Реквием

Она опять поманила его. А затем, поднеся руку ко рту, послюнявила указательный палец через черную ткань покрывала и, медленно повернувшись, стала писать что-то пальцем на стене около арки. Изъеденный временем камень сыпался из-под пальца, как песок.

Она написала латинскую букву «D».

— Мне надо идти, — начал было Том. — Я…

Женщина продолжала выцарапывать буквы на стене, словно каменотес. Но все они, кроме «D», были Тому незнакомы, — возможно, она писала на арабском или на иврите. Запах специй становился невыносимым. Том попятился из переулка, уронив свой путеводитель, и быстро зашагал прочь.

Не прошло и минуты, как он вышел к Дамасским воротам. Остановившись, он прислонился к стене. Он тяжело дышал, и вдруг ему стало стыдно. Два маленьких мальчика проехали мимо на ослике, с любопытством разглядывая Тома.

При воспоминании о старухе желудок у него судорожно сжался. Чувствуя себя крайне нелепо, он прошел сквозь ворота. Людей, толпящихся здесь совсем недавно, больше не было видно. Лучи заходящего солнца растеклись по небу под низкой грядой облаков.

В номере гостиницы он сразу запер дверь и закрыл ставни. Сняв туфли, он лег на кровать. Сразу пришли мысли о Кейти, и он, не удержавшись, заплакал. Затем он уснул.

И тогда он услышал голос.

5

— Я пытаюсь рассказать тебе, что произошло, — сказала Кейти.

6

— Очень просто. Я уволился, и все тут.

— Но, месье… Быть учителем — это призвание. Это не пальто, которое можно то надевать, то снимать. Вы не перестаете быть учителем только оттого, что министерство образования больше не начисляет вам зарплату.

— Зовите меня Том.

— Разрешите все-таки спросить вас: почему вы оставили столь важную, престижную и неплохо оплачиваемую работу?

Том все больше убеждался, что Давид Фельдберг живет исключительно ради того, чтобы говорить. Он постоянно крутился на кухне в надежде, что подвернется собеседник. Он очень ловко переходил от безобидных замечаний о погоде к обсуждению серьезных проблем, и вы даже не сразу осознавали, что вас втянули в спор, все ходы в котором заранее рассчитаны. Возникало ощущение, что вы играете в триктрак и держите в руках стаканчик с костями. Существовали определенные рамки и определенные правила разговора. Не допускались расплывчатые фразы, все слова необходимо было тщательно подбирать, а всякое небрежное, случайно оброненное замечание подвергалось ожесточенной критике.

Этим утром Давид снова повстречался Тому в кухне — точнее, он ждал его там, делая вид, что тщательно моет посуду. Он тут же предложил Тому крепкий, хорошо заваренный кофе вместо бурды, обычно подаваемой в гостинице, и пригласил Тома позавтракать вместе с ним, для чего попросил его сходить и купить круассаны в ближайшем магазинчике. Том предложил сходить в магазин вместе, но Давид наотрез отказался выходить на улицу.

Когда Том вернулся, стол был уже накрыт. Во время завтрака старик с помощью хорошо отработанных приемов стал вытягивать из Тома информацию. Он выяснил, что жена Тома умерла, что ему тридцать пять лет, что он немного поездил по свету и внезапно бросил преподавательскую работу, но причин этого поступка раскрывать не собирался.

Том, в свою очередь, узнал, что Давид родился в Греции, жил в Париже, Лондоне и во французском Алжире и говорил, помимо языков всех этих стран, также на иврите и арабском. Скудный заработок, сказал Давид, он добывал переводами различных научных трудов.

— Ну, и каковы ваши первые впечатления от Священного города? — спросил Давид, переводя разговор на другую тему.

— Он разочаровал меня. — Том налил себе вторую чашку кофе.

— Отсюда можно сделать вывод, что поездка в Иерусалим имела для вас особое значение?

— То есть вы хотите спросить, христианин ли я? Да, христианин. Но я все время об этом забываю.

— А почему вы разочаровались?

— Куда бы я ни пошел, все старались меня обобрать. Христиане, мусульмане, евреи. Как сговорились.

— А что вы хотите? Разве не в этом городе ваш Бог изгонял менял из храма? С тех пор ничего не изменилось.

Том улыбнулся:

— Но я надеялся, что почувствую что-то особенное.

— И не почувствовали?

— Только сначала. Я вышел из самолета в очень большом воодушевлении. Но затем, вопреки ожиданиям, я так и не почувствовал, чтобы моя вера окрепла. Там, на улицах, все было как-то странно… Или она и не должна была окрепнуть?

— Вера? Вера, месье, — это мостик между нашей надеждой и нашей действительностью. Если его так легко разрушить, то из чего, спрашивается, он был построен?

— А вы верующий? Вы правоверный иудей? Давид, откинувшись в кресле, поднял указательный палец:

— Когда у меня хорошее настроение — да. Когда у меня есть хороший кофе, свежие булочки и приятный собеседник, вроде вас. А куда вы нацелились отправиться сегодня? — спросил Давид, убирая невидимую доску для игры в нарды.

Том рассказал ему о своей подруге Шерон и, сообщив ее адрес, спросил, еврейский ли это район.

— Разумеется. Арабы там не живут.

— Знаете — прошу прощения, конечно, — но я не всегда понимаю, еврей передо мной или араб. На улицах полно голубоглазых рыжих евреев и смуглых евреев с карими глазами. Но ведь евреи вроде бы отдельная, самостоятельная раса. Как это объяснить?

Давид только вскинул руки и закрыл глаза. По-видимому, это был один из запрещенных вопросов при игре в триктрак. Том сменил тему и рассказал о встрече со старухой-арабкой. Давид выслушал его с большим вниманием.

— Это было в христианском квартале?

— Не знаю. Может быть, я забрел и в арабский. Женщина-то была, я думаю, арабкой. Я испугался, приняв ее за какое-то привидение, но, возможно, она всего лишь хотела вытянуть из меня деньги, показав какую-то археологическую древность.

— Скорее всего, — согласился Давид.

Однако Том не собирался позволять Иерусалиму нагнать на него страх. Он еще толком и не видел его, ведь Старый город, представлявший собой настоящий лабиринт узких улочек площадью в квадратную милю, был напичкан археологическими и религиозными достопримечательностями. Он хотел нырнуть в его глубины и исследовать потайные уголки, ощутить себя в самой его сердцевине.

Кейти мечтала побывать здесь, но мечта ее так и не сбылась.

Может быть, этот город действительно хранит некий великий секрет? Крестоносцы считали Иерусалим центром мира, родиной трех религий, которые захлестнули весь земной шар, как волны морского прибоя; он был яблоком раздора с незапамятных времен и вплоть до настоящего момента. Он стоял, сотрясаемый столкновением Европейского, Африканского и Азиатского континентов. Европа и Африка были двумя широко расставленными ногами, а Азия — зубастыми челюстями исполинского Щелкунчика, пытавшегося расколоть горько-сладкий иерусалимский орех.

В этом месте все-таки было что-то почти осязаемо изливавшееся наружу. Это что-то просачивалось между камнями вековых зданий и стекало по водостокам старинных улиц. Оно струилось под ногами горожан, таилось в подвалах их домов. Только мертвые могли не почувствовать этого. Сама пыль города была живой, непрерывно воскресающей материей, как радиоактивное вещество, думал Том. Она приставала к подошвам сандалий, забивалась под ногти, втиралась в поры кожи, сушила горло и вызывала жажду.

Да, все это происходило здесь, но все то, что творилось у тебя перед глазами, не делало тебя лучше и не могло вернуть Кейти к жизни.

На этот раз он прошел в Старый город другим путем. Под его стенами расхаживали юноши и девушки в оливковой военной форме с перекинутыми через плечо автоматами. Такая масса военизированных, красивых, сильных, уверенных в себе девушек, хорошо вооруженных и недоступных, не могла оставить человека равнодушным. Это зрелище милитаризованной эмансипации одновременно устрашало его и как-то странно будоражило. Огнестрельное оружие в руках девушек усиливало их притягательность.

Сразу за Новыми воротами начинался христианский квартал. Том нашел в холле гостиницы еще одну карту и купил путеводитель. У храма Гроба Господня опять стояла очередь, да в придачу прибыла большая группа людей в инвалидных колясках.

Усевшись на каменных ступенях, он стал изучать путеводитель. Не прошло и десяти секунд, как появились два араба, желавшие стать его гидами.

— Убирайтесь! — крикнул он на них.

Да что такое с этим городом? Минуты нельзя пронести спокойно. Стоило остановиться, и к тебе тут же начинали приставать. Неподвижность была выражением слабости. Непрерывно перемещайся, или тебя засекут. Чтобы выжить, приходилось, подобно маленькой рыбке, постоянно увертываться от хищников, нападающих со всех сторон.

Он опять уткнулся в путеводитель и вычитал, что существуют сомнения относительно подлинного местонахождения Гроба Господня. В качестве альтернативного места распятия Христа и его воскресения указывался район к северу от Дамасских ворот. Вот уж чего он никак не ожидал, так это того, что храм Гроба Господня стоит не на своем месте. Он стал искать имена авторов путеводителя, предполагая, что это или евреи, или мусульмане, пытающиеся переписать историю христианства.

Место, где возведен храм, всегда находилось в пределах городской черты, гласил путеводитель, в то время как традиция требовала, чтобы распятие совершалось за стенами города. Он посмотрел на инвалидные коляски, которые выстроились в ряд, словно на старте скоростного заезда, и понадеялся в душе, что они собрались здесь все-таки не напрасно. Данное место, продолжала книжка, было выбрано Еленой, матерью византийского императора Константина, через три с половиной века после распятия Христа. Во время паломничества в Иерусалим она была разочарована тем, что великие святыни находятся в запустении, и построила этот храм.

Том захлопнул книжку и вошел в храм. Служители, как и накануне, подгоняли людей, стоявших в очереди к святыне, а затем выпроваживали их на улицу. С задней стороны паук-священник все так же бойко торговал пластмассовыми крестиками. Том вышел из храма.

Он хотел было посетить главную мечеть аль-Масджид аль-Акса, известную под названием Купол Скалы, но прочитал в путеводителе, что золото с купола было снято и переплавлено для уплаты долгов калифа, а купол покрыли латунным сплавом. От мечети он через мусульманский квартал снова направился к Дамасским воротам, пробираясь по узкому проходу между торговыми лотками, предлагавшими циновки из тростника, специи и экзотические фрукты. Как только он останавливался, чтобы рассмотреть что-нибудь, торговцы облепляли его со всех сторон. Спасаясь от них, он нырнул в тень под арку и оказался в тихом переулке. Переулок был ему знаком.

Именно здесь он встретился со старой арабской женщиной. В горле у него пересохло. В нескольких ярдах от него был тупик с аркой и той самой каменной стеной, на которой старуха царапала свои буквы. Том робко двинулся в сторону стены — ему было любопытно, что хотела сообщить та женщина.

Вокруг никого не было. С улицы едва слышно доносились голоса торговцев. Подойдя ближе к стене, он сразу ощутил запомнившийся ему пряный запах специй. Но никаких букв он не увидел. Это была гладкая бетонная стена, возведенная не раньше двадцати-тридцати лет назад. Не обнаружилось ни одного кирпича или камня, позаимствованного у древних времен. И неизвестно было, что женщина писала на стене, — следов не осталось.

Но он же ясно видел, как стена крошилась под ее пальцем, царапавшим на ней буквы!

У стены валялась карта, которую он в спешке уронил накануне. Он поднял ее. Карта была сложена точно так же, как он это сделал, выбирая дорогу к гостинице, но теперь поверх гостиницы красовалось овальное черное пятно.

Том поднес карту ближе к солнечному свету и увидел, что это отпечаток пальца — обыкновенное жирное пятно, как ему показалось.

Тихий голос проворковал что-то рядом с ним. Подняв голову, он увидел в переулке араба в национальном головном уборе, внимательно наблюдавшего за ним. Араб поцокал языком и опять что-то сказал. Это был пожилой дородный человек, и взгляд его был живым и многозначительным. Том стрелой вылетел из тупика и проскочил мимо араба в сторону уличной арки. Оторопев от его неожиданной прыти, араб крикнул ему вслед что-то непонятное.

Лишь оказавшись за Дамасскими воротами, Том остановился, чтобы рассмотреть карту как следует. Теперь, при ярком солнечном свете, он с изумлением убедился, что это было не простое пятно, оставленное грязным пальцем. Отпечаток пальца был виден ясно, но создавалось впечатление, что он выжжен на бумаге раскаленной рукой.

Том стал озираться, надеясь, что кто-нибудь в толпе объяснит ему, что это может значить, но туристы и торговцы не обращали на него внимания. Он взглянул на бастионы городской стены. Казалось, что древние каменные укрепления покрыты липкой влагой, словно вспотев под безжалостным иссушающим солнцем.

Том сунул карту в карман и отправился в обратный путь к гостинице.

7

— Я пытаюсь рассказать тебе, что случилось, но ты не слушаешь. Ты перестал слушать меня.

— Нет, не перестал. Я тебя слушаю.

— Перестал, — повторила Кейти. — Знаешь, как это тяжело? Когда что-то ускользает от тебя и ускользает так быстро. Знаешь, как это трудно? — Ее голос дрогнул. Ее голубые глаза покрывались льдом, оттаивали, снова замерзали и снова оттаивали. — Это тяжелая, изнурительная работа, вытягивающая все силы из самых глубин моего существа. Из глубин. Знаешь, как это трудно мне? Мне даже говорить с тобой больно. Слова приходится отыскивать на такой глубине, в такой бездне…

8

— Дело в том, что у меня агорафобия, — сказал Давид. — Уже давно я испытываю страх перед толпой на улицах, страх перед пространством.

Дав буквальный перевод термина, он весело улыбнулся и поддернул брюки. В ходе разговора брюки постепенно сползали от подмышек чуть ли не до колен.

— А когда вы выходили на улицу в последний раз? — поинтересовался Том.

— В День независимости в семьдесят восьмом году.

— Вы просидели здесь безвылазно пятнадцать лет?! И как только вам это удается?

Давид развел руками:

— Люди обычно добры.

Проведя утро в Старом городе, Том вернулся в гостиницу и решил поспать часок-другой. На июньском солнцепеке создавалось полное ощущение, что ты находишься в печи. Горячий воздух был пропитан пылью Старого и автомобильными выхлопами Нового города. Тем не менее хасиды, как и арабские женщины, ходили закутавшись в удушающие черные одежды. Очевидно, они предпочитали молча страдать, нежели пробуждать низменные чувства у встречных прохожих.

Проснувшись, он нашел Давида на кухне. Тот сосредоточенно изучал посеревший от времени экземпляр «Ридерс дайджест». Том рассказал, что видел в городе, ни словом не обмолвившись об обуглившемся пятне на карте. Вместо этого он упомянул развешенные в округе плакаты, ущемлявшие права женщин выбирать одежду.

Давида его слова, похоже, слегка задели.

— Когда в Риме… — начал он.

— Неужели во всех мужчинах этого города настолько бурлит неконтролируемая похоть, что женщина не может выставить даже локоть?

— «Заклинаю вас, дщери Иерусалимские: не будите и не тревожьте возлюбленного, доколе ему угодно».[9] — Давид поправил сползавшие с носа очки.

— Я помню Песнь песней. Но женщинам приходится вариться заживо, плотно закутавшись с ног до головы из-за того, что мужчины не могут спокойно смотреть на голый локоть или коленку. Это глупо!

Давид заметил, что тем не менее прогулка по улицам Старого города может доставить удовольствие.

— Люди добры, — повторил он, поправляя страницы, вываливавшиеся из «Ридерс дайджест». Затем он встал и прошаркал в свою комнату.

Том испугался, что ненароком обидел или огорчил чем-нибудь старика.

Поскольку наступал вечер и было относительно прохладно, Том решил прогуляться по Масличной горе до Гефсиманского сада. Чтобы успеть туда и обратно до темноты, надо было выйти немедленно. Однако вместо этого, повинуясь внезапному порыву, он сбегал в магазин и купил мороженое для себя и Давида. Но он не знал, в какой комнате Давид живет.

Том звонком вызвал молодого портье. Когда он спросил юношу в кудряшках и очках номер комнаты Давида, тот посмотрел на него с подозрением. Ему не хотелось выдавать Тому этот секрет. Мороженое между тем таяло.

— Господи боже мой, я же только хочу угостить его мороженым! — воскликнул Том.

Обращение к высшим силам возымело свое действие, и мальчик проводил Тома до двери. Том негромко постучал. Появившись на пороге комнаты, ее хозяин посмотрел на розовое мороженое, стекавшее по пальцам Тома, снял очки и прослезился. Затем он уселся в старое кресло с прорехами в обивке, из которых вылезал конский волос. Том, не дождавшись приглашения, вошел.

Все четыре стены занимали полки с книгами. С одной стороны была открыта дверь во вторую комнату, где Том заметил неубранную постель.

— Вот, это вам, — сказал Том, не зная, что еще сказать.

Давид взял себя в руки и промокнул глаза платком сомнительной чистоты.

— Приношу свои извинения, месье. Садитесь, пожалуйста. — Встав, он убрал кипу газет со стула с жесткой спинкой.

— Может, вы возьмете мороженое, пока оно совсем не растаяло?

— Да-да, конечно. — Он взял мороженое с такой осторожностью, словно боялся, что оно вот-вот превратится в бабочку. Наконец он лизнул стекающую волной массу, и Том вздохнул с облегчением. — Когда я увидел вас в дверях, вы напомнили мне одного человека. А вы ведь даже не похожи на него. Он был темноволосым, с более смуглой кожей, и глаза у него были карие, а вы голубоглазый. Все дело в мороженом, которым были испачканы ваши пальцы. C'est extraordinaire.[10] Что-то очень похожее в жесте… Тогда мы в последний раз были счастливы вместе.

— О ком вы говорите?

— О моем отце. Я уже давным-давно потерял его.

— А… как?

— В этом ужасном месте, в Бельзене.