Эпицентр

— А что?

— Заводи и двигай к нам, на блокпост, на сто двадцать восьмой километр

Западной трассы.

— Зачем?

— А затем. Распространение пандемии остановилось на этой отметке. Оно вообще остановилось по всему периметру зоны заражения.

— И чем же вы его остановили? Он помолчал.

— Никто не знает. Дошло до определенной черты и встало. Внутри ничего не помогает, ни спецкостюмы, ни лекарства. А за чертой — ни одного заболевшего.

— Такой надежный карантин?

— Не в этом дело. Карантины тоже нигде не помогли. Зараза остановилась… будто сама собой — можно линию по земле провести. Перешагнул — и ты покойник. А не перешагнул — кажется, все в порядке.

— Как это может быть?

— Пока никто не знает. Хватит болтать. Много осталось живых?

— Я не считал. Но, думаю, несколько процентов.

— Везде так. Кто-то из наших?…

— До них уже не дозвониться.

Монгол опять умолк. Потом, будто выйдя из задумчивости, повторил команду:

— Приезжай.

— И в санлагерь? Я слышал, тех, кто вышел, у кого иммунитет, помещают в санитарные лагеря. Говорят, зэков из колоний вывозят, а на их место — выживших. Полная изоляция и часовые на вышках.

Монгол опять на некоторое время умолк. Потом проворчал — Нуда, в санитарные лагеря. А куда еще? На все четыре стороны — заразу разносить?

— Возбудителя болезни выявили?

— Пока нет.

— Но вы говорите, что ее распространение остановилось. Зачем же людей за колючку? Они и так настрадались.

Он раздраженно сказал:

— Приезжай. Обо всем и поговорим. Чего ты там дожидаешься?

Дожидаться здесь мне действительно было нечего.

…Мы встретились с ним у широкой желтой полосы, намалеванной на асфальте и прямо на земле. Она разбегалась от шоссе в обе стороны и терялась в придорожных зарослях. Ограждение из колючей проволоки маячило впереди, в отдалении.

Уже темнело. Я остановил джип у дорожного столба, не доезжая черты, как приказал Монгол, и дальше, до условленного места, отправился пешком. Мой визави, как я понял, почему-то хотел обставить встречу скрытно.

Ждать пришлось недолго. От ограды — похоже, там располагались ворота — отъехала легковушка. Вскоре она затормозила рядом со мной. Из кабины показался некто неуклюжий в защитном костюме. Через стекло шлема лицо было неразличимо.

Человек подошел ко мне вплотную.

— Ну, здравствуй. — Руки он не подал. Понятно, опасался заразы даже в защите, даже за желтой полосой. Заразы все и везде тогда опасались, хоть никто не понимал, что она такое. Это много позже Монгол стал являться на наши встречи в обычном камуфляже.

Голос из-под шлема доносился глухо, но я узнал своего телефонного собеседника и кивнул в ответ.

— Отойдем, — предложил он, сошел с трассы и углубился в заросли. Я последовал за ним. Вскоре дорогу нам преградило поваленное дерево.

— Вот здесь и поговорим, — сказал он, усаживаясь на высохший ствол.

Я присел рядом.

— Ладно. — Он вдруг стащил с головы шлем. — Ни черта она не передается, когда не в Зоне. И уж точно не воздушно-капельным путем. А разговаривать так проще.

Я увидел знакомое скуластое лицо. Сейчас оно выглядело усталым и каким-то измятым. Возможно, он не спал несколько суток.

— Я бы на вашем месте не рисковал, — сказал я. — Вдруг это все-таки вирус.

— Никакой это не вирус, — отмахнулся он. — Не бациллы, не бактерии, не излучение. Это мы давно бы засекли.

— Что же тогда?

— Пока никто не знает. Возникло внезапно и ниоткуда. Уже все проверили на десять кругов. Ни у нас, ни за рекой, у соседей, — никаких утечек чего-либо, никаких предварительных признаков. Первые сообщения стали поступать три недели как. Из Пионерска. И то не из самого, а из окрестностей. И сразу пошло-поехало… Пока не остановилось… здесь. И вообще повсюду. Как на стену наткнулось. Но стены-то никакой нет. — Он вдруг прервал сам себя. — Об этом потом. Что ты намерен делать?

Я пожал плечами:

— А какой у меня выбор? Пойду с вами на блокпост, а дальше видно будет.

— После блокпоста не много ты увидишь. Закроют в санлагере, как всех, и сколько будут держать, никто тебе не скажет.

— В концлагерь я не тороплюсь. Он покосился на меня.

— Ну не надо путать с гестапо. Хоть хорошего, конечно, мало.

— Что-то я вас не пойму, — сказал я. — Вы мне что-то предложить хотите?

Он помолчал.

— Именно так.

— И что же?

Он снова выдержал паузу, будто присматриваясь ко мне. Так оно на самом деле и было. Требовалось ему понять, не съехал ли я с катушек от горя, от всего пережитого и увиденного. Я, конечно, был не в лучшей форма, но однозначно в своем уме. Я умел владеть собой — служба научила.

Выставлять горе напоказ и упиваться им не в моих правилах.

Кажется, он удовлетворился своими наблюдениями.

— Видишь ли, — сказал он. — Сейчас кругом хаос. Наши закордонные соседи за рекой — их тоже основательно зацепило — сгоряча решили сбросить на зараженную территорию бомбу. Но бомбу-то они бросят у себя, а накроет нашу землю — бок о бок ведь живем. На уровне правительств такая драчка началась. Они бомбу непременно бросили бы, если б распространение заразы не прекратилось. Сейчас этот вариант не рассматривается. И мы, и они по всему периметру устанавливаем карантин, полосу отчуждения шириной в километр, ограждение. Устраиваем пропускные пункты. Там ведь, — он ткнул пальцем в ту сторону, откуда я приехал, — народ еще остался. Сперва валом валили от заразы, мы едва успевали принимать. А потом распространился слух про эти чертовы санлагеря. И беженцев сразу поубавилось. Нормальные люди все равно рано или поздно из Зоны сбегут. Но всякая шваль может осесть надолго. По нашим подсчетам, выжило несколько тысяч человек. А может быть, и несколько десятков тысяч. На зараженную территорию нашим сотрудникам, сам понимаешь, хода нет — верная гибель. Мы обзвонили тех, кто еще на территории — никого не нашли, ты единственный.

— И что же вы от меня хотите? — спросил я, уже понимая, к чему клонится разговор.

— Нам нужны там свои глаза и уши. А могут понадобиться и руки. В городе ты прожил меньше года. Кто ты такой, мало кто знает. Но на сегодняшний день ты единственный полноценный, всесторонне подготовленный потенциальный агент, который может жить и действовать внутри периметра.

Со спутника много не увидишь. Вертолеты тоже не годятся: на большой высоте от них пользы нет, а на малой… До малой зараза достает. Мы уже потеря 3637 ли четыре экипажа. Нам нужен по-настоящему свой человек, способный выполнить поставленные задачи.

— Какие, если не секрет?

— Пока говорить рано. В городе всего навалом: провизии, выпивки, транспорта, бензина, оружия, боеприпасов. Там в ювелирных магазинах полно драгоценностей, в банках — денег, и наших, и инвалюты. В зоне заражения деньги и драгоценности вскоре ничего не будут стоить. Но те, у кого они окажутся, станут искать контакты с внешним миром.

— А во внешнем мире эти ценности в руки брать не побоятся?

— Пройдет время — те, кому надо, поймут, что заразы никакой нет, что неизвестный фактор действует только в Зоне. И вынесенные оттуда предметы никакого вируса в себе не содержат. Ученые будут спорить, власти на десять кругов перестраховываться. А тот, кто ищет барыша, разберется первым и рискнет. И убедится, что не ошибся. Так всегда было. Со времен пиратства и великих географических открытий, что в сущности неразделимо. То, что сейчас происходит на территории, — очень благодатная почва для формирования всяких криминальных сообществ. Я полагаю, те, кто не выйдет на Большую землю, собьются в стаи. А стаи — это соперничество, грызня и все такое прочее. Мы должны знать, что там творится, и иметь возможность влиять.

— Через меня…

— Ну если ты согласишься.

— А если нет? Он усмехнулся:

— Я читал твое личное дело. Отличная спецподготовка и четыре боевые командировки в горячие точки. Шесть государственных наград, включая боевой орден. Тебе тридцать два года, не начнись эта кутерьма, через пару месяцев получил бы подполковника. И ты предпочтешь неопределенный срок гнить в санлагере?!

— Я буду поддерживать контакты с другими агентами?

— С чего ты взял… — Он запнулся и махнул рукой. — Ну ладно. Убеждать тебя, что других агентов у нас не будет, бессмысленно. Ты профессионал. Но говорю честно: пока ты первый и единственный… Нет. Каждый будет работать сам по себе. Причина, надеюсь, понятна. Я кивнул.

— Мы пока ни черта не знаем, что там у вас творится. Но должны знать. Есть что рассказать?

Я рассказал ему то, что смог. И что, как оказалось, он знал и без меня.

Три недели назад в больницы Пионерска поступили первые заболевшие со странными симптомами: жар, сухая, воспаленная кожа, общее обезвоживание организма. Они сгорали прямо на глазах. Но самое странное и пугающее случалось после смерти. Труп за несколько часов безо всяких видимых причин окончательно иссыхал, а потом рассыпался желтой пылью. Оставался только скелет, но и тот становился до того хрупок, что разваливался, если его, к примеру, пытались поднять и перенести в другое место.

Врачи впали в шок и толком ничего предпринять не могли. События развивались так быстро, вспыхнувшая эпидемия так стремительно перерастала в пандемию, что никто из специалистов не успел всерьез заняться природой этого явления. Специалисты, за исключением единиц, сами перемерли.

Началась паника, грабежи и какая-то беспорядочная стрельба. Милиция и военные, призванные поддерживать порядок, гибли наравне с остальными.

Люди устремились кто куда, лишь бы подальше от зараженных районов. Но повсюду уже стояли кордоны и блокпосты, фильтрующие беженцев.

С первых же дней выяснилось и другое. Какая-то малая часть населения имела иммунитет против неведомой заразы. Это не зависело ни от возраста, ни от пола. Черт знает вообще, от чего это зависело. Сколько людей уцелело, никто толком пока не знал. Я, как выяснилось, относился к этой категории счастливчиков. (Но лучше бы я умер вместе с Катей и Андрюшкой.)

Сейчас в городе поутихло. Остались какие-то люди, но кто они и что намерены предпринять, неизвестно. Нет ни электричества, ни водоснабжения.

Мой собеседник, которому надоело слушать, перебил меня:

— Так ты согласен?

Я кивнул. А что мне, в самом деле, оставалось?

— Пойдем, — сказал он, вставая. — Я дам тебе рацию, спрячь как следует.

Возвращайся, хорошо осмотрись, попробуй разобраться, к чему там идет.

Особенно ни во что не ввязывайся, не выпячивайся, ни к каким группировкам не примыкай. Более подробные инструкции будешь получать по ходу дела, в зависимости от ситуации. Связь будем поддерживать так… — Он объяснил про способы связи…

Когда я ехал обратно, мне навстречу попались несколько битком набитых автобусов. Это тянулись к пропускному пункту будущие «пациенты» санлагерей.

ГЛАВА 4

С тех пор минуло четыре года. Зона смерти так и застыла в своих границах.

С Большой земли ходу туда по-прежнему никому не было. Прогнозы Монгола полностью оправдались. Большинство нормальных людей, махнув рукой на перспективу санлагерей, выбралась с зараженной территории. А в городе и райцентрах обосновалось сбившееся в кланы отребье всех мастей: от уголовников до бывших военных, от полусумасшедших Святош до «отмороженных» Диких Байкеров, носившихся по дорогам и живших собирательством и грабежом.

В городе еще были Работяги — так их называли. На самом деле к рабочему классу они имели самое отдаленное отношение. Сказать честно, Работяги были единственными, о ком у меня болела голова. Но и от них она у меня болела тоже.

В сельской местности засели на своих землях Хуторяне. Их с семействами на всю Зону насчитывалось несколько сотен. Зараза, поразившая наши края, оказалась очень странной. Она убивала не только людей. Передохли собаки, козы и утки с гусями. Зато, как уже говорилось, повсеместно расплодились странные Кошки. А в селах выжили коровы и куры, раздобрели до тучности и очевидно благоденствовали. Мяса, молока и яиц в сельской местности было навалом. Правда, вид у коров, например, стал довольно странный. А вот лошади как были, так и остались — без изменений.

Неизвестный фактор, действовавший в Зоне, уничтожил половину овощей и плодовых деревьев, зато другая половина стала обильно плодоносить по два раза в год. Хуторян иногда пытались грабить, чаще всего Байкеры (и Дикие, и обычные). Но предпочтительнее и безопаснее было с ними торговать — товарообмен между городом и деревней сохранился даже с наступлением ужасных времен.

По лесам бродили Охотники. Об этих вообще никто ничего толком не знал.

Изредка из тайги выходили бородатые мужики, чтобы обменять на патроны, чай, сахар, соль и разные промтовары добытую ими пушнину, дикое мясо и еще кое-что, что ценилось на вес золота даже теперь: панты, струю кабарги, медвежью желчь… Медвежьей желчи, впрочем, добывали все меньше. Потому что, как поговаривали, с медведями тоже творилось что-то неладное. В тайге и вовсе происходили странные вещи. Здесь, как и в городе, часть живности полностью повывелась. А со зверьем, которое уцелело, происходили странные метаморфозы. Особенно с тиграми. Их прежде было немного, и водились они в основном на юге. А ныне, кажется, расплодились, потому что стали появляться совсем близко от города. Они вообще превратились в нечто невообразимое. Впрочем, про тигров никто ничего толком не знал.

Пересказывали чужие байки. Потому что тот, кто с Тиграми встречался, обычно ничего уже никому поведать не мог. Но вот деревья-вампиры в лесу почему-то не появились, а только в городе да кое-где в других населенных пунктах.

Рыболовы, жившие в землянках по берегам, вообще отдельная песня. Они промышляли не сетями и переметами, больше предпочитая тротил и тросы с крюками. Потому что в реке нормальная рыба перевелась, а ее место заняли странные создания, ни на что знакомое не похожие, частью опасные, но в большинстве съедобные. Своими уловами рыбаки главным образом пользовались сами. Выловленные ими твари отпугивали покупателей. Рыболовы совсем одичали и видом своим походили на бомжей.

Почти никакой связи на зараженной территории не осталось. Зато появились

Ездоки — автобродяги, этакие волки-одиночки на колесах, которые перевозили все, что угодно и куда угодно. Нередко они промышляли выполнением чьих-то заказов: добывали в опустевших городах и поселках все, чего стало не хватать, от лекарств до наркотиков. Я, например, нашел химоборудование и шприцы для Святош в отдаленном пригороде, в заброшенном цеху фармацевтической фирмочки, о которой все давно позабыли. Мои удачи по части выполнения заказов имели очень простое объяснение: я возил с собой старый справочник, содержавший перечень всех когда-то работавших предприятий. Поэтому мне не приходилось долго ломать голову над тем, где и что искать. Странно, что больше никто не додумался воспользоваться такой полезной книжкой.

Я стал Ездоком. Это вполне соответствовало моим задачам и инструкциям

Монгола. С ним мы периодически встречались на том же бревне в придорожных зарослях. Впрочем, со временем все ощутимо изменилось. Я уже почти не чувствовал себя офицером, выполняющим секретное задание. С каждым месяцем я все больше ощущал себя Ездоком — дерзким, хитрым, жестоким и жадным. Я больше не соблюдал прежней субординации при встречах с Монголом, а его инструкции порой выполнял по собственному усмотрению.

У него, конечно, были и другие агенты. Как-то на дороге меня окружили и заставили остановиться Байкеры. С ними у меня установился нейтралитет, порой переходящий в сотрудничество, хоть от них тоже можно было ждать чего угодно, особенно на пустынной трассе. А потому я просто выставил из окна автоматный ствол и дал короткую очередь в воздух. Они видели, что в воздух, но в ответ мое лобовое стекло изрешетили пули, лишь чудом не задев меня.

Я выскочил из машины и нажал на спусковой крючок, поливая противников веерными очередями, пока не опустел рожок. Я мгновенно сменил его и снова принялся стрелять. На дороге осталось несколько тел и опрокинутых мотоциклов. Остальные с ревом унеслись прочь.

Во время очередной встречи Монгол с ходу набросился на меня за тот инцидент. Он орал, что я превращаюсь в такого же бандита и убийцу, за которыми надо присматривать. В ответ я грубо выругался, посоветовал ему самому вести куртуазные беседы с налетчиками, встал с бревна и, не оборачиваясь, направился к своему джипу.

Монгол все же понимал, что я привык к жизни в Зоне, к ее законам и нравам.

Он понимал, что мне все труднее раздваиваться, чтобы выживать, оставаясь при этом офицером-разведчиком. Я уже и сам порой не соображал, кто я такой: его спецагент или вольный Ездок без намека на принципы и мораль.

Нет, принципы у меня, конечно, имелись, но совершенно иные, не те, которые годами прививала мне прежняя служба. Монгол был умный человек и не слишком давил на меня. Он не давил еще и потому, что я все чаще задавал ему вопросы, на которые у него не находилось ответов.