не подозревали. Занавес.

— Ещё налить, Алек?

— Спасибо. Но я ещё не закончил. Я собирался отметить, что это стало просто неким состязанием между читателем и автором — собаки травят лису. Однако современные читатели становятся слишком умными. Они уже не подозревают очевидных людей, как делали это раньше. Но если у писателя выведен персонаж, который по всем чертам не похож на преступника, они вполне могут начать к нему присматриваться повнимательнее, просто по аналогии. Используется каждый из второстепенных персонажей. Это может оказаться семейный адвокат, как вы, мистер Уильямс. Сам хозяин, как вы, Терстон. Молодой друг, гостящий в доме, как вы, Таунсенд, — он бросил взгляд в моём направлении, — или как вы, Стрикленд, или как я. Дворецкий, как Столл, викарий, как мистер Райдер, горничная, как Энид, шофёр, как ваш  как-там-его?  или сама хозяйка, как вы, миссис Терстон. Или же это может быть совершенный чужак, который не появляется до двадцатой главы, хотя я называю это мошенничеством. Фактически, в оборот должен быть взят каждый из нас.

Он заставил нас улыбнуться, хотя и с некоторой неловкостью.

— Да, я сказал правду, — закончил он довольно зло. — Написание детективов стало игрой, просто игрой как шахматы. Хотя в действительности это не игра, но что-то довольно простое и дикое, в чём содержится столько же тайны, сколько в ножке от рояля. И именно поэтому мне не нравится детективная беллетристика. Она — ложь. Она изображает невозможное.

Ему ответил Сэм Уильямс. Уильямс был адвокатом Терстона, и я несколько раз встречал его у них в доме. Он был одним из тех очень чистеньких, розовеньких мужчин, курящих сигару, которых вы можете увидеть в углу купе железнодорожного вагона первого класса сидящим и покачивающим ногой в патентованном кожаном ботинке. У него были толстые седые волосы, всегда красиво причёсанные, фигура юноши и открытое лицо. Он хорошо одевался и двигался с изяществом. У него была репутация отличного поверенного, и я не раз консультировался с ним.

Теперь же он сказал: «Может быть и так. Но я наслаждаюсь этой игрой. В последнее время она, как вы говорите, стала намного более тонкой, и никто не может отгадать убийцу до последних страниц. Но в конце концов, мы ожидаем, что беллетристика — это шире чем жизнь, и убийство в книге вполне может быть более таинственным, чем в жизни».

Именно тогда Терстон, который всегда сам смешивал коктейли, позвонил, чтобы принесли ещё джина, и Столл, дворецкий, открыл дверь. Я никогда не любил Столла и, если бы пришлось играть в ту игру, которую Норрис называл «игрой в убийство», Столл был бы моим первым подозреваемым. Действительно, было что-то зловещее в его постной лысине, узких глазках и вкрадчивых движениях. Но слугой он был превосходным.

Мэри Терстон остановила его, когда он покидал комнату: «Скажите Феллоусу, что я хочу с ним поговорить, — сказала она, и добавила, обращаясь к мужу, — это по поводу тех крыс, дорогой. Я уверена, что снова их слышала. Думаю, они находятся в яблочной комнате. Он должен что-то с этим сделать».

— Ну, не позволяй ему разбрасывать яд, а то Танг может его съесть. — Танг был пекинесом Мэри Терстон.

— Конечно нет. Лучше поставить ловушку, — ответила она и вышла в холл, чтобы поговорить с Феллоусом, шофёром.

Нас окружал георгианский дом с простой, но величественной архитектурой, с плоским фасадом, квадратный в поперечнике, с рядом высоких величавых окон и высокими потолками. Но я был не слишком удивлён, узнав, что миссис Терстон слышала возню крыс. И помню, что посчитал довольно глупым с её стороны упоминать об этом перед гостями.

Не то, чтобы интерьер дома производил впечатление, что в нём могут быть крысы или хотя бы мышы, — дом содержался в должном порядке и чистоте. Лишь  его возраст свидетельствовал, что такое возможно. Его комнаты были светлыми, имелось центральное отопление, внутренние стены были окрашены в кремовый цвет и украшены яркими акварелями, пол был паркетным, и на нём красовался роскошный гарнитур из глубоких диванов и кресел с весёлыми мягкими подушками, отвлекающими взгляд от стилизованной под старину мебели. Я помню ощущение тепла, света и роскоши, как в дорогом отеле. Фактически, всё было именно как в хорошем отеле. Никелевые краны с горячей водой в вашей спальне, настольные лампы, где бы вы не присели отдохнуть, напитки, когда бы вам  ни захотелось выпить. В высшей степени хорошо для уик-энда, но довольно безвкусный фон для более длительного пребывания. Это почти всё, что я могу вспомнить, рисуя портрет дома, — кажется мы были там давным-давно.

— Ещё по разику! — предложил доктор Терстон, обходя нас с шейкером. — Только по половинке! — И наши бокалы наполнились.

— Вы, кажется, недолюбливаете писателей — авторов детективов, — сказал Уильямс Норрису, стоя по другую сторону от камина. — Только потому, что их книги соответствуют нужному типу. А вы никогда не думали самому написать детектив?

Вопрос, казалось, поразил Норриса до глубины души. «Я? Нет! — ответил он. — Если бы я когда-либо сделал что-то подобное, то это было бы исследованием настроения преступника. Это не было бы пресловутой игрой в гостиной с уликами, ложными подсказками и алиби, уловками со временем, местом, способом и мотивом, которые не имеют никакого отношения к действительности. Однажды я  мог бы попробовать, чтобы изобразить муки человека, когда он настраивает себя на совершение убийства. И его муки впоследствии... — добавил он медленно».

— Но ведь, — заметил Уильямс, — Достоевский сделал это раз и навсегда, не так ли? Я имею в виду в «Преступлении и наказании».

— Ничто не делается «навсегда», — резко парировал Норрис, — и каждый убийца немного отличается от остальных. Хотя ваш писатель, кажется, этого не понимает.

Именно в этот момент раздался первый гонг, и мы встали, чтобы пойти наверх переодеться. Когда мы покидали комнату, Уильямс и Норрис всё ещё были заняты разговором, хотя я и не следил за большей частью их спора.

Я, должно быть, был первым, кто вышел в холл, и там я обнаружил Мэри Терстон, заканчивающую свои инструкции шофёру. Феллоус был довольно красивым молодым человеком лет тридцати или около этого. У него было одно из тех умных и проницательных лиц с открытым взглядом и красивым профилем, которые, кажется, достаточно часто попадаются среди людей его класса, склонных к механике. Он был хорошо сложен и, стоя в прекрасно сидящей на нём униформе, заставлял свою хозяйку, несмотря на её умело подобранную одежду, выглядеть несколько обрюзгшей.

При нашем появлении он оставил её, и, когда Мэри Терстон повернулась к нам, я заметил, что она вспыхнула, и, казалось, пыталась сдержать эмоции, которые едва ли могли возникнуть при обсуждении ловушек для крыс. Однако затем она улыбнулась и пошла впереди нас по широкой лестнице.

ГЛАВА 2

Я уже сказал, что в начале того вечера не произошло ничего зловещего, и это верно. Но был один маленький инцидент, который, как я думаю, даже в то время показался мне странным. Он нисколько не был зловещим и в другое время мог показаться довольно комичным.

Я одеваюсь очень быстро. Я никогда не был в состоянии держать слугу, заботящегося о моей одежде, и следовательно научился заниматься ею сам. Должно быть, я был первым, кто закончил переодеваться и покинул свою комнату, чтобы сойти вниз, при этом после первого гонга  прошло примерно пятнадцать минут.

Дом, как я сказал, был георгианским и имел настолько простую планировку, что его можно было охватить одним взглядом. Имелось три этажа, и на каждом по всей длине шёл коридор, в который справа и слева выходили двери. Моя комната была расположена в восточном конце коридора, а комната Мэри Терстон — в западном, рядом со спальней молодого Стрикленда. А прямо напротив её комнаты была комната её мужа.

Я достиг верхней площадки лестницы и собирался спуститься, когда заметил, что дверь комнаты Мэри Терстон приоткрылась. Думая, что она также успела быстро переодеться, я подождал её. Но это был Стрикленд, пытающийся осторожно выйти. Когда он увидел меня, то сделал неловкую попытку возвратиться в комнату, однако, поняв, что я уже увидел его, он, казалось, передумал, и вышел уже совершенно не таясь. Входя в собственную комнату, он даже слегка мне поклонился. Я продолжил путь вниз, жалея, что остановился  и в результате меня могут счесть шпионом. Кроме того, меня смущало само то, что я увидел. Я задался вопросом, что могло связывать этих двух: пожилую, дородную женщину — этакую мамашу, с крепеньким молодым игроком и пьянчужкой. Независимо от того, что это могло быть, я был уверен, что это не любовная интрижка.

Внизу я обнаружил викария, который, как я понял, был приглашён на ужин. Увидев его сидящим у огня в гостиной, я был немного обеспокоен, поскольку понял, что в течение некоторого времени мне придётся находиться с ним наедине. Он сидел, вытянувшись в струнку на стуле с прямой спинкой, его руки покоились на костлявых коленях, а глаза — после того, как он приветствовал меня, — торжественно вспыхнули пламенем, отражённым от камина.

Я, конечно же, и до этого случая уже встречался с мистером Райдером, и должен признать, что никогда не обходилось без неловкости. Этот маленький, жилистый человек с пристальным взглядом был совершенно неуместен в весёлом доме Терстонов — гораздо неуместнее, чем скелет на банкете. Неуместным делала его сама внешность. Он был лыс, щёки отливали жёлтизной, а воротники его одежды всегда были слишком свободными для его тонкой шеи. Его одежда всегда была неопрятной и иногда даже грязной, поскольку он был холостяком и в своём насквозь продуваемом домике полностью зависел от деревенской женщины, которая убирала в доме и следила за его одеждой. Но всё-таки чувствовать себя не в своей тарелке заставлял меня именно его взгляд. У викария была привычка уставиться на какого-нибудь человека, а затем, очевидно, задуматься и уйти в себя, в результате чего в течение пяти или даже десяти минут этот человек оставался как будто под наблюдением. Глаза у мистера Райдера были тёмные, круглые, удивлённые и глубоко сидящие в глазницах.

Его репутация также была незаурядной. В своём пуританизме он был яростен. К тем из его прихожан, которые, по его мнению, выказывали слабости, он был беспощаден. В окрестностях ходило много историй о его бескомпромиссной войне против того, что он называл «грехами плоти». Рассказывали, что однажды, встретив парочку деревенских влюблённых, гуляющих воскресным днём по окрестностям, он прочитал им настолько строгую лекцию, что они фактически сумели «распутаться» (подвиг, который не покажется лёгким любому, кто наблюдал сложности, связанные с охватом рукой талии, сцеплением пальцев, пожатием предплечья и т.д.), но и поспешили домой, стараясь держаться друг от друга на расстоянии. Он яростно набросился с проповедью на несчастную жену фермера, которая однажды явилась на службу в платье с несколько более оголённой шеей, чем было общепринято, а его поведение, когда он проводил венчание, свидетельствовало и том, что он действует через силу, в результате чего процедура оказывалась очень краткой.

У Терстонов он обычно говорил мало, если только вопрос его не задевал, и я заключил, что его приглашали из сострадания: ни доктор, ни Мэри Терстон не считали, что в доме викария он ел досыта.

Я предпринял одну или две попытки заговорить с ним, но он отвечал только абстрактными односложными словами. Однако внезапно он повернулся ко мне.

— Мистер Таунсенд, — сказал он, — я хочу задать вам один вопрос. — Тон, которым он это сказал, был довольно странным. Его голос был глухим, почти страстным. В нём не было никакого извинения. Выглядело так, как если бы он собирался дать мне шанс защититься от какого-то серьёзного обвинения. Затем он, казалось, снова отдалился и уставился на огонь.

— Вы можете, — сказал он наконец, не глядя на меня, — успокоить меня. Я надеюсь, что можете. — Я ждал. Тогда он снова резко повернулся ко мне. — Не замечали  вы чего-нибудь в этом доме? Чего-нибудь, что идёт не так, как должно идти? Чего-нибудь... недолжного?

Я подумал о Дэвиде Стрикленде, скрытно выходящем из комнаты Мэри Терстон, но улыбнулся и бодро ответил: «О Господи, нет, мистер Райдер. Я всегда считал этот дом образцовым».

Он вёл себя настолько странно и эксцентрично, что я даже забыл обвинить его в неуместности вопроса. Впрочем, его можно было обвинять не больше, чем ребёнка, когда тот обсуждает проблемы родителей. Наконец, я почувствовал значительное облегчение, когда открылась дверь и вошёл Сэм Уильямс, после чего разговор стал более естественным.

Ужин, как я помню, прошёл весело и очень оживлённо. Мы все ели с неподдельным удовольствием, и Терстон был очень оживлён, демонстрируя какой-то рейнвейн, который он купил на аукционе в соседнем поместье. Столл обслуживал нас с почтительной эффективностью, и всё это было, конечно, превосходно.

Тем не менее, оказалось немного неприятным, что, когда Мэри Терстон по традиции на некоторое время удалилась, среди нас остался викарий, мрачно сидящий за столом, чопорно отказавшийся от портвейна и лишающий остальных возможности говорить более свободно, чем в присутствии хозяйки. Не то, чтобы беседа после ужина у Терстонов когда-либо была особенно грубоватой —  это не так. Но молодой Стрикленд, несмотря на свой довольно несносный характер, умел ловко рассказывать забавные истории, и, возможно, только из-за присутствия мистера Райдера я, например, был подавлен наступившей тишиной. Стало легче, когда кто-то предложил сыграть в бридж, хотя ни Терстон, ни я не особенно любили карты.

В тот вечер некоторые из нас испытывали усталость. Я нисколько не был удивлён, когда довольно рано молодой Стрикленд встал и извиняющимся тоном сказал, что идёт спать. Он сказал, что в этот день рано встал и чувствует себя утомлённым.

— Виски с содовой прежде, чем уйдёте? — предложил Терстон из-за карточного стола.

Но Стрикленд неожиданно отказался. «Нет, огромное спасибо, — сказал он, — думаю, мне действительно лучше сразу уйти». Он кивнул нам, и покинул комнату.

В тот момент я не заметил времени, но впоследствии вычислил, что было около половины одиннадцатого.

Затем настала очередь Алека Норриса. Он предложил окончить игру в конце следующего роббера. Он играл с Терстоном, Уильямсом и мной, в то время как викарий и Мэри Терстон что-то с интересом обсуждали, сидя на диване.

— Вы, наверное, захотите присоединиться к игре, миссис Терстон, — сказал викарий, — ну а мне самое время идти домой.

— Но это же совсем недалеко, Райдер, — вежливо заметил Терстон, хотя я не думаю, что хоть кто-то из нас стал бы жалеть об уходе викария.

— Нет. Я пройду через сад. Буду дома через пять минут — И, выразив благодарность за приятный вечер, он удалился.

Мы действительно сыграли ещё один роббер, но игра шла не слишком успешно, поскольку Мэри Терстон была слабым игроком, а Сэм Уильямс, который был её партнёром, относился к бриджу вполне серьёзно. И мы закончили игру как раз тогда, когда часы пробили одиннадцать.

— Нет, — сказала Мэри Терстон, — действительно хватит. Я огорчаю бедного мистера Уильямса. Кроме того, одиннадцать часов — это моё время идти спать.

Это было совершенно верно. Как у маленького ребёнка, у Мэри Терстон было своё фиксированное время отхода ко сну, и если она не ложилась вовремя, то всегда чувствовала себя виноватой. Я помню, что в прошлом достаточно часто наблюдал, как, услышав бой часов, она целовала мужа и желала нам спокойной ночи с бесхитростной и даже несколько детской улыбкой.

Итак, она оставила нас втроём, Уильямса, Терстона и меня, чтобы мы могли насладиться столь желанным виски.

Оглядываясь назад на ту ночь, я с благодарностью вспоминаю, что с того момента и до… до трагедии, всё время оставался с двумя остальными. Ни один из нас не покидал комнаты. Наше пребывание здесь за разговором спасло нас, как вы увидите, от множества допросов и прочих неприятностей. Правда, однажды я вспомнил о письме, которое лежало в кармане пальто, и решил  за ним сходить. Я уже пересёк комнату и открыл дверь, но, к счастью, в этот момент Уильямс спросил меня о чём-то, вопрос меня заинтересовал, я решил ответить и не пошёл дальше. И у меня есть достаточно веская причина, чтобы этому радоваться.

Прежде, чем оставить нас, Мэри Терстон включила радиоприёмник, и, хотя ни один из нас не воодушевился усилиями популярного эстрадного оркестра, старающегося развлечь Великобританию, мы не стали его выключать. Это дало некий безличный фон нашей беседе. Поскольку я уже был на ногах, то намеревался выключить его, и сделал бы это перед тем, как сесть. Но я сделал паузу, чтобы ответить на вопрос Уильямса, и именно во время этой паузы мы услышали первый крик.

Поскольку большая часть последующего расследования зависела от времени наступления событий, я хотел бы иметь возможность установить его точно, но могу лишь утверждать, что это, должно быть, случилось приблизительно в четверть двенадцатого. Я вновь закрыл дверь и как раз возвращался к двум остальным моим собеседникам у камина.

А теперь следует сказать, что у меня нет никакого желания леденить вашу кровь или подчёркивать ужасные аспекты этого дела. Но я действительно прошу вас вообразить весь произведённый эффект. Осенним вечером мы находились в уютном свете камина, спокойно потягивая виски в весёлом гостеприимном доме. Мы хорошо знали друг друга и дом. Не было ничего, способного пробудить даже самое слабое представление о зле или несчастье. Мы были нормальными английскими людьми в совершенно обычном доме. И внезапно, казалось где-то над нашими головами, раздался крик женщины, исполненной ужаса. Именно этот шок всей ситуации ошеломил меня. Не фактический звук или его значение, а этот внезапный шок.

Ещё до того, как мы вскочили на ноги, раздался второй крик и третий, и этот третий был самым отвратительным из всех, поскольку он медленно затихал, становясь неслышным. К тому времени мы уже были на лестнице. Терстон бежал первым. «Мэри!» — закричал он и, несмотря на свой вес, взлетел наверх как перепуганный мальчик.

ГЛАВА 3

Я не знаю, сколько секунд нам потребовалось, чтобы достичь двери комнаты Мэри Терстон. Но в том, что это были секунды, а не минуты и даже не одна минута, я уверен. У двери стоял Алек Норрис. Но дверь была заперта.

Сначала мы надавили на неё плечами. Затем Уильямс, толкнув сначала верхнюю часть, а потом нижнюю, прокричал: «На запоре! В двух местах. Проломите филёнку, Терстон».

Терстон всё ещё слепо давил на дверь всем своим весом, и поэтому именно я схватил тяжёлый деревянный стул, который стоял на площадке, и пробил им верхнюю филёнку. Через рваный проём я мельком увидел комнату и внутри нечто ужасное, но всё же не давшее мне столь же сильного шока, что возник у меня от недавних криков. Я полагаю, что именно эти крики заставили меня ожидать нечто подобного. Потому что то, что я увидел, было слабо освещённое лицо Мэри Терстон на подушке, которая была скорее красной, чем белой, и я сразу же понял, что она убита.

Однако прежде, чем мы смогли бы войти, необходимо было разбить нижнюю филёнку, поскольку дверь была высокой и, как сказал Уильямс, заперта сверху и снизу. Я наклонялся через проломы и отодвинул эти задвижки. И чтобы впоследствии не было никаких сомнений, позвольте сразу же чётко заявить, что каждый запор был задвинут вполне надёжно. В самом деле, чтобы отодвинуть нижний, мне пришлось потратить несколько секунд.

Пока я это делал и как раз вставал, чтобы повернуть ручку, Терстон протиснулся мимо меня в комнату. И когда он это сделал, я обнаружил, что к нам присоединились ещё двое. Всё моё основное внимание было сконцентрировано на комнате перед нами, поэтому только уголком сознания я скорее почувствовал, что Стрикленд стоит около нас, а Феллоус на лестнице, которая шла от двери Мэри Терстон на третий этаж. В какой именно момент они появились, я не знал и не знаю. Но я уверен, что ни одного из них не было там, когда мы впервые достигли лестничной площадки, и что ни один из них не появился, когда я отошёл, чтобы взять стул. Другими словами, ни один не был на сцене в течение минуты после криков, хотя оба появились вскоре после этого.

И теперь мы всматривались в дверной проём. Мы стояли там, все четверо, как если бы несли почётный караул перед комнатой. Итак, мы стояли, смотрели и следили за движениями Терстона.

Комнату освещала только настольная лампа, но для нас было не слишком темно, чтобы увидеть весь интерьер. Поперёк кровати лежала Мэри Терстон, полностью одетая. Но наши испуганные взоры приковывала именно подушка, на которой лежала её голова, подушка и горло женщины. Потому что подушка, как я уже видел, была сплошь покрыта ужасными алыми пятнами, а поперёк горла — её толстого белого горла — шёл ещё более ужасный шрам. Но вновь повторяю, я не хочу излишне мучить читателя. Достаточно заметить, что, когда Терстон сказал нам задыхающимся голосом, что она мертва, мы не вскрикнули и не сорвались с места, поскольку уже знали, какими должны быть его слова.

Сэм Уильямс сохранил хладнокровие. «Не двигайтесь, —  сказал он нам, тем, кто стоял в дверном проёме. — Он должен быть здесь». — Он подошёл к выключателю и надавил на него. Однако результат оказался нулевым, и я почувствовал некоторое облегчение. Яркий свет, заливающий эту сцену, был бы слишком беспощаден.

Но, думаю, именно этот бесполезный щелчок электрического выключателя переключил моё внимание от осознания смерти Мэри Терстон к необходимости обнаружения её убийцы. В течение мучительных секунд, во время которых мы уставились на то, что лежало на кровати, я думал, как это ужасно и как трагично, как если бы это был несчастный случай. Но когда Уильямс нажал на выключатель, но комната не осветилась, что-то пробудило меня, чтобы я осознал, это... этот ужас был делом человеческих рук, и этот человек должен быть найден.

Однако прошло, самое большее, только две или три минуты после момента первого крика. Убийца ни в коем случае не мог убежать.

— Оставайтесь в дверях, Таунсенд, — повторил Уильямс, и начал обыскивать комнату.

Я стоял, наблюдая за ним, а позади меня находились Стрикленд и Феллоус. Уильямс сначала пересёк комнату, подошёл к окну, выглянул из него, посмотрел вверх и вниз, а затем подошёл к большому шкафу, встроенному в стену около камина, и быстро его обыскал. Я заметил, что он осмотрел его вверх до самой верхней части и вниз до последнего углубления. Затем подошёл к камину и кратко осмотрел его. Он заглянул под кровать и в матрацы, затем открыл платяной шкаф.

— Ещё раз окно, — внезапно закричал я. Хотя в комнате было два окна, открывали только одно из них, и к нему вновь устремился Уильямс. Правда, я уже видел, как он выглядывал из него, но какой-то инстинкт заставил меня попросить проделать это ещё раз.

— Невозможно, — сказал он. — Высота двадцать футов. И, — он выглянул вновь, — десять футов до верхнего окна.

Уильямс продолжал свои поиски, как будто забыв о Терстоне, который стоял около кровати. Он издавал очень тихие звуки, похожие на сдавленные рыдания, и не шевелился. Наконец Уильямс закончил свои первые исследования.

— Возможно, в этой комнате имеется какое-нибудь укромное место, — сказал он, — какое-нибудь сделанное специально.

Это казалось достаточно справедливым. Я был бы рад указать все возможные места, оставленные Уильямсом без внимания, если бы он дал мне такую возможность. Я полагаю, что охотничий инстинкт в нас всё ещё силён, и, хотя я ни на шаг не отходил от двери, мои глаза и ум были заняты поиском. Но в самой комнате исследовать больше было нечего.

— Феллоус, помогите мне передвинуть этот ковёр, — внезапно сказал Уильямс. —  Давайте исключим любую случайность.

Они сдвинули ковёр и исследовали половицы. Они просмотрели каждый фут пространства у стен. Они вновь исследовали шкаф, его дно и верхнюю часть. В комнате была только одна кровать  — она была лёгкой и довольно высоко поднималась над полом. Они тщательно исследовали половицы под ней. Затем снова принялись за камин, чтобы проверить, нельзя ли через него ускользнуть. Они сдвинули мебель и осмотрели места позади неё.

Уильямс побледнел, и его зубы были сжаты, как если бы он подавлял свои эмоции. «Это невероятно, — сказал он мне, а затем добавил тише, — это неестественно». И я был склонен с ним согласиться.

К этому времени или в это время к нам присоединился Столл. Норрис и Феллоус, — оба сказали впоследствии, что он  прибыл прежде, чем Уильямс в первый раз поднял окно, но я не заметил, как он появился. Он был, по случайности, единственным из нас, кто уже надел пижаму. На нём был уродливый шерстяной халат, и дворецкий, казалось, дрожал, хотя вечер нельзя было назвать холодным.

В этот момент Уильямс, чей ум адвоката был лучше приспособлен к ситуации, сказал: «Мы должны вызвать доктора. И полицию. Нет никакого смысла находиться здесь. Лучше обыскать территорию. Я позвоню».

Затем к нам присоединился Терстон.

— Вы позвоните, Сэм? — спросил он. Его голос был тихим и усталым. — Доктору. И всем...

— Как раз собираюсь, — сказал Уильямс и похлопал его по руке.